Дело не в этом

— Твой папа оторвёт мне башку. Я расстёгиваю твои штаны, и пряжка ремня выскальзывает из рук. Ты откидываешь голову назад слишком резко, стукаясь затылком об дверь. Твои руки на моей шее, и ты целуешь меня, пьяно, мокро, пока я расстёгиваю все твои бесконечные пуговицы. Мажу губами по открытой шее, втискиваю колено между твоих бёдер и чувствую, как ты выгибаешься, как выдыхаешь и снова бьёшься об дверь затылком.  К кровати тебя нужно почти тащить, потому что ты путаешься в ногах и наваливаешься на меня — а ты выше на пол головы и ужасно тяжёлый. Но я не жалуюсь, мы валимся на кровать, не застеленную ещё с прошлого раза, и я стаскиваю с тебя джинсы.  — А потом и тебе оторвёт.  Я знаю, что ты почти не понимаешь того, что я тебе говорю. Ты снова лезешь целоваться, твои губы влажные, мягкие-мягкие и сладкие, потому что ты пользуешься бальзамом, клубничным или каким-то ещё.  Ты обхватываешь меня ногами за талию. Ты отвратительно пьян. Глаза — большие, карие, жадные — ты почти меня не видишь. Открытый род влажно блестит. Просто мерзость.  Ты снимаешь с меня футболку, и я наконец всем телом чувствую тебя под собой. Ты горишь и извиваешься, и вздыхаешь, и скулишь, и трёшься об меня, и это так отвратительно, что просто ахуенно. — Анатоль… — шепчу я в самое ухо, проводя языком по красивой раковине, кусая за мочку, губами по линии челюсти, к нежной коже на шее. Твой запах — этот мерзкий парфюм, какая-то приторная хуйня, я дышу им, хочу в нём захлебнуться, веду носом по шее, зарываюсь в волосы, пока ты руками бездумно липнешь к моему телу, лапаешь везде, где только можно. И сам весь таешь в моих руках. Вспомнишь ли ты наутро хоть что-нибудь? 

***

Я всегда просыпаюсь первым. И в этот раз тоже: за окном брезжит очередной пасмурный петербургский день, а я сижу на кровати и смотрю на тебя. Слышно, как по проспекту за окном проезжают машины. Ты спишь, подтянув колени к груди, и улыбаешься во сне. На шее, на ключицах распустились тёмные пятна засосов. Какая-нибудь самая твоя настойчивая поклонница обязательно спросит. Каждый из бесчисленных знакомых сочтёт своим долгом отпустить идиотскую шутку. Ты будешь глупо улыбаться, что-то невпопад отвечать — но ни капли не покраснеешь. Я знаю, что тебе это нравится. Что ты это любишь.  Любишь, когда я беру над тобой верх. Когда прижимаю тебя к стене, или к постели, к твоей маленькой кровати в нашей квартире, где на окнах тёмные шторы и повсюду разбросаны твои вещи. Когда кусаю твои плечи и до синяков сжимаю бёдра, когда что-то слащаво-тупое шепчу тебе на ухо, пока ты дрожишь и выдыхаешь, и стонешь нежно и тихо. Любишь, когда жёстко, и резко, и хорошо до искр перед глазами. Когда от удовольствия кружится голова и становится трудно дышать. Когда у нас у обоих мутится рассудок. Но дело не в этом. Я смотрю, как ты спишь. Как твои кудрявые, золотистые волосы освещаются лучами ненадолго выглянувшего солнца. Ты любишь сладкое, как ребёнок. Шоколадные конфеты, эклеры, мармелад и даже долбанные киндеры. На первом этаже нашего дома кондитерская, и иногда я приношу тебе оттуда клубнику в шоколаде или какое-нибудь пирожное, и ты съедаешь его, облизывая кончики пальцев. Потом мы идём гулять, потому что делать нам больше нечего. В первой попавшейся кофейне, крохотной и дорогой, ты покупаешь себе кофе со сливками, четырьмя пакетиками сахара и самым приторным сиропом, какой тебе только предложит улыбающийся бариста. Я заказываю эспрессо, или отвратительный фильтр, или что угодно, по вкусу и цвету как можно больше напоминающее нефть. Я ненавижу крепкий кофе, но пью его почти залпом, запрокидывая голову. Сердце болезненно сжимается, где-то в желудке замирает короткий ужас. Я сравниваю эти ощущения с теми, что иногда испытываю рядом с тобой. Ты делаешь страшные глаза, спрашивая, как я могу такое пить, и слизываешь с губ кофейную пенку. Я тушу в полупустом стаканчике окурок. Пепел шипит, растворяясь на дне. Ты любишь болтать, ты без конца что-то рассказываешь, ты можешь говорить несколько часов почти без остановки. Пока мы идём рядом, ты перескакиваешь с темы на тему, громко рассуждаешь о каких-то абсурдных вещах, а я всё слушаю твои истории, некоторые уже по пятому кругу. Замолкаешь, чтобы глотнуть своего приторного кофе. Я курю сигарету за сигаретой. Вокруг нас дождливый весенний Петербург, весь мокрый и блестящий. Ты громко смеёшься и тянешь меня за руку, и люди оборачиваются на нас. Когда мы переходим по мосту через Мойку, ты останавливаешься и просто стоишь, смотря в воду. Я облокачиваюсь спиной о перила и смотрю в другую сторону, на серое небо, плачущее, вечно затянутое облаками. — Ты веришь в прошлую жизнь? Я смотрю на тебя. Ты абсолютно серьёзен. Я хочу пошутить — и не могу. Видимо, это отражается на моём лице, потому что ты улыбаешься. — Мне кажется, что мы с тобой в прошлой жизни были знакомы. Только не смейся, а? И жили где-то вон там, — ты указываешь на одно из верхних окон огромного старинного особняка, стоящего на набережной, — потому что мы всё время приходим на этот мост, когда гуляем, постоянно. — Я думал, ты специально меня сюда приводишь. — Нет! Это так случайно каждый раз получается! Скажи, странно, а? Ты смотришь мне в глаза так просто и серьёзно, что я на миг тебе верю. Даже начинаю представлять себе её, нашу прошлую жизнь, и на ум почему-то приходят какие-то белые рубашки, зелёные, похожие на старые военные мундиры, куртки, свечи, бутылки и огромное раскрытое окно. Ты смеёшься, запрокидывая голову, и наваждение рассеивается. Я поворачиваюсь и смотрю на реку. Вода тёмная и мутная, как всегда. Волны глянцево блестят. — Любишь ты всякую хрень выдумывать. Пойдём уже, холодно. Ты ещё пару секунд глядишь в воду и на то окно, а потом бежишь за мной, смеясь чему-то своему. Ты любишь болтать. Я бы не сказал, что мне это нравится, но это меня не раздражает. Иногда, когда я всё-таки ловлю нить разговора, бывает даже интересно. Ты говоришь, что я прекрасный слушатель. Но дело не в этом.

***

Летом только под вечер становится возможно нормально дышать. На город опускаются мягкие тёплые сумерки, и ты тащишь меня развлекаться. Наслаждаться жизнью. Или как ещё ты это называешь.  Ты любишь клубы, обожаешь эти крохотные бары на Рубинштейна, где никогда нет мест, и сидеть приходится друг у друга чуть не на голове. Тебя все знают, и два места за барной стойкой для нас всегда свободны, но ты всё равно пользуешься теснотой, чтобы придвинуться ко мне как можно ближе, прижаться бедром к бедру. А ведь это ты ещё даже не пьян.  Ты пьёшь свои сладкие коктейли, один за одним, а я думаю, я ли тебя так испортил, или это ты сам. Черты твоего лица искажаются в свете неоновых ламп, а глаза кажутся ещё больше, ещё темнее. И почему в барах всегда такое уёбищное освещение? Либо две ублюдских лампочки под потолком, либо вырвиглазный неон, либо сплошная темень с редкими проблесками чего-то красного, не дающая нормально различать цвета и очертания. Как в бреду.  Ты спрашиваешь, почему я ничего не пью, при этом умудряясь одновременно с кем-то болтать и сжимать под столом моё колено. Я заказываю себе водки.  Я не знаю, почему, но я не пьянею почти никогда. Сколько бы я ни выпил, у меня никогда не получается по-настоящему нахуяриться, окончательно забыться. Я не знаю, хорошо это или плохо, потому что, просыпаясь наутро, я помню каждую деталь.  А ты… Ты как будто становишься другим. Мягким, податливым, смешливым и даже каким-то нежным. Прижимаешься ко мне, уже не стесняясь, очаровательно улыбаешься и смотришь на меня своими глазами-сердечками, огромными, красивыми.  Вокруг нас звенят бокалы и рюмки, толкаются, смеются, перекрикивают друг друга люди и громко играет эта идиотская музыка, а я наклоняюсь к тебе и говорю: — Ты такой красивый, Анатоль.  И у меня почти замирает сердце. Но ты не слышишь. Или не понимаешь. Когда ты напиваешься, ты становишься ещё более приторным. Чувствительным и доверчивым. А я пользуюсь этим. Потому что знаю, что тебе это нравится, что ты это любишь. Потому что тебя всё устраивает — и меня, конечно, тоже. Ты сам заталкиваешь меня в туалет — крохотную и тоже полутёмную комнатку. Едва я успеваю закрыть дверь на щеколду, как ты хватаешь меня за ворот футболки и целуешь, сразу жадно и настойчиво, проталкивая язык в мой рот, облизывая мои губы и выдыхая так влажно и прерывисто, что у меня у самого замирает дыхание и внизу живота тянет почти болезненно. Я прижимаю тебя к себе, ближе, крепче, руками залезаю под рубашку — и что у тебя за страсть к этим рубашкам — глажу тебя по бокам, по спине, всего горячего и дрожащего. Ты чуть сбавляешь напор, зарываясь пальцами мне в волосы на затылке, мажешь губами по губам, почти хнычешь и стонешь на грани слышимости. Потом вдруг отрываешься и смотришь на меня со странной улыбкой, и зрачки у тебя огромные, расширенные, как от наркоты. И опускаешься на колени. Ты проводишь руками по моим бёдрам, путаешься в молнии на штанах, а я смотрю на тебя снизу вверх, на твои волосы, мягкие  и золотистые в свете единственной лампочки, висящей на проводе в ореоле обсыпавшейся штукатурки. Пол выложен разноцветным кафелем, кое-где оббитым и покоцанным, а ты стоишь на нём на коленях прямо в своих дорогущих брюках. Своими красивыми, изящными, ухоженными руками стягиваешь мои джинсы вместе с бельём, а дальше — дальше у меня мутится в голове.  Зарывшись рукой в твои золотистые волосы, я толкаюсь в твой рот, и вдруг, впервые за очень долгое время, чувствую себя таким пьяным. Таким лёгким и тяжёлым одновременно. И ни думаю ни о чём, кроме того, как жарко, как влажно, как тепло и тесно, как ахуительно, как блядски хорошо. И не то чтобы ты делал это как-то особенно виртуозно. Ты давишься, и всхлипываешь, и задеваешь меня зубами, но сам факт, само осознание того, что в этом ёбаном баре, в этом тесном туалете, ты, ты, ты делаешь со мной всё это, ты цепляешься пальцами за мои бёдра, ты облизываешь меня, и скулишь, и причмокиваешь, ты, блять, отсасываешь мне, само это доводит меня почти до исступления. Я притягиваю тебя ближе, толкаюсь глубже, зову тебя по имени и прошу не останавливаться. В дверь кто-то стучит, а мне плевать, мне никогда в жизни не было так плевать. Пока ты со мной, здесь, пока эта крохотная тёмная комнатка прячет нас от всех других людей, пока я сжимаю в руках твои кудри, и они почему-то кажутся мне горячими.  — Толя, Толя, Толя…  Я сам не узнаю свой голос, задушенный, хриплый и ужасающе нежный.  Я захлёбываюсь в эйфории, я тону в ней, она несёт меня на мягких пульсирующих волнах.  А потом я бьюсь затылком об дверь, в которую снова стучат и что-то возмущенно орут.  Я понимаю, что прошло больше времени, чем мне показалось.  Ты поднимаешься, застёгиваешься, отряхиваешься. И делаешь это. Заглядываешь мне в глаза, как в самую душу — и облизываешься.  Меня снова почти ведёт, но я всё-таки отлипаю от двери и начинаю приводить себя в порядок.  Мы вываливаемся в душный летний вечер. Те, кому не хватило места на верандах, тянущихся по всей улице, сидят кто на поребриках, кто прямо на асфальте. В воздухе висит густой, приторный запах кальянов и электронных сигарет. Я сажусь на ступеньки, ведущие в бар, и тоже закуриваю. Ты всё крутишься рядом, запрокидываешь голову, рассматривая дома и окна напротив, пританцовываешь в такт доносящейся оттуда музыке, путаешься в собственных ногах и глупо смеёшься. Я смотрю на тебя снизу вверх. Время от времени вдоль улицы медленно двигаются машины. Свет фар скользит по тебе, обливает твою идеальную фигуру. Я зависаю с сигаретой во рту, смотря на тебя. Никотин давно не действует на меня так, как раньше, но я вдруг испытываю то давно забытое ощущение мягкой пустоты в голове. Дым летит в твою сторону. Ты останавливаешься напротив меня, тянешь руку вперёд, сжимая-разжимая пальцы, пока я не передаю тебе сигарету. Садишься рядом, вытягивая длинные ноги. Жмурясь, делаешь затяжку и, конечно, закашливаешься — мои для тебя слишком крепкие.  Я поднимаю голову вверх — к мягкому, чернильному ночному небу. Звёзд совсем не видно. Вокруг нас всё ещё множество других людей, и шум стоит едва ли не больше, чем в баре. Меня не волнует, как на нас косятся те, кто раз в две минуты проходит туда-сюда по лестнице, на которой мы сидим. А может, никто и не косится. Скорее всего, никому до нас и дела особого нет.  Я снова чувствую запах твоих приторных духов. Ты кладёшь голову мне на плечо. Так мы оба и сидим, молча смотря на небо, и я снова чувствую себя таким пьяным-пьяным. Потом ты говоришь, боднув меня в плечо своей тяжёлой кудрявой головой: — Фе-едя. Поехали домой. Твой голос мягкий и сонный. Я вдруг вспоминаю абсолютное безумие, произошедшее между нами в туалете пятнадцать минут назад. Вспоминаю так, как будто это было во сне. И только где-то в животе у меня теплеет. Ты любишь бары и клубы, тебе нравится атмосфера всеобщего праздника жизни, ты плаваешь в ней, как рыба. Нравятся сладкие коктейли, случайные знакомства, нравятся слепящие неоновые лампы и вся эта идиотская музыка. Но дело не в этом.

***

Иногда я поражаюсь тому, с какой лёгкостью ты заводишь знакомства. Может, тому способствует твоё вечно хорошее настроение, твоя разговорчивость, открытость и простота. В тебе нет того пафоса, обычно присущего людям твоего социального положения. Ты нравишься всем. Друзьям, знакомым, нашим однокурсникам, всем преподавателям. Я не успеваю считать людей, с которыми ты здороваешься, когда мы идём по коридору университета. У тебя куча подписчиков во всех соцсетях и какое-то ужасающее количество друзей во вконтакте. Если бы мы с тобой жили в дебильном американском сериале, то ты был бы королём школы или чем-то вроде того. Я как-то сказал тебе об этом — но ты отмахнулся. Привет, Анатоль! Как дела, Анатоль? Анатоль! Анатоль!  Твоё приторное французское прозвище. Французский ты знаешь чуть ли не лучше, чем родной, потому что несколько лет проучился за границей, и с тех пор представляешься всем только так. Да я и сам дёргаюсь, когда слышу это непривычное «Анатолий» — слишком официальное и, если честно, вместе с тем немного идиотское. Этой формой имени называет тебя отец, и ты ненавидишь её. Ты обожаешь, когда я, вжимая тебя в кровать, зову тебя «Толенькой». Тебя приглашают на все вечеринки, тусовки, вписки, и ты ходишь на них, и всегда тащишь меня с собой. А там пейзаж почти всегда один и тот же: чья-нибудь вусмерть раздолбанная или неприлично дорогая квартира, омерзительно громкая музыка, тупые разговоры, пирамиды пластиковых стаканчиков, горы окурков в раковине, бутылки-бутылки-бутылки и пьяные студенты. Танцы, крики, смех, трясущиеся стены. И посередине всего этого — ты. Улыбаешься пьяно и весело. А они все смотрят на тебя. Они все в этот момент в тебя влюблены. Потому что ты правда изумительно красив. Это глупо отрицать. Красив той редкой красотой, которая нравится абсолютно всем, которая поражает с первого взгляда и действует, как магия. Твои изящные черты лица, большие, будто вечно смеющиеся, карие глаза, мягкие губы и золотые-золотые волосы, я даже не думал, что они вообще бывают такого цвета. В тебе есть даже что-то трагичное. Когда ты скользишь сквозь пьяную толпу, в чьей-то крохотной квартире, в своих дорогих шмотках, среди всех этих других людей, блёклых, пустых, неинтересных, и я наблюдаю за тобой, сидя на старом прогнувшемся диване, пока рядом со мной начинает сосаться какая-то парочка, и мне становится невыносимо. Ты будто из другой эпохи, думает моё полупьяное сознание, да, будто не отсюда. В нашем выродившемся мире таких людей, как ты, почти что нет. И поэтому в твоей красоте мне мерещится что-то трагичное, поломанное.  Я иду прямо к тебе, сквозь все эти пьяные, изгибающиеся тела. Ты падаешь прямо мне в руки. Наваливаешься всем своим весом и дышишь в шею перегаром. Весь мой мираж рассеивается.  Ты снова пьян больше меня, и мы снова целуемся на пустой кухне. Ты сидишь на подоконнике, а я стою между твоих разведённых ног, обнимая тебя за талию и прижимая ближе и ближе. Дверь не закрыта. В соседней комнате праздник жизни в самом разгаре, по коридору то и дело кто-то ходит. Совсем не прикольно, твердят мне остатки уплывающего сознания, нихуя вообще не весело. Надо закрыть дверь, надо взять и закрыть дверь, надо вообще взять и всё это закончить, или найти место получше, или поехать домой. Пора заканчивать.  И всё-таки я не могу от тебя оторваться. Ты зарываешься руками в мои волосы и ведёшь языком по зубам. Пора заканчивать. Спускаешься к шее, прикусывая кожу и зализывая горячим языком. Пора заканчивать. Снова впечатываешься в мои губы — всё, точно, пора нахуй заканчивать. Я уже хочу отстраниться, как тут на всю кухню раздаётся визг. Мы мгновенно замираем. — А… О, о Боже мой… Анатоль… Мне не нужно поворачивать голову, чтобы понять, что это Наташа. И что она, блять, вообще здесь делает? Она влюблена в тебя, как и половина её однокурсниц. Но у тебя с ней вышла когда-то не очень красивая история. Может, потому, что большую часть времени с ней за тебя переписывался я.  И вот сейчас она стоит здесь. И видит тебя, Анатоля Курагина, объект воздыханий всех её подружек и некоторых друзей — с раздвинутыми ногами. Мой затылок, я уверен, она узнала тоже, меня она просто ненавидит.  — Я.. Я никому не скажу, правда! Обещаю, Толь, не скажу!  У меня в голове клинит. Секунду назад я холодел от ужаса, но от её «Толь» в башке что-то взрывается, а от злости и ревности моментально становится жарко. Никакого, нахуй, «Толь». Я оборачиваюсь. Наташа стоит, закрывая рот ладошками, и по её щекам текут слёзы. Когда она на смотрит на меня, я перемещаю руки на твои бёдра и, глядя ей прямо в огромные глаза, улыбаюсь самой мерзкой из всех своих улыбок.  Она, чуть не задыхаясь, вылетает из кухни, захлопнув дверь. Я испытываю почти садистское наслаждение. В следующую секунду я хватаю тебя за затылок и прижимаюсь жёстким, болезненным поцелуем, сам себе удивляясь. Внутри всё ещё клокочет от ревности, и меня слегка потряхивает. А ты улыбаешься мне в губы, кладя руки на плечи и плавно поглаживая. — Ммм, ты чего?  — Да ничего, блять. Домой поехали. — Ты чё, заревновал? — Ты пьяно смеёшься, чуть откидываясь назад, — Фе-едя, Федь. Заревновал, а?  — Хуй на.  Ты всё ещё держишь меня за плечи, как ребёнка, только что по голове не гладишь. Расфокусированный взгляд и мягкая-мягкая улыбка. Поднимаешь брови вверх. Я чувствую себя идиотом, становится смешно и даже немного стыдно. Ты опять глупо хихикаешь, тянешься ко мне, но вдруг неловким движением сбиваешь с подоконника пепельницу — с громким звоном она падает, и окурки рассыпаются по линолеуму.  — Ой.  Пару секунд не можешь понять, что случилось, блуждаешь взглядом по комнате, а потом мы оба смотрим друг на друга — и смеёмся.  — Всё, нахуй, пора валить. Это не мы. — Да нас тут во..вообще, — путаешься в словах, — не было.  Коридор, обшарпанный подъезд, полутёмный лифт. Ты снова улыбаешься в поцелуй. Но дело не в этом.

***

Я упускаю момент, когда ты начинаешь носить мою одежду. Просто однажды утром, на кухне, вижу тебя в моей футболке.  Ты куришь в окно и делаешь вид, что ничего не происходит. А может, ты и впрямь не заметил?  А потом я понимаю, что тебе это просто нравится. Я не задаю вопросов. У нас вообще всё происходит как-то само собой.  Мы знакомы почти десять лет, мы живём вместе в квартире, которую снимает для нас твой отец, все наши знакомые — общие, я знаю о тебе всё, я был на свадьбе у твоей сестры, моя мама тебя обожает. Мы вместе учимся в ненавистном нам обоим университете, вместе проживаем твои деньги, вместе напиваемся — и трахаемся, после того как напиваемся. А наутро делаем вид, что ничего не произошло. Мы никогда не говорим об этом. Тебя, наверное, всё устраивает. А я привык молчать, когда меня не спрашивают. Я будто боюсь разрушить эти странные, сложные, хрупкие недоотношения. Почему, спрашиваю я себя? Разве я тебя не использую? Разве я не дружу (если всё это только можно назвать дружбой) с тобой ради денег или знакомств? Разве я не трахаюсь с тобой, пьяным, только потому, что физическое желание и банальные потребности берут надо мной верх?  Я спрашиваю себя. И понимаю — нет. Давно уже нет.  Тогда в чём же дело?  В те редкие вечера, когда ты уходишь, а я остаюсь в квартире один, я беру одну из своих-твоих футболок. Я сжимаю её в руках и вдыхаю твой запах, запах шампуня, духов, твоих сигарет, кофе со сливками и алкоголя, яркий, приторный.  Иногда мне кажется, что я становлюсь тобой одержим. 

***

Каждое воскресенье ты ужинаешь со своей семьёй. Вне зависимости от того, где и в каком состоянии ты бы ни находился, ровно в семь часов вечера воскресенья ты должен быть в квартире твоих родителей на Крестовском острове. Это ещё одна из странных традиций твоего отца. И чаще всего семейный круг состоит из вас троих: его, тебя и твоей сестры Элен. Твоя мать, женщина болезненная, почти никогда не бывает в городе: постоянно лечится то в Италии, то в Швейцарии, то в Крыму. Элен иногда приезжает вместе с мужем, но чаще он отказывается посещать это сомнительное мероприятие. Явно сомнительное потому, что почти каждый раз ты возвращаешься домой с отсутствующим взглядом, выкуриваешь пол пачки и ложишься спать, не разговаривая со мной. В одно из воскресений ты зовёшь меня с собой. Я, естественно, отказываюсь, но ты берёшь меня за руку и смотришь такими умоляющими глазами, что мне остаётся только вздохнуть и пойти искать самую приличную рубашку. Я выглядываю из окна такси, и пробка кажется мне бесконечной. Вечернее солнце отражается от крыш, капотов и тонированных стёкол гудящих, беспрестанно сигналящих машин. Ты смотришь на часы: восемнадцать сорок два. Поправляешь рубашку, разглаживаешь несуществующие складки на штанах, чешешь тыльную сторону ладони и всё стучишь, стучишь по полу дёргающейся ногой. Мне вдруг становится безумно, непреодолимо тебя жаль. Я осторожно касаюсь твоей руки. Ты вздрагиваешь. Я накрываю твою ладонь своей, поглаживая. Ты перестаёшь дёргать ногой, но тебя всё ещё ощутимо потряхивает. У меня у самого в животе начинает скручиваться тревога. Отвратительное, тошнотворное чувство. Второй рукой я шарю по карманам и вытягиваю пачку сигарет, беззвучно предлагая тебе. Ты делаешь страшные глаза. Я улыбаюсь, вытаскивая следом упаковку жвачки — не мятной. Открыв окно, ты куришь мой парламент, не морщась и ни разу не закашлявшись. Мы наконец оказываемся в этой огромной, бесконечной квартире, и я вспоминаю. Вспоминаю, почему ты всегда старался сбежать отсюда при первой попавшейся возможности. Антикварная мебель, огромные окна, высокие потолки и арки вместо дверей, китайский фарфор и иранские ковры, мрамор и мозаика, хрусталь и тёмное дерево. Вещи, которые нельзя трогать, как в музее. Много, много вещей — и эта абсолютная, отвратительная пустота. Ты тяжело сглатываешь, перед тем, как зайти в столовую. Нас встречает гробовая тишина. Он смеривает тебя взглядом с ног до головы, а потом смотрит на меня. И я вновь вспоминаю много лет назад забытое ощущение — ощущение всепоглощающей беспомощности перед этим человеком.  — Привет, Анатоль. Здравствуй, Федя.— Элен улыбается так мягко, как только может, но легче почти не становится.  Через час я перестаю считать, сколько раз я услышал слова «разочарование», «бездарность», «инфантильный», «впустую потраченные деньги» и это классическое, вечное «вот как ты меня благодаришь». Он заводит разговор об Ипполите, твоём старшем брате, своём единственном любимом ребёнке, этом вечном примере для подражания, о его карьере в посольстве и видах на женитьбу. А я понимаю, что слышал всё это уже так много, много раз. Меняются только детали. И пункты обвинения.  Я смотрю на тебя, думая увидеть стоящие в глазах слёзы и дрожащие губы.  Но взгляд, которым ты смотришь на отца, не жалобный, не злой и даже не безжизненный. Он просто… равнодушный. И — а может, мне только показалось — самую малость весёлый. Ты бросаешь на меня быстрый взгляд и, совершенно мимолётно, на долю секунды улыбаешься. И до меня опять доходит: ты-то всё это слышишь намного, намного чаще, чем я. Твоя улыбка исчезает так же мгновенно, как и появляется, и ты снова слушаешь его с самым покорным, пристыженным видом, кивая головой. И под столом ногой касаешься моей ноги. И во мне будто что-то взрывается. Я смотрю на тебя, изо всех сил стараясь держать лицо. А сам хочу вскочить и рассмеяться. Бокалы на столе, часы на стене, хрусталь на верхних полках, диванные подушки — всё в этом доме будто смотрит на меня с укоризной. «Какой же ты дурак, Долохов, — говорю я сам себе, — Федя-Федя, какой же ты ёбаный идиот». Я так долго спрашивал себя, в чём же дело. И только сейчас, в катастрофически неподходящий момент — я понял. Дело не в твоей болтовне, не в прогулках и взглядах, не в походах в бары тёплыми летними ночами, дело не в алкоголе и даже не в сексе. Дело не в том, что ты любишь всё это. А в том, что ты любишь меня. Это так просто. И это лучше всего на свете. Мы чуть ли не вылетаем прочь из этого дома, снова вваливаясь в такси. В салоне приятная прохлада и еле уловимый сладковатый запах. Ты откидываешься на сиденье, и я почти могу почувствовать, какое облегчение ты испытываешь. Мы долго едем по побережью. Ты открываешь окно, и ветер тут же развевает волосы, которые ты так тщательно укладывал. Снаружи — Финский залив, блестящий в лучах заходящего солнца. Ты высовываешь наружу руку и отстранённо улыбаешься, наблюдая за пейзажем. Потом ты смотришь на меня. Салон весь залит мягким солнечным светом, который отражается в твоих глазах, делая их тёплыми-тёплыми, золотисто-вишнёвыми. Красиво, как в самой банальной мелодраме, как в самом заезженном клипе. Впервые за много-много лет я отчётливо чувствую, что в моей жизни есть смысл.

***

Ты стоишь возле открытого окна в моей большой длинной футболке. Свет ночного города нежно освещает твоё лицо. Ты зеваешь и слегка поёживаешься, поднося сигарету ко рту. Больше всего ты любишь шоколадный чапман, от которого на губах ещё долго остаётся химический сладкий вкус. Слышно, как за окном проезжают машины. Сидя на своей кровати, я наблюдаю, как ты лениво затягиваешься. Ты только что закончил рассказывать одну из своих историй, и внутри нас обоих ещё теплится смех. Но вдруг твоё лицо становится серьёзным. — Спасибо, что поехал со мной сегодня. Правда. И извини за отца. Я думал, если ты будешь со мной, он, ну… Не начнёт опять…  Последние слова звучат совсем тускло. — Да блять..! — ты вдавливаешь сигарету в пепельницу, упираясь руками в подоконник и опуская голову, — блять, если честно, я так устал уже это слушать. Каждый раз одно и то же, каждый раз. С Ипполитом меня сравнивает ещё постоянно, с этим идиотом, блять. Да не ебёт меня вообще, где он там и что, сколько денег заработал, сколько сделок заключил, сколько переговоров провёл, Ипполит то, Ипполит сё, да плевать я хотел на этого долбоёба, за которого просто отец удачно договорился, потому что любит больше нас с Леной. А нам вот, блять, не повезло. Меня в универ засунул, её замуж выдал за этого пидора богатого, и никого из нас не спросил, а нам может нахуй оно не всралось! Вообще! Нет, мы его, сука, ещё и благодарить должны, ну ахуеть, спасибо папаша! Слышится твой короткий нервный смешок, а потом всё замолкает. Ты закрываешь лицо рукой, и я вижу, как твои губы болезненно кривятся. У меня у самого в горле сворачивается ком. — Прости, что-то я… Бля… Я вроде уже и научился как-то справляться, просто не слушать всю эту хуйню, но иногда бывает невыносимо просто… Извини, реально… Я не даю тебе договорить. Просто встаю с кровати и наконец-то по-настоящему тебя обнимаю. Ты на миг замираешь в моих руках, а потом сам хватаешься за мои плечи, прижимаешься и плачешь. Я глажу тебя по спине и осторожно покачиваю из стороны в сторону. Ты тихо всхлипываешь, всё ещё что-то бормоча. Я чувствую, как моя футболка где-то у шеи постепенно становится мокрой, и одно это намного интимнее всех тех разов, когда я прижимал тебя к постели. В этом влажном следе от слёз есть нечто более искреннее, нежное и страстное, нечто намного более настоящее, чем во всех засосах, укусах и синяках, которые мы оставили друг другу за всё время. Ты постепенно успокаиваешься, но объятий не разжимаешь. Осторожно кладёшь голову мне на плечо, и я близко чувствую твоё дыхание и твой запах — запах духов и сигарет. Мы просто стоим так какое-то время, почти не двигаясь. Потом ты говоришь: — Спасибо, что пошёл со мной сегодня. Я уже это говорил, да..? Ну, в общем, мне намного легче было с тобой. Серьёзно. Даже слушать его было проще, потому что я о тебе думал. Ну, в смысле… То есть, — ты тихо смеёшься, щекоча мою шею, — да бля… Ну да. Знаешь что. Ты заглядываешь мне в глаза. У меня ёкает сердце. — Я постоянно о тебе думаю. Когда ты рядом. Ну и когда не рядом тоже. И я думал об этих наших, — ты делаешь неопределённый жест рукой, — ну вот об этих, блять, недоотношениях. Я ведь соврал тебе. Я всё забываю только если прям очень сильно напьюсь. А так… Все последние разы… И в туалете, тогда, тоже… Я даже специально старался не набухиваться, чтоб… Запомнить. Мне сначала самому казалось, что это просто и весело, что потом можно будет всё на алкоголь свалить и не париться, но, знаешь, оказалось нихуя не просто и не прикольно. Потому что с каждым новым разом мне хочется ещё, это как наркота какая-то, серьёзно. И тут даже не в сексе дело, вообще нет, а в том, что это… Ну.. Ты. С тобой как-то по-другому. Я вот даже футболки у тебя воровать стал, потому что не могу… Когда ты не рядом… Ты путаешься в словах, смущаешься и отводишь взгляд. — И я подумал, если ты хочешь, то… Мы можем всё как есть оставить, конечно, но… — Правильно подумал. И я, снова не давая тебе вставить слово, прижимаюсь к твоим губам. И мне хочется сказать всё вот так, потому что объяснять будет долго. Я, наверное, никогда тебя так не целовал. Нежно, аккуратно, чувствуя вкус твоих приторных сигарет и бальзама для губ. Я кладу руку тебе на щёку, поглаживая, стирая оставшиеся влажные дорожки слёз. Ты отвечаешь так робко и несмело, как будто это не ты касался этими губами каждого участка моего тела, как будто не ты пьяно и развязно вылизывал мне рот несколько ночей назад. Но сейчас всё совсем по-другому. Я осторожно беру тебя за талию, и ты приникаешь ко мне ближе, тебя слегка трясёт. У меня у самого внутри всё лопается, взрывается, переворачивается, скручивается и дрожит. Я держу твоё лицо в ладонях, заплаканное, счастливое. — Всё хорошо. Толенька. Мы лежим в моей кровати, и я касаюсь губами твоих плеч, ключиц, покрываю поцелуями твои руки, щёки, а ты тихо смеёшься, закрывая глаза. В эту ночь мы засыпаем вместе. Ты согреваешь дыханием мою шею, я вдыхаю запах твоих волос.   Я очень люблю его, этот запах, люблю твои сладкие духи. Я люблю твою болтовню. Люблю твой глупый смех, люблю твоё имя, твой голос, твои золотистые волосы. Я люблю твои рубашки, люблю твои красивые руки. Я люблю ходить с тобой в эти крохотные бары на Рубинштейна, люблю всю эту идиотскую музыку, люблю твою пьяную улыбку. Я люблю курить с тобой, молчать с тобой, люблю целовать тебя, люблю на тебя смотреть. — Я люблю тебя, Анатоль. Я люблю тебя. Ты сопишь мне в шею и не слышишь. Ничего. Я погружаюсь в сон под мерный гул города за окном, разморенный твоим теплом, совершенно счастливый. И всё наконец-то встаёт на свои места.