Второстепенный

Спустя неделю с набережной пропало пианино. Предсказание музыканта было верным. Арсений все так же выходил в перерыв на безлюдную набережную, но, доходя до моста, Антона больше не встречал. Зато с момента, когда тот открыл портал в их чат стикером «асаламалейкум», минимум раз в день они обменивались свежими мемами, иногда цепляясь за тематику, чтобы сообщить факты о себе, по сути не содержащие ничего судьбоносного. Несмотря на внешнюю якобы бесполезность, мемы от едва знакомого пианиста с набережной скрашивали тяжелые дни акклиматизации на новом рабочем месте, припорашивая снова вернувшуюся в жизнь серую рутину блестками с фотографий Киркорова. Но вот на улице снова стоял понедельник, плашка с погодными условиями застыла на изображении «переменная облачность», а Арсений снова спешил в офис к восьми. Желательно было еще до начала рабочего дня успеть ухватить на перекус что-то из продуктового или булочной по дороге, так как при виде актуального списка задач даже у новенькой рыбки в этом болоте – Арсения – закрадывались подозрения, что положенному правилами обеденному перерыву на этот раз не бывать. Подходящий киоск, в ста метрах от офиса, с выстроившейся небольшой очередью возле, Арсений выцепил взглядом, еще находясь по другую сторону проспекта. Впрочем, часы на запястье считали, что он пока успевает. Выждав троих человек и вдоволь насмотревшись на бублики, ватрушки и «ле́та», а также наслушавшись справедливых причитаний бабки о вновь взлетевших ценах на яйца, менеджер наконец и сам оказался у окошка. – Добрый день! Что вам? Неожиданно знакомый голос. В полумраке киоска мелькнула шапка кудрей. Взгляд Арсения замер на одной точке, пока в мозгу пытались сработать шестеренки. Заметив его замешательство, продавец еле видно улыбнулся и продолжил, уже с задором. – Очень советую трубочки, только завезли. – Да… давайте. – тон, которым Антон предложил выпечку, помог Арсению отмереть, завершив идентификацию. – Тогда трубочку и… чай? – Черный, зеленый? – по ту сторону деловито завозились. – Черный. Полторы сахара, с горкой. – И все-таки ему не давал покоя вопрос: – И… что ты здесь делаешь?! Парень вздохнул. – Хочешь – дождись меня, я обслужу очередь и выйду. Арсений успел только кивнуть, потому что в следующую секунду вынужден был отойти, чтобы уступить место у окошка женщине с ребенком, неистово требующим пирожное. Он стоял, прислонившись к боковой стенке и тщательно пережевывал слоеное тесто, пока чай остывал на бордюре поодаль. Крем действительно оказался свежим, белок буквально таял на зубах. – Рано или поздно это должно было случиться. Шастун, захлопнув дверь черного входа, присоединился к нему со стаканчиком кофе. Под карнизиком притулились больше по привычке, нежели из надобности. Дождь застыл над городом в виде непроницаемо стального купола, будто раздумывая, обрушиться на жителей сейчас или же подождать до завтра. Какое-то время просто стояли. Арсений, выбросив салфетку от съеденной трубочки, сербал из стаканчика чай, Антон – американо. – Так все-таки… – …что я здесь делаю? – Он закусил губу, а затем быстро продолжил: – Работаю. Не видишь? – Но… У тебя разве не музыкальное образование? Пианист похлопал по карманам на фартуке, достал пачку «винстона». Закурил. Спустя несколько затяжек заговорил на выдохе. – Музыкальное. Сначала школа, потом училище по классу фортепиано. Все-таки окончил, с отличием… – Он немного подумал, а потом добавил: – Против воли матери и обстоятельств. – Почему тогда не работаешь по специальности? Шастун улыбнулся. Наверное, Арсений в своем любопытстве казался ему слишком наивным. – Не́где! Не то время в стране. У людей свои проблемы, им не до искусства. Он говорил без обиды или осуждения, наоборот – кажется, с абсолютным пониманием их и принятием своей невостребованности. Когда Арсений уже пожалел, что не зашел даже, а неосмотрительно и нагло впрыгнул на эту сплошь изрытую ямами и трещинами для собеседника территорию, пианист после долгой паузы неожиданно продолжил: – Сейчас все чаще думаю о том, что она была права. Ну выучился, и? Ради чего? Ради того, чтобы торговать сигаретами и кремовыми трубочками на углу Казакова? «…а в короткий обеденный перерыв сбега́ть к набережной под мост, чтобы отвести душу, играя Шопена или Чайковского», – про себя добавил Арсений. Но вслух ничего не ответил. А что тут скажешь? Обнять и плакать. Но они не вполне близки для этого, а если быть честным – не близки совсем. Может, именно поэтому Антон и счел возможным поделиться своей горечью: вроде и не смахивают на незнакомцев уже, останавливающих посреди улицы, чтобы спросить, какая едет до центра, – но и не друзья до гроба, с которыми можно себе позволить разрыдаться в плечо. Он ведь такой не один. Еще молодой, перспективный. Хотя, кто его знает – можно ли еще в контексте этого человека говорить о молодости? Молодость же не про возраст, а про желание. Которого будто бы совсем не осталось в этих застывших на сером проспекте глазах. Как же так?

***

В один из выходных от Шастуна пришло смс со странным содержанием. Он предлагал сходить в цирк, так как получил билеты от семейного друга, который в силу каких-то обстоятельств не сможет пойти на представление. Арсений подумал, что не горит желанием куда-либо тащиться к двенадцати утра в воскресенье. А еще, что это уж совсем какое-то ребячество. И ответил, что постарается подъехать вовремя.

*

Погода, как и весь последний месяц, была нелетная. Дождь то умолкал, то снова заводил свою унылую дробь по крышам маршруток. Арсений вывалился на тротуар, поспешно прячась в капюшоне плащевки. Навстречу ему уже спешили. Антон улыбался и протягивал руку, между делом ругая «этот дурацкий циклон». В двустворчатых дверях захватил поток людских тел. Пожилая женщина, похожая на Тортиллу в очках с толстыми стеклами, забрала и тут же вернула проверенные билеты, указав узловатым пальцем в сторону их сектора. Стоило им миновать тяжелые дубовые двери, как знакомый специфический запах наряду с ощущением прохлады заполнил все вокруг. Впечатляющего размера апартаменты с разбросанными по ним разномастными пятнами одежд – людьми, с сидушками стертого временем красного цвета, наконец, со сквозяще черной дырой купола. У Арсения в груди возникло странное чувство. Он давно отвык вот так пробираться сквозь уже занятые взрослыми и детьми ряды, стукаясь коленом о спинки кресел и извиняясь за задетую ручку, держащую игрушку. Внизу, у арены, работники цирка запускали самодельные бумеранги, пока клоун торговал связкой фигурных продолговатых шариков, а полосатый парашют уносил под потолок смельчаков дошкольного возраста. Антон быстро нашел их места, что говорило о нем то ли как о завсегдатае, то ли просто о человеке, неплохо в жизни ориентирующемся. Он ободряюще улыбнулся Арсению, заметив на его лице растерянность. Но Арсений забыл о всех мелочах, как и о том, что еще с минуту назад они его волновали, когда слева от нижних рядов заиграл оркестр и зажгли купол. Сразу после приветствия директора цирка в лунном луче света на арену вышли воздушные гимнасты. Оторвав зачарованный взгляд от их парящих под потолком подтянутых тел, Арсений обернулся на Антона. Тот смотрел номер, откинувшись на сиденье и выпростав ноги, ладони сложив на груди, готовый вот-вот захлопать. На лице его отображалось не меньшее благоговение. В промежутке между номерами выяснилось, что Антон с детства обожает клоунов. Арсений клоунов не любил и не понимал никогда их чувства юмора, но какие-то секунды спустя, к своему удивлению, при наличии то и дело взрывающегося хохотом человека по правую руку и сам проникся некоторыми шутками. Под конец мужчина с красным носом стал забрасывать большой надувной мяч в зал. Тот пошел по рукам. Вскоре играющий всеми цветами радуги шар летел в их сектор. Арсений счел своим долгом пригнуться, но краем глаза заметил, как в тот же момент Антон резко сел, выпростав к потолку руки. Уже спустя доли секунды справа раздался хлопок ладоней о резину, а Шастун с улыбкой до ушей протягивал ему пойманный мяч. Арсений не слышал Антона из-за стоящего гула голосов, но по губам различил «Давай!».

*

Площадь, ведущая к зданию цирка, была выложена гранитной плиткой, которая намокла под каплями утреннего дождя и теперь темнела, поблескивая лужами. За ее пределами – проезжая часть и все так же меланхолично сереющая набережная. По трассе оживленной вереницей мчали автомобили, отбрасывая разноцветные блики на влажное черное полотно асфальта. Из то и дело открывающихся и выпускающих зрителей дверей цирка доносились отголоски музыки. В воздухе пахло свежестью. А еще чем-то чистым, светлым и искренним.

***

Уже по привычке каждый день Арсений исправно начинал с небольшого киоска на углу Казакова. Обычно им с Шастуном удавалось перекинуться парой слов, прежде чем приступить каждый к своим обязанностям. И, возможно, продолжить разговор уже в переписке, в минуты арсеньевского тайм-аута между разговором с клиенткой, выражающей недовольство некачественными бочонками в на днях полученном на почте «лото» и процессом наполнения сайта. Он все понимает и сам бы, наверное, на ее месте взбесился, будь хоть сколько-то неравнодушен к настолкам, но козел отпущения, рожденный, дабы выслушивать получасовой матерный монолог, не только он, в самом-то деле. По-хорошему вообще не он. Антон поддержал Арсения в его праве на презумпцию невиновности, тем не менее подтвердив, что это очень неприятно – у него был такой опыт с нардами однажды. Арсений больше для себя заметил, что никогда не играл в нарды и даже не припомнит, как они выглядят. Но Антон сказал, что ничего сложного в них нет и он не против как-нибудь встретиться, чтобы на практике продемонстрировать правила. Арсений предложил заскочить к нему в пятницу после работы. А получив ответ, следующим сообщением отправил адрес.

***

Антон согласился, чтобы через несколько дней, вслед за открывшим хозяином миновав коридор хрущевки, увидеть его пристанище в вечернем полумраке во всей красе. Скромный кухонный гарнитур, столик с двумя табуретами, напротив – одноместная кровать, тумба и громоздкий телевизор на ней, за ненадобностью повернутый к стене. Шеффлера в большом белом горшке, украшающая угол. Болотного цвета тюль на окне с выходом на канонично заставленный хламом балкон. Шастун ступал по линолеуму в направлении кухонной зоны, осматривая помещение. – Прости, тапочек нет. Как переехал, до сих пор не удосужился купить. – У тебя не холодно. Лукавил. Горсовет как мог оттягивал начало отопительного сезона в этом году. Впрочем, как и в любом другом. Пианист опустил пакет с нардами на край стола. – Руки можно помыть здесь. – Арсений указал на встроенную мойку с парой откисающих чашек на дне. – По чаю? – А может, и по чаю. Парень клацнул кнопку на электрическом чайнике. Чашки стояли на столе уже очищенные и вымытые, когда прозвучал сигнал. Дважды залив пакетик, Арсений обе подвинул гостю. – Посахари и мне, пожалуйста. – И пояснил на приподнявшиеся в недоумении брови: – Тогда, в киоске, ты угадал очень хорошо. – Я всего лишь постарался положить столько, сколько ты указал. Хотя, в общем-то. – Принимая в руки сахарницу, Шастун улыбнулся. – Мог бы формулировать дозировку и понятнее. – Не мог. Я сам сколько лет пью, столько мучаюсь – то недостаточно сладко, то уже борщ. Это заставило Антона рассмеяться. – Странный ты, Арсений. – Все еще с улыбкой. – Души в чае не чаешь, а посахарить не умеешь. Пар, поднимающийся от чашек из-за разницы температур, еще более явно светился в сумраке. Они неспешно сербали чай, думая каждый о своем. Арсений поглядывал на фонарь за окном, Антон гипнотизировал чаинки. – Для китайцев, наверное, то, что пьем мы, – сущее плацебо. В чашках осталось всего ничего. Менеджер ушел вглубь квартиры, чтобы включить свет, – выключатель электрики посчитали ироничным сделать лишь в одной части комнаты. Шастун обернулся на табурете, когда все озарилось светом. Одной из стен, к его удивлению, оказался до этого не замеченный им шкаф. За одной из дверок которого выглядывало что-то черное. Похожее на чехол от… Антон прищурился. Гитара. – Ты играешь?! Арсений чувствовал себя застанным врасплох. Он, уже почти вернувшийся на прежнее место, оглянулся, пытаясь понять, что его погубило. Ну конечно. Дверь шкафа-купе не выдержала набитых внутрь вещей, снова отъехала в сторону, обнажив спрятанный гриф. – Да. – А лицо, несмотря пережитый инфаркт внутри, осталось непроницаемым. – Так, для себя. – Сыграешь что-нибудь? Антон, кажется, совсем не понял его настроения по поводу. Вопрос вроде был задан с надеждой, а вроде и не предполагал отрицательного ответа. Арсением, всем его существом, овладела робость. Он был самоучкой и всем, кто из случайно пролетевших фраз узнавал о его увлечении, говорил, что играет – так, для души. Не упоминал только, что для спасения этой самой души. В те самые дни, когда появлялось понимание, что хуже быть не может, – снимал старушку со стены, начинал играть первое, что придет на ум. А дальше уж – рвать струны или перебирать пальцами со сквозящей между срок нежностью – решать было не ему. Уж точно не рукам. Менеджер никогда не играл для кого-то намеренно. Раньше краем уха слушала семья, и того только, что приходилось в одном котле вариться. Теперь же, спустя много лет, аккорды суждено было слышать лишь стенам его очередного жилища. Но, сев у стола напротив и водрузив гитару на колени, он не мог себе позволить и секунды промедления. Арсений вдарил по струнам. И еще раз. И еще. Быстро, резко и жестко. Наперекор. Назло. Страху, волнению, неуверенности. Он играл вступление, не поднимая взгляда от пальцев, будто не знал мелодию наизусть. Но это было всего лишь нежелание видеть чужие глаза, и в них – себя со стороны. На куплете Арсений на мгновение оторвался от струн да ладов, думая, что ему показалось. Но его взгляд встретился с взглядом Антона, а губы Шастуна – шевелились. Он узнал песню. Пианист пел, едва ли перекрывая гитарный бой. …прорежь мою грудь, посмотри мне внутрь Ты увидишь, там всё горит огнем. А встретившись взглядом с Арсением и нечто одному ему понятное в синих глазах прочитав, дальше уже не стеснялся на полную. Через день будет поздно, через час будет поздно Через миг будет уже не встать Если к дверям не подходят ключи Вышиби двери плечом Два голоса слились в один. Мама, мы все тяжело больны Мама, я знаю, мы все сошли с ума Но протяжное «а» прозвучало не совсем так, как ожидалось. Антон дернулся от неожиданности, услышав громко и отчетливо «мяу» из-под стола, совсем рядом. Пианист поднял скатерть: на полу у его ноги сидела, устремив вверх взгляд больших бездонных глаз, невесть откуда взявшаяся кошка. Оборвавший игру Арсений не успел ничего сказать. Кошка обнюхала чужой носок, ещё раз пристально посмотрела на его хозяина – а затем в мгновение ока оказалась на обтянутых джинсами коленях. – Знакомься, – голос наконец-то решившего как-либо прокомментировать ситуацию менеджера заставил Шастуна оторвать взгляд от незваного пришельца. – Это Тучка. И она у меня музыкальная кошка. – Улыбнулся Арсений не без гордости. – Ты не говорил, что приехал не один. – Антон, нерешительно улыбнувшись, на пробу аккуратно провел ладонью по недлинной шерсти. – Забыл, – честно признался тот. А, почесав затылок, добавил: – Чем жалостливее мотив, тем больше подпевает. Но настрой был потерян. Антон отошел от испуга и совсем поплыл, глядя на (и гладя) ушастое создание, не понимающее, почему музыка прекратилась. Обстановка была благополучно разряжена, и Арсений с лёгкой душой продолжил играть что-то новое. Шастун пел с широкой улыбкой на губах. Тучка стабильно исполняла свою партию в конце каждой строки. Когда умы увлеченных посетила мысль о том, что пора бы заканчивать музыкальный вечер, стрелки на часах уже близились к барабанным палочкам. Арсений наотрез отказался отпускать пианиста добираться по темноте до другого района и уступил кровать. Себе же постелил на раскладушке, найденной во все том же шкафу и, очевидно, забытой здесь прошлыми жильцами. – Я выбрал не самую известную песню «Кино». Уже погасив свет, лёжа и глядя в потолок, Арсений то ли констатировал, то ли спросил в пустоту. Но, к его удивлению, почти сразу с кровати донесся приглушенный ответ. – Что же, ты думаешь, в моей жизни не было периода увлечения русским роком? – Честно? – Менеджер порезал на постели, перевернулся на бок, подперев голову рукой. – Не очень вяжется с человеком, связавшим свою жизнь с фортепиано. – Вот как! А я всегда хотел рок-группу. Клавиши тоже нужны, – упрекнули досадливо. – А сейчас – хотел бы? В комнате на несколько мгновений повисла пауза. – Это предложение? Арсений ненадолго задумался. – День города в следующем месяце. Я слышал, будет концерт, по ту сторону моста, в парке Шевченка. Для людей под мостом отправная точка. Можно было б встать… я с гитарой, ты у пианино… – Господи, Попов, что ты делаешь. – Ты... хотел бы? Он не верил, что эти слова слетают с его губ и ничьих других. И тут же успокаивал себя тем, что не для себя, но ради Шастуна последствия согласия как-то переживет. Потому что иначе Антон не поймет, как ему это нужно. – Пианино больше нет. Снова его вынесут поздней весной, либо уже летом, – отвечал тот будто из прострации. Непонятно, что овладело Арсением в большей степени в этот момент – разочарование или облегчение. – Точно ведь... Совсем об этом не подумал. – Когда-то был у меня синтезатор, – добавил Антон скороговоркой. – Но, кажется, теперь он даже не на антресолях… Отдал кому-то из друзей. На этом тема оборвалась.

***

Что-то сломалось в ту ночь в путаном алгоритме арсеньевской жизни. Открывая холодильник следующим утром, он поймал себя на мысли, что ему не тяжело двигаться. Да, как бы странно это ни звучало даже в собственной голове, он не мог не признать, что совсем не прилагает сверхусилий, да и просто усилий, для того, чтобы шевелить конечностями, – вплоть до наоборот. Руки Арсения двигались в любых направлениях, словно с самого рождения он существовал на шарнирах. О недавнем пребывании в стране грез свидетельствовали лишь более тяжелые и слипающиеся, чем в середине любого дня, веки. А еще ему ничего сегодня не снилось. Возможно, потому, что не было привычно давящего на мозг вороха мыслей? Они ведь все улетели вместе с аккордами песен. И, наконец, больше не были достоянием только его головы. – Доброе утро. Как спалось? – Заметив вплывшего на территорию кухни человека со взрывом на макаронной фабрике вместо прически, менеджер прервал внутренний монолог. – На таком-то ложе? – Шастун, закрыв рот рукой, подавил зевок. – Стесняюсь спросить, как тебе – на дуршлаге, где ты себя добровольно поместил. – Сном праведных. – Менеджер отвернулся, скрывая улыбку. В следующую секунду стол завибрировал под мобильным. Арсений взял телефон. На экране блокировки отобразилось нейтральное и емкое «мама». – Да. Привет. Что случилось? – Он зажал гаджет между плечом и ухом и открыл холодильник, чтобы достать несколько яиц. Когда он услышал «пс!» и обернулся, Антон пантомимой изобразил процесс курения, нарисовав вопросительный знак в конце. Арсений рассеянно кивнул, продолжая попытки вникнуть в суть слов на том конце трубки. – Почему… можешь. – И под нос себе, чтобы не было слышно: – Наверное… Весь его вид излучал неуверенность. Менеджер выключил конфорку с гревшейся на ней сковородой и направился куда-то в сторону ванной комнаты. – Да как обычно… Работаю. Да, все так же менеджером, – последнее, что слышал Антон. Арсений скрылся за дверью. Светало. Где-то в конце квартала после ночи медленно и тяжело поднималось солнце. Его длинные руки-лучи подсвечивали серые многоэтажки, бликуя оранжевым в окнах. Антон приоткрыл окно. Стало слышно, как у торгового центра под домом идет разгрузка фуры. Когда менеджер вернулся на кухню, пианист сидел у окна, рисуя зигзаги на горке пепла в пиалке. – Очень странно... – Он впервые делился с кем-то впечатлением от разговора с мамой, причем сразу после него, но сейчас «мысли вслух» казались неплохим выходом из ситуации, которая все равно вызывала у него только непонимание. – Она позвонила «просто так». Последний раз мы общались полгода назад. И тот – в день рождения. Я поздравил ее в смс… – Я думаю, это нормально. Ей тебя не хватает. Арсений вновь выкрутил конфорку, вбил на сковороду яйца и повернулся к Шастуну передом, к плите задом, с выражением человека, который думает, что ослышался. – Ну, да. – Пианист глубоко вздохнул. – Ты себя поставь на ее место. Был себе маленький мальчик, жил-поживал у мамы под крылышком. А потом уехал – и не звонит, и не приезжает. Антон потянулся за пачкой, чтобы выудить новую сигарету. – Странно просто... Не думал никогда, что... меня может не хватать. – На какое-то время менеджер будто выпал из реальности. Расфокусированным взглядом он искал что-то в окне, но Шастун знал – там только без единого облачка небо, обретающее цвет. – Да нет, бред какой-то. Арсений отвис, нарочито радостно улыбнулся и развернулся к кухонному гарнитуру. Самое время было посолить яичницу. Однако, какой бы ни была защитная реакция, по отсутствующему выражению лица Арсения, его молчаливости, Антон понял, что заставил задуматься. – А ты? Никогда не скучал – по ней, по дому? Он решил предпринять еще одну попытку, вопрошая обтянутую иссиня-серой футболкой спину. – У меня дом там, где кошка. Я куда кошку поставлю, там и дом. – Ответ не заставил себя ждать. – Да, Туча? Кс-кс-кс! Кошка с радостным «мяу» появилась – снова из ниоткуда – и вмиг прискакала к открывшему холодильник хозяину, виляя хвостом. Антон как через стекло наблюдал за действиями Арсения, склонившегося над кормушкой. Он продолжал что-то говорить, приглаживая шерсть на ушастой макушке, гостю или кошке, или гостю о кошке. Но Антон видел только улыбку, пропитанную грустью.

***

За что тебя должны любить? Слова, оброненные матерью в порыве далеко и давно, но навсегда въевшиеся в него и покрывшие коркой сердце. Ему честно хотелось верить в бескорыстность любви, но ростки надежды каждый раз так неосторожно обрубали. Может быть, у них с отцом любви никогда и не было? Ведь если бы была, ему бы тоже перепала хоть капля. Хоть крупица. В детстве все внимание на себя забирал брат, стабильно отстающий по учебе. Арсению не нужно было помогать. Арсений и так учился хорошо. Его никогда не хвалили за табель без единой четверки. Не говорили «верим в тебя», отпуская поступать в чужой город. Арсению на давали понять, что он по-настоящему нужен. А уже немногим позже сама идея получения любви от этих людей просто претила. И вот, после всех тех лет он должен как-то вписать в образовавшуюся систему координат, каково это «скучать» по нему? Да он на полном серьезе не считает, что относительно него могут испытывать это чувство. Что его отсутствие в принципе может как-то на людях сказываться. Это же неоднократно подтверждали появившиеся во взрослом возрасте, но неизменно скоро разрывающиеся отношения. Измеряя по градусной шкале, есть он – нолик; может быть, пару градусов сверху у особо близких друзей. Нет его – та же ровная, ничего не значащая середина. Никто не нуждается в таком обществе настолько, чтобы его искать. Никому нет до него дела и даже мысли в его отсутствие. В случае чего его не жалко. А ничего этого не знающий Антон утверждает, что по нему соскучилась семья.

***

Пианист стоял в вечернем полумраке своей комнаты, склонив голову и замерев взглядом на столе. Перед ним лежал синтезатор. Шастун провел пальцем по гравировке бренда. Подушечка собрала слой пыли. Антон зажмурился. Вот что́ он говорил Арсению?! Случайно задев больную мозоль в одной из ночных переписок. Когда после полуночи будто стирается грань допустимой откровенности, заставляя наговорить лишнего. Но и наконец раскрыть хоть долю тех переживаний, какими нельзя было делиться ни с друзьями, ни с родней из-за стыда перед ними же. Не оправдав и без того хрустального доверия, заставить себя принять реальность и забыть о музыке. Но все равно не вынести жизни «без», даже этого, такого простого условия сделки с самим собой не вынести. Вернуться, растянуться на двух стульях, в попытках обмануть свое нутро, заменив способ жизни дозированной зависимостью от игры. Его слова. – Стараюсь, когда играю, не думать о том, как могло бы быть. И это не так сложно, как казалось. Когда я играю, есть только клавиши, которые я чувствую, пальцы, которыми я чувствую... и музыка. Было действительно легко не возвращаться, пока это была любительская игра на пианино, выставленном в общественном месте для любопытных прохожих. А теперь? Когда скелет из его шкафа спустя годы не разложился, остался таким же пятиоктавным, напоминающим о давно запечатанном в сознании прошлом и так и не состоявшемся будущем? Что он будет делать? Не выдержав внутричерепного насилия, в попытке хоть как-то прервать обвиняющий монолог, пыльный палец упал на одну из нот высоких октав. Комнату заполнил писклявый отзвук. Антон открыл глаза. Ля. Плохо. Такая же жалкая и плаксивая, как сейчас его внутреннее «я». Одной ноте ведь одиноко, правда, Антон? Аккорд в левой. И смена созвучия… Музыкант заиграл импровизацию, сгорбившись над инструментом. С каждым новым аккордом, с каждым новым витком игры, вопреки неудобному положению, морщинки на лбу разглаживались; позже на устах появилась несмелая улыбка. В голове промелькнула мысль, что неплохо бы открыть окно. У него так душно. Пианист поставил «точку» в мелодии, подскочил к окну, чтобы открыть его на проветривание. И найти на подоконнике мобильник – в котором номер, заглавный в списке контактов – не оставляя себе шанса передумать. Шастун нажал на трубку и шагнул обратно к синтезатору. Гудки, не закончившиеся ни на третьем, ни на пятом, все же оставили шанс. Но он не воспользовался. – Алло? Пианист подобрал «але-але» на клавиатуре, что заставило его самого беззвучно рассмеяться, а потом расслабленно выдохнуть. – Я согласен. – На том конце провода молчали, и Антону пришлось продолжить. – Я нашел синтезатор. Внутри он все еще жутко нервничал. Но теперь это была нервная радость.

***

Пришел ноябрь. Стемнело рано. Этот вечер настал. Совершенно темный и спокойный, даже в воздухе. Впервые за последние дни не было холодного буйного ветра, уносящего последние листья. Набережная дышала водной гладью. Разноцветные блики, бросаемые огнями города, рябили на поверхности, скрывая черную глубину. Около заборчика устроились два уличных музыканта. По крайней мере, таковыми они представали для горожан, гуляющих тут. Один длинный, почти полностью скрывшийся в пуховике со стоячим воротником; только шапка кудрявых волос торчала над ним. Другой – в укороченной куртке, но обмотанный безразмерным полосатым шарфом, концы которого, еще когда все начиналось, были отброшены за спину, чтобы не мешать гитаре. Голуби то и дело перелетали с места на место, сбегая из-под ботинок прохожих. И из-под носа пышнохвостой кошки, что расхаживала тут же, ко всему на новом месте принюхиваясь. Старинные фонари подсвечивали воздух, выдыхаемый людьми на словах про любовь, свободу и другое вечное. Радужноволосая и длинношарфая молодежь замкнула музыкантов в полукруг. Песни узнавались с первых аккордов. Руки прыгали в воздухе над толпой. Танцевали дети, и приплясывали старики.

*

Ближе к полуночи последние желающие покивать в такт Максу Коржу, Нойзу и Цою оставили набережную, отправившись по мосту на официальное торжество. Арсений заканчивал складывать немногочисленную аппаратуру. Антон, облокотившись на ограду, смотрел вслед уходящим. – Хочешь туда? Менеджер тихонько присоединился, проследив за взглядом пианиста. Скрытая под воротником голова помотала из стороны в сторону. Отдельные завитки прядей качнулись, чтобы через миг вернуться на прежнее место. На набережной они остались совсем одни. Не нужно было задерживать дыхание, чтобы услышать плеск волн. – Спасибо тебе. Арсений повернулся к утонувшему в тени профилю. Невозможно было разглядеть эмоцию, с которой Антон говорил, но, кажется, он даже улыбался. – За что? – Повел плечами. – Как? Я бы никогда не решился снова. Сам… На том берегу в воздух взмыли салюты. Менеджер не знал, что творится у Антона в голове. Более того, нельзя сказать, чтобы он был уверен в том, что сейчас в его собственной. Одно среди навалившихся событий, звуков, эмоций и мыслей было ясно: это далеко не все. Это только начало. Будто бы вспомнив что-то важное, пианист вдруг повернулся к нему. – Ты же понял, что никакого товарища нет? Арсений молча кивнул. С этим человеком он не чувствовал себя неловко, не развивая диалог. Но именно сейчас одна мысль подмывала изнутри. При всей своей ненавязчивости и даже некоторой замкнутости, Антон умел побуждать на ответную откровенность, даже не подозревая об этом своем качестве. – Я очень удивился, когда ты написал мне в тот вечер. – Почему? Арсений готов был на что угодно спорить: сейчас на этом лице неподдельное удивление. Он пожал плечами. Знал ответ, но с чего вдруг он должен во всем признаваться. – Да и сейчас… не могу – все жду подвоха. Жду, когда ты уйдешь. – С чего бы это мне? – и снова. – Хорошие люди в моей жизни никогда не задерживались надолго. Антон вздохнул. – Значит, не такие уж они были хорошие.