АоКага бывает разной...

       Глаза у Дайки слипаются, когда он возвращается домой. Не церемонясь, он быстро снимает рабочую куртку, ботинки с носками, расстёгивает несколько пуговиц на рубашке и падает на кровать. Солнечные лучи, что пробираются сквозь не зашторенные окна слепят глаза, и Дайки жмурится, пряча лицо в подушке.              С улицы доносятся звуки пробуждающегося города. Птицы, что свили гнездо на дереве возле соседнего дома радуются утру, своей беззаботной трелью приветствуя новый день. Из открытой форточки в комнату залетает слабый ветерок, колыша воздушные занавески, пробегает по босым ступням и гуляет легким сквозняком по квартире.              Пока еще стоит утренняя свежесть, Дайки окутывает приятной прохладой. Кровать мягкая, а теплое летнее солнце греет подставленный под его лучи бок. Дайки готов размурлыкаться как довольный кот, приласканный любимым хозяином. Он наслаждается теми недолгими часами расслабления, что дает ему это душное лето, зная, что ближе к полудню его квартира превратится в знойную парилку.              Каждый год он жалеет, что не установил кондиционер. Но почему-то вместо того, чтобы вызвать наконец рабочих и довольствоваться комфортной температурой в квартире, он получает странное удовлетворение, засыпая в эти недолгие часы рассвета, когда по полу гуляет ветерок, а щебетание под окном наполняет его обычно пустую квартиру жизнью.              Очень сильно хочется спать. Надо бы сходить в душ, но сил подняться нет совсем. Ночная смена выпила все соки, учитывая, что до этого Дайки не спал почти сутки.              — Надо бы попросить отпуск, — озвучивает свои мысли он, перед тем как провалиться в сон.              Поспать ему удается недолго. Дайки кажется, что он едва успевает прикрыть глаза, как его отдых бесцеремонно прерывает противная мелодия на телефоне. Она разрывает уставшее, ничего не понимающее спросонья сознание.              Будильник?              Вроде не заводил.              Кое-как нашарив рукой куртку, Дайки все-таки вытаскивает из кармана пиликающий мобильник и, туго соображая, вчитывается в имя на экране.              Он не понимает, зачем мама звонит ему в такую рань, она ведь знает, что по средам у него ночная смена, и утром он предпочитает отсыпаться. Прикинув, что, наверное, произошло что-то серьезное, Дайки тыкает на зеленую кнопку, громко зевая при этом.               — Мам? — лениво, едва слышно. — Что-то срочное? Ты же знаешь, что я с ночной смены.              — Дайки, я тебя разбудила? Прости, — слабый голос с едва сдерживаемыми всхлипами, словно она недавно плакала или пытается сдержать слезы, заставляет его открыть глаза и принять сидячее положение.              — Не важно уже, — быстро бросает он, начиная не на шутку переживать. — Что-то случилось?       — Твой дедушка, — она делает паузу, которая ясно дает понять: нет смысла надеяться на что-то хорошее. — Умер…              Эта новость мгновенно лишает Дайки остатков сна.              Ему случалось сталкиваться со смертью (неприятные последствия его работы), и он видел разные реакции людей на потерю своих близких, но сам не испытывает даже близко что-то похожее. Вместо горечи утраты и боли, что обычно сковывает сердце, он чувствует лишь…              — Что случилось? — спокойно спрашивает он, понимая, что лишние эмоции в голосе только расшатают нестабильные нервы матери.              — Он болел последние годы, и… — теперь Дайки явно слышит, что она плачет, уже не пытаясь сдерживать слезы. — Мы с твоим отцом очень переживаем, что нас не было рядом в последние дни его жизни.              …разочарование.              Лицемерие — одно из тех качеств, которое Дайки на дух не переносит в людях. Наблюдать его проявление в словах матери — вдвойне больнее.              Мама что-то говорит ему про похороны, про то, что отцу сейчас нужна его поддержка, а Дайки не слышит ее совсем. Ему хочется то ли смеяться то ли плакать от того, какую трагедию сейчас разыгрывает его мать. Да и отец, наверное, тоже.              С последнего раза, когда Дайки видел своего дедушку прошло около двадцати лет. И за все это время ни он, ни его родители не пытались поддерживать с родственником связь. Он — потому что, когда мосты сожглись, был ничего не понимающим ребенком, родители же… А Дайки до сих пор не знает из-за чего его отец в пух и прах рассорился со своим отцом. Когда он, будучи семилетним, спрашивал, почему дедушка больше не приезжает в гости, ему прямо сказали, что не его это дело и нечего лезть в отношения взрослых.              И Дайки не лез. Отсутствию дедушки на днях рождениях больше не удивлялся, и со временем вовсе начал забывать о его существовании. На словах он его дедушка, по факту же чужой человек, которого Дайки и не помнит уже. Единственное воспоминание, которое живет с ним до сих пор — летние каникулы в шестилетнем возрасте, во время которых он гостил у своего родственника.              Для ребенка, который рос в городе, это были незабываемые впечатления: ежедневное купание в озере, ловля раков и рыбы, вечерние игры в мяч с соседскими ребятами и ягода. Самая вкусная ягода, которую он когда-либо ел!               Один мальчик, с которым Дайки очень хорошо сдружился за тот месяц, тайком ото всех показал ему настоящую кладезь: в лесу неподалёку прятались огромные заросли дикой малины и черники. Сочная, ароматная и очень-очень спелая, что аж сок тек по перепачканным пальцам. Объелись они тогда так, что даже животы разболелись, но детский запал этим было не сломить, поэтому на следующий день они повторили свой забег на лесные богатства.              Дайки усмехается. Даже это воспоминание не о дедушке, а о летнем отдыхе двадцать лет назад. И помнит он не приятные дни, проведенные с любящим родственником, а заразительную улыбку того мальчишки, который скрасил его скучные будни.              — Дайки, — неуверенно зовет его мама, кажется, понимая, что он уже давно ее не слушает. — Ты придешь на похороны?              Он морщится, пытаясь увильнуть от вопроса. Ему совершенно не нравятся подобные мероприятия, а из-за того, что с погибшим его не связывали теплые отношения, то все действо автоматически превратится в нудную формальность с большим скоплением людей. А если еще и придется выслушивать все эти слова с соболезнованиями, он точно не выдержит и уйдет посреди церемонии.              — Дайки? — снова переспрашивает мама, и он тяжело вздыхает.              — Я не знаю. Если получится подмениться на работе, то приду.              Мама молча принимает его ответ, не настаивая ни на чем. Наверное, слышит явное нежелание в его голосе. Все-таки в отличие от отца она всегда умела видеть его истинное настроение, которое Дайки обычно скрывал под излюбленными масками пофигизма и полного безразличия. И продолжает скрывать до сих пор.              Они еще немного разговаривают на уже более отвлеченные темы, и спустя минут двадцать Дайки отключается, ссылаясь на свою усталость. Но несмотря на бессонную ночь, уснуть ему больше не удается. В голове то и дело снуют разные мысли, поэтому он все же поднимается с кровати и лениво плетется на кухню, пытаясь найти хоть что-то съестное в холодильнике.              Разделяя свой скудный завтрак с пустотой квартиры, Дайки вновь переваривает полученную информацию. И, как и в первый раз, понимает, что эта новость не вызывает у него должного сожаления. Он пытается скорбеть, как в подобных ситуациях и должны вести себя родственники погибших, но ничего не выходит.              Как можно грустить по смерти кого-то, кто уже давным-давно перестал быть частью твоей жизни?              Поэтому он приходит к выводу, что его скучающее лицо и явное нежелание находиться в поминальном зале станут только оскорблением памяти умершего.              И когда его мысли очищаются, а принятое решение не отдает чувством вины, Дайки ощущает, как сон снова забирает его в свои оковы. Он зевает, доедая безвкусный бутерброд, и едва его тело касается постели, быстро погружается в царство Морфея.

***

      В следующий раз мама звонит ему только через неделю, когда Дайки уже битый час возится с отчетами недовольно ворча на Сацуки, которая оставила скучную и нудную работу на него, а сама улетела в свадебное путешествие. Нет, Дайки не винит ее, но настолько привычный к тому, что Сацуки всегда рядом и перенимает на себя часть его работы, связанную в документацией, он чувствует, что голова его сейчас взорвется от того объема информации, с которой ему приходится справляться.       — Дайки, — обеспокоенно начинает мама. — Как твои дела? Ты уже неделю работаешь без выходных.              — Все нормально, мам, не переживай, — врет он, но говорить о том, что страдает от хронического недосыпа не собирается. — Ты как? Как отец? Как прошли похороны?              — Все прошло… — она вздыхает. — Относительно спокойно. Но я звоню тебе не из-за этого. Сегодня зачитали завещание Аомине-сана.              — Могу поздравить вас с новой недвижимостью? — хмыкает Дайки, разминая затекшую шею.              Мама как-то обреченно усмехается, а на заднем фоне слышатся ругательства. Кажется, спорят два голоса. Мужских. И один из них точно принадлежит отцу. Дайки заинтересованно прислушивается, но не может разобрать слов.              — Дело в том, что Аомине-сан оставил свой дом не твоему отцу или кому-либо из своей семьи.              Дайки удивленно распахивает глаза, начиная догадываться о причине спора отца с неизвестной личностью. А дело приобретает все более интересные обороты. Он вальяжно откидывается на спинку кресла и тянется к недавно купленному стакану кофе. Горячий напиток обжигает язык, провоцируя Дайки недовольно выругаться.              — И кто же счастливчик? — любопытствует он, отставляя стакан и принимается разворачивать уже давно остывший гамбургер, который вообще-то должен был быть его завтраком.              — Мы с твоим отцом не были с ним знакомы до дня похорон, но, как я поняла, это сосед, который ухаживал за твоим дедушкой в последние годы его жизни, — объясняет она, чем вызывает у Дайки приступ безудержного смеха.              — Во, дед! Ну дает! — смеется он. — Даже после своей смерти умудрился насолить отцу.              — Дайки, это не смешно! — мама неодобрительно цокает языком. — Твой отец в ярости.              — О-о, да, — веселится он. — Я даже представляю в какой. Должно быть, он невероятно негодует от того, что снова что-то пошло не по его плану.              Еще одно разочарование после нерадивого сына.              Мама никак не реагирует на его замечание, прекрасно понимая, к чему это приведет. А когда он наконец успокаивается, то переходит к основной причине своего звонка:              — Твое имя тоже есть в завещании, Дайки.              — Серьезно? — удивляется Дайки, а следом ехидно добавляет: — Если это не счет в банке с балансом в миллион йен, то вы зря тратите мое время, матушка.              Мама улыбается: Дайки понимает это по ее повеселевшему голосу.              — Ты не меняешься, Дайки, — смеется она, а он думает лишь о том, что готов хоть постоянно говорить глупости, если они будут причиной ее улыбки. — Дедушка оставил тебе свой трактор.              — Чего?              Дайки давится остатками гамбургера, из-за чего очень долго прокашливается, а потом повторяет свой вопрос:              — Чего? — и чуть громче добавляет: — Какой еще трактор? И на кой хрен он мне нужен?              Мама строго просит не выражаться, а потом объясняет, что трактор этот чуть ли не главное дедово сокровище. Купил он его пару лет назад на замену старому, очень дорожил им и едва ли не пылинки сдувал, ведь случись с ним чего, работать бы стало в разы сложнее.              Постукивая ручкой о стол, Дайки выслушивает объяснение матери, но для себя не получает совершенно никакого ответа. Да, он припоминает, что дедушка всю свою жизнь посвятил сельскому хозяйству, но сам как никто был далек от этого и знакомиться ближе не планировал. И зачем тогда, спрашивается, ему трактор? С таким транспортом девчонок точно не подцепишь. Или привлекательных парней, Дайки в принципе никогда не ограничивал себя в своих пристрастиях.              — Нет, деду точно голову напекло в своей деревни, когда он завещание составлял, — ворчит Дайки, уже пытаясь прикинуть в голове, как пользоваться таким «подарком». — Я даже не знаю, как этим агрегатом управлять. Что мне с ним делать то?              — Ты всегда можешь его продать, — предлагает мама, ничуть не облегчая ему задачу.              И Дайки понимает, что в свой отпуск отдохнуть ему не удастся.

***

      Жара стоит невообразимая, и если в Токио температура обычно не поднимается выше тридцати градусов, то эта богом забытая деревня словно пропитана палящим солнцем. Даже душный воздух обжигает легкие.              Дайки последние минут сорок пытается победить свой топографический кретинизм и найти уже нужный дом, адрес которого мама отправила вчера вечером. Навигатор предсказуемо не ловит в этой глуши, так что приходится ориентироваться на свой полицейский опыт и детскую память, которая совершенно не хочет подкидывать воспоминания о местонахождении разыскиваемого дома.              И когда отчаянье почти полностью овладевает им, а бедный трактор поруган всеми известными и неизвестными нецензурными словами, ноги сами сворачивают на ту самую улицу. Уставший, умирающий от жажды и очень-очень злой Дайки стучится в дверь, ожидая встречи с новым хозяином. К счастью или к сожалению, ждать ему приходится не долго.              — Привет, Дайки.              Дайки поднимает взгляд, которым секунду назад разглядывал гравий под ногами, и теряет дар речи.              Когда мама ему сообщила, что дед оставил дом соседу, он ожидал увидеть какого-нибудь деревенщину лет так под пятьдесят. Но то, что им окажется высокий, загорелый, с соблазнительно блестящей от пота кожей и восемью кубиками пресса парень, приводит в крайнюю степень удивления.              «Интересный экземпляр», — думает Дайки, пожирая взглядом тренированное тело, но вслух говорит:              — Знакомы?              — Неужели не помнишь меня? — усмехается незнакомец, а потом улыбается.              И Дайки знает, кому принадлежит эта улыбка. Он помнит ее, как и помнит смешные раздвоенные брови и яркие вишневые глаза, которые искрятся неукротимой энергией. Он помнит этого задорного мальчугана, которого даже с возрастом не удалось забыть и который когда-то предложил ему дружбу.              — Привет, я Тайга, — рыжеволосый мальчишка протянул Дайки руку, будто действительно был рад их знакомству.              Он оказался единственным из местных ребят, кто решился подойти к угрюмому городскому мальчику.              — Тц, — фыркнул Дайки, пнув носком небольшой камень, валяющийся на дороге, и спрятав руки в карманы шорт. — Что за глупое деревенское имя?              — Почему ты такой грубый? — растерялся Тайга. — Так ты точно себе друзей не найдешь.              — А мне не нужны друзья-деревенщины. В городе у меня полно друзей и без тебя.              — А твои городские друзья могут показать тебе места, где растет самая вкусная ягода? Или может они знают лучшие места для рыбалки? — Тайга заулыбался так заразительно, что Дайки захотелось стереть недовольство со своего лица и улыбаться вместе с ним. — Пойдем, я покажу тебе самую крутую тарзанку на свете.              С того дня и на весь месяц они стали лучшими друзьями. Когда Дайки вернулся в город, он частенько вспоминал этого конопатого мальчика, но даже и не мог предположить, что когда-нибудь они встретятся вновь.              — Не имею привычки запоминать всяких деревенщин, — лениво тянет Дайки, рассматривая парня напротив.              Кажется, его волосы стали еще ярче. Или всему виной солнце, которое с таким мастерством играет бликами на рыжей копне?              — Я Тайга. Кагами Тайга, — представляется новый-старый знакомый, чуть наклонив голову набок и щурит глаза от слепящих лучей.              Сердце делает кульбит. Этот парень определенно в его вкусе.              — Рад за тебя, — небрежно бросает Дайки. — Есть что попить? Сейчас сдохну от жажды.              Кагами жестом приглашает его в дом, ведет в сторону кухни, где достает банку газировки и протягивает гостю. Дайки ловко открывает крышку и жадно пьет, благодаря всех богов, которые ниспослали ему такое долгожданное спасение от жажды.              Но от взгляда на обнаженный торс жар снова овладевает им.              — Ты всегда встречаешь гостей полуголым? — снова небрежно спрашивает Дайки, сминая пустую банку и протягивая ее Кагами.              — Тебя смущает расстёгнутая рубаха? — хмыкает Кагами, выбрасывая жестянку.              Он смотрит на Аомине с каким-то вызовом во взгляде, и тот уже начинает думать, что Кагами специально встретил его в таком виде. Неужели чтобы испытать на прочность?       — Мне вообще все равно, хоть голый ходи, — фыркает Дайки, мысленно понимая, что если тот решится раздеться, то его выдержка точно пойдет по швам.              — Обязательно оголюсь перед тем, как лечь спать, — улыбается Кагами, все же застегиваясь на все пуговицы и пряча свое загорелое тело.              Дайки сглатывает от подкинутой воображением картинки, как такое тело будет выглядеть без ненужных тряпок, и пока не поздно быстро переводит тему.              — Есть что пожрать?              Кагами предлагает ему рамен, и Дайки согласно кивает. Ему сейчас вообще все равно, чем наполнить желудок. Завтракал он только утром, а несколько часов дороги умотали его настолько сильно, что желудок болью сводит от голодных спазмов.              Они обедают, и Дайки даже отмечает готовку Кагами вполне сносной. Он точно готовит лучше его. И совершенно точно лучше Сацуки, у которой даже бутерброды получаются омерзительно отвратительными на вкус.              — Твои навыки готовки определённо лучше твоих предпочтений в одежде, — замечает сытый Аомине, намекая на пеструю рубаху.              И после его слов Кагами заливисто смеется, а у Дайки земля проваливается из-под ног. Он помнит этот смех до крупных мурашек в теле. И слышать его снова намного приятнее, чем себе только можно было представить.              — Как жаль, что ты не оценил. А я ведь так старался произвести на тебя впечатление.              Они еще перебрасываются парочкой колких фраз, а потом Кагами ведет его в гараж, показывать причину, по которой Дайки и прибыл.              — Что собираешься с ним делать? — любопытствует Тайга, наблюдая, как Аомине рассматривает трактор.              — Продавать, конечно, — отвечает он, разглядывая красную кабину на предмет повреждений и огромные задние колеса.              Да он сам ни за что не довезет эту махину до города, даже если научится ей управлять.              — Могу купить у тебя, — предлагает Кагами.              Аомине, будучи уже на полпути к тому, чтобы залезть внутрь, останавливается и удивленно смотрит на него.              — Правда? — такой расклад только облегчит ему задачу, избавив от лишних хлопот, которые Дайки ой как не любит. — Миллион йен, и он твой.              — Ты издеваешься? За миллион я новый могу купить! Ему цена пятьсот тысяч, — возмущается Кагами.              Дайки лениво ведет плечами, не желая отступать. Он не для того ехал в такую даль, чтобы заработать меньше миллиона.              — Не хочешь платить — обойдешься без трактора, — разводит руками он, все же садясь в кабину.              Кагами что-то бурчит себе под нос и оставляет Дайки одного, уходя в дом. Дайки провожает его фигуру взглядом, отмечая зачетные ягодицы, а потом залипает в телефон. Он пишет нескольким знакомым с просьбой помочь ему перевезти трактор в город. Куроко отвечает, что можно обратиться к Акаши, он поможет нанять эвакуатор за небольшую стоимость. Дайки пишет ему и пока дожидается ответа, незаметно для себя засыпает.              Просыпается он от холода. В открытые двери гаража уже не попадают солнечные лучи, а тело Дайки дрожит от прохладного ветра. Телефон пищит оповещением о низком заряде батареи, и Дайки лениво плетется в дом, где находит Кагами, сидящего перед телевизором.              — Эй! Есть что пожрать? — первым делом спрашивает Дайки, чувствуя, как урчит в животе.              — Я тебе в повара не нанимался, — безразлично отвечает Кагами, даже не взглянув на него.              — Днем ты казался более гостеприимным, — фыркает Дайки, но решает не зацикливаться на этом, ведь в лучшем случае он уедет завтра вечером и думать забудет об этом Кагами.              Хотя иногда в воспоминаниях все же будет всплывать вид его подтянутого тела.              — Где я могу лечь спать?              — В этом доме — нигде, у тебя есть своя кровать стоимостью в миллион йен, — говоря это, Кагами совершенно не отвлекается от изображения на экране телевизора.              — Блядь, — смеется Дайки, мгновенно разочаровываясь в этом парне. — Ведешь себя как сопливая малолетка.              — Зато с ужином и удобной кроватью, — злорадствует Кагами, удосужившись повернуться к нему лицом.              В животе у Дайки снова урчит, и он выходит из дома, громко хлопнув дверью и проклиная при этом Кагами с особой жестокостью. В рюкзаке из еды он находит только шоколадный батончик, быстро съедает его, после чего хочется пить. Воды, естественно у него нет, но опускаться до того, чтобы попросить помощи у негостеприимного хозяина, он точно не будет.              Спит он беспокойно, всю ночь ворочаясь в неудобном кресле. Ему снится детство: дедушка, ругающий его за порванную куртку; Тайга, которого он учит ездить на велосипеде; Сацуки, ревнующая Дайки к новому деревенскому другу. И Дайки на нее даже не обижается, ведь понимает: не ревновать к Тайге невозможно. Он ведь такой классный.              Просыпается Дайки, когда ему снится уже взрослый Кагами. Он открывает глаза и пребывает в секундном параличе, осознавая, как же давно у него не было секса, раз встает уже на первых встречных. Во сне Кагами звал его в лес собирать ягоды, предлагая затеряться ото всех на часок-другой, при этом он так соблазнительно вилял бедрами, что Дайки чуть не задохнулся от представления, как сексуально они будут выглядеть, насаживаясь на его член.              — Как вернусь в город, нужно будет с кем-нибудь перепихнуться, — говорит сам себе Дайки, не готовый смиряться со своими желаниями по отношению к какому-то деревенщине.              Он вылазит из трактора, разминает затекшие мышцы и кости, когда вспоминает про разряженный телефон. Поэтому, найдя в рюкзаке зарядку, выходит из гаража в поисках свободной розетки.              Лето встречает его новым солнечным днем, ослепляя привыкшие к темноте глаза. Дайки щурится, потягиваясь, и замечает Кагами. Без футболки.              — Нет, этот парень точно издевается надо мной, — мысленно стонет Дайки, направляясь к нему.              Кагами копается в грядках, спрятанных за низеньким ограждением. Он дергает траву, что-то тихо напевая себе под нос. На нем смешная соломенная шляпа, а загорелое тело так гармонично контрастирует с торчащими рыжими прядями, что Дайки на мгновение улыбается.              — Доброе утро, — поднимается на ноги Кагами, почувствовав чужое присутствие. — Ты спал голодный?              Он смотрит с таким беспокойством, что Дайки невольно тает под этим взглядом. Кагами невероятно красивый в этой дурацкой шляпе и с оголенным торсом. Аомине не отвечает, разглядывая его, из-за чего тот хмурит свои несуразные брови. И Дайки хочется разгладить появившуюся морщинку на носу и поцеловать каждую веснушку на его щеках.              — Ты извини, что я вчера вспылил, — говорит Кагами. — Я еще не отошел от смерти дедушки. А трактор… он очень дорожил им, вот я и подумал… Ладно, не важно, теперь он твой и ты можешь продавать его за сколько сочтешь нужным.              — Говоришь так, будто он твой дед, — замечает Дайки, совершенно не уязвленный этим фактом.              — Он действительно был мне как родной, — не стыдясь отвечает Кагами. — Я был ему большим внуком чем ты.              Но Дайки ничуть это не задевает, ведь он и так знает, что не был лучшим внуком на свете.              — Мне вообще пофиг, — пожимает плечами он. — Где можно зарядить телефон?              Кагами ведет его на кухню, показывая свободную розетку, а потом предлагает накормить завтраком. Дайки демонстративно отказывается, аргументируя это тем, что подачки ему не нужны. И пока телефон заряжается, идет до ближайшего магазина, где берет себе парочку онигири с разными начинками и содовую. Такой легкий завтрак не усмиряет обычно животный голод, но на несколько часов точно сможет усмирить урчащий живот.              Когда он возвращается, Кагами снова стоит в наклонку над грядками, демонстрируя свой аппетитный зад. Дайки мысленно воет, пуская слюни на упругие ягодицы и широкую спину, на которой так и хочется оставить свои отметины. И дабы не провоцировать собственную фантазию, скрывается в доме.              Телефон оповещает о нескольких пропущенных, а потом разрывается трелью звонка. Тецу здоровается с Дайки, немного отчитывает его за то, что до него не дозвониться, а после передает трубку Акаши. Тот, своим привычно надменным тоном, сообщает, что может договориться об эвакуаторе, который доставит трактор, куда угодно за определенную сумму. Дайки принимает предложение, потому что понимает: Акаши принадлежит к тому типу людей, которым лучше не отказывать, когда они предлагают помощь.              Через десять минут Тецу отправляет сообщение, что эвакуатор будет завтра утром, и ответным сообщением Дайки отправляет адрес дома. До отъезда остается меньше суток и он спешит к Кагами, обрадовать его скорым прощанием с незваным гостем. И к удивлению, Кагами принимает эту новость даже как-то печально.              — Понятно, — он отводит взгляд. — Ну если возникнет желание подышать свежим воздухом, всегда буду рад принять тебя в гости.              Дайки отвечает, что ему такого счастья не надо и возвращается в гараж, где садится в уже привычное кресло в тракторе. Но скоро ему наскучивает тупое зависание в телефоне и рассматривание журналов, поэтому он решает пройтись.              В том же самом магазине Дайки покупает себе перекус, но теперь уже в таком количестве, чтобы можно было насытить желудок хотя бы до вечера. Пока ест, прогуливается по смутно знакомым улицам, действительно узнавая какие-то особенные места: футбольное поле, игровая площадка с полосой препятствий, озеро, с той самой тарзанкой, где они с Тайгой проводили больше всего времени. Прогулка вызывает в нем чувство ностальгии и ему становится даже как-то стыдно от того, что он так грубо обходится с Кагами, который был когда-то его лучшим другом. И к которому он привязался настолько за короткий месяц, что не хотел уезжать обратно в город.              На закате он возвращается к дедушкиному дому. Кагами нигде не видно, а Дайки вдруг слышит знакомый стук мяча. Идя на звук, он огибает дом и на заднем дворе видит небольшой заасфальтированный участок земли, по которому носится Кагами, отбивая баскетбольный мяч. Сердце Дайки стучит в такт быстрому дриблингу, а когда Кагами отталкивается от земли и прыгает так высоко, как сам он никогда не смог бы, все внутри вспыхивает. Его глаза загораются жаждой битвы, сражения, желания узнать, на что Кагами способен. Есть ли у него силы составить достойную конкуренцию.              — Ты играешь? — лениво спрашивает Дайки в своей манере, хотя в груди у него все полыхает.              — Не заметил, как ты пришел, — вздрагивает Кагами, вертя в руках мяч. — Да, играю, немного.              — Давай один на один, — не просит, а скорее требует он, прожигая Кагами своим обезумевшим взглядом.              Ему так давно не встречался достойный соперник, и от мысли, что им может стать Кагами, его глаза загораются ярким блеском. Все трепещет от волнения и дикого предвкушения. И он смотрит на Кагами даже с какой-то мольбой.              — Играем до двадцати очков, — соглашается Кагами, загораясь предстоящей игрой едва ли не хлеще самого Дайки.              Он отдает мяч, а потом начинается какое-то безумие. Дайки как обычно играет в полную силу, даже и не думая сбавлять обороты. И каким же становится его удивление, когда Кагами оказывается первым за долгое время, кто не сдается, встретившись с игрой Аомине один на один, а продолжает бороться за мяч. Даже несмотря на то, что он отстает почти на половину очков, он ничуть не отчаивается, а продолжает нападать и обороняться, прикладывая все свои силы.              И Дайки признает, что Кагами хорош. Почти так же хорош, как он сам. Его взрывная энергетика, агрессивная атака, бесподобные данки так похожи на его собственные. Но в каждом движении Кагами, в каждом забитом им мяче есть что-то особенное. Это ощущается на подсознательном уровне, захватывает мурашками все тело и вызывает на лице широкую улыбку.              Он уже и не помнит, когда улыбался во время баскетбола в последний раз. Игры уже давно не приносили ему столько удовольствия, потому что все, кто только встречался с ним на площадке, дрожали поджав хвосты и не могли ничего ему противопоставить. Кагами же оказывается полной противоположностью всех тех слабаков, что встречались до этого.              Кагами заливисто смеется, радуясь заработанным очкам. Кагами смотрит на Дайки с невероятным азартом и вызовом во взгляде. Кагами умудряется заблокировать даже его бесформенные броски. И Кагами прыгает так высоко, что у Дайки дух захватывает, вынуждая его залипнуть на несколько секунд от того, как прекрасно это выглядит.              Когда Дайки первым набирает двадцать очков, Кагами просит еще и еще, снова и снова требует реванш. И конечно Дайки соглашается, ведь ощущения внутри неописуемые. Так давно он не чувствовал ничего подобного. Так давно звук собственного сердца в ушах не заглушал дриблинг. Так давно он не восхищался кем-то кроме самого себя. И даже несмотря на то, что Кагами так и не удается победить его, Дайки признает его достойным соперником.              — Я лет десять так не играл, — запыхаясь говорит Кагами лежа на земле, когда оба уже выбились из сил и руки дрожат только от одной мысли, чтобы поднять мяч. — Здесь многие играют в баскетбол, но такого уровня я не встречал ни у кого.              — Ты сам то где научился так играть? — удивленно спрашивает Дайки, пытаясь привести дыхание в норму, что дается ему с трудом. Кагами не хило его загонял.              — В Америке, — улыбается Кагами, разглядывая почему-то лицо Аомине. — Я жил там до пятнадцати лет.              Дайки чувствует, как его щеки начинают пылать от такого внимательного взгляда. А еще он приходит в некоторое недоумение, услышав ответ.              — Так зачем ты вернулся в это захолустье?              Кагами отворачивается и теперь устремляет взгляд в небо, усыпанное звездами. С его лица спадает все веселье, уступая место задумчиво-печальному выражению. А Дайки смотрит на него и не может не думать о том, что в свете звезд Кагами еще прекраснее, чем когда солнечные лучи играют бликами на его золотистой коже.              — Здесь жила моя бабушка, — он замолкает на несколько секунд, теребя пальцами края свободной майки. — Она забрала меня к себе после смерти родителей. А через год умерла и сама, не сумев справиться с болью от потери дочери, а я, видимо, не очень хорошо заполнял дыру, образовавшуюся в ее сердце. И в свои шестнадцать остался совсем один.              Дайки не знает, что ответить, ощущая в груди давящую пустоту. Задавая свой вопрос, он и не думал, что ответ будет подобным. Теперь же он чувствует себя чрезвычайно виноватым за то, что надавил на старые раны. Сейчас Кагами кажется таким уязвимым, что единственное, что хочется Дайки — это обнять его и утешить, хотя он уже давно и не маленький ребенок. Но то одиночество, что отражается в вишневых глазах заставляет сердце сжаться.              В детских воспоминаниях Кагами всегда широко улыбался, заливисто смеялся и никогда не унывал. Но и у Кагами, который встретил его день назад была точно такая же улыбка. Она искрилась живой энергией, словно у самого счастливого человека на свете, даже не давая намека на то, что он мог пережить такое горе.              В горле у Дайки стоит ком, но он все равно тихо спрашивает:              — Как же ты можешь так счастливо улыбаться после всего, что произошло?              Кагами сначала удивленно смотрит на него, а потом уголки его губ слегка приподнимаются. Во взгляде читается понимание.              — Когда умерла бабушка, я думал точно так же. Мне было очень страшно, я чувствовал себя потерянным и не знал, как дальше жить в мире, где не осталось ни одного человека, который любит меня, — Кагами усмехается. — Да, я был очень впечатлительным.              Дайки только кивает, готовый слушать дальше.               — Знаешь, твой дедушка удивительный человек. Он был единственным, кто помог мне тогда, позвал жить к себе и всегда помогал советом. Он научил меня, что нужно любить каждое мгновение жизни и несмотря ни на что радоваться новому дню. И я радуюсь солнцу, которое будит меня по утрам, радуюсь плодотворной работе, которую делаю каждый день, радуюсь возможности держать в руках баскетбольный мяч. И я очень рад, что спустя столько лет встретился с тобой.              Дайки удивленно смотрит на него с застывшими слезами в глазах, не понимая, как человек его возраста может так глубоко мыслить и рассуждать. Он не понимает, как ему удалось сохранить внутренний стержень и любовь к жизни после всего, что случилось с ним. Ему даже сложно представить, какую боль испытывал Кагами, столкнувшись с такими несчастьями за короткий промежуток времени.              А теперь он похоронил и его деда, который наверняка за эти годы стал ему как родным. У Кагами ведь больше никого не осталось, как он может так спокойно радоваться жизни?              — Я пойду разогрею ужин, ты голодный? — поднимается с земли Кагами.              Дайки отрицательно машет головой, а когда Кагами молча уходит, не может думать ни о чем, кроме как об их разговоре. Раньше он никогда не стремился ни о ком заботиться, но почему-то именно этот парень пробудил в нем какую-то странную потребность в заботе.              Он хочет, чтобы взгляд Кагами больше никогда не выглядел таким потерянным и одиноким. Хочет, чтобы Кагами знал, что в этом мире есть человек, которому он нужен. Хочет, чтобы эта теплая улыбка никогда не сходила с его лица.              Идея встречать рассвет в его квартире под щебетание птах вместе с Кагами, чувствуя, как прохладный ветерок холодит голые пятки, кажется ему не такой уж плохой. Дайки не понимает, почему его вдруг посещают такие мысли, но улыбается представленной картине.              — Эй, Аомине, пойдем, у меня для тебя кое-что есть, — зовет его Кагами, и Дайки поднимает взгляд.              Кагами стоит перед ним, протягивая руку. Дайки не знает, сколько его не было и как долго он сам здесь сидит, но, наверное, не мало, раз Кагами устал его ждать и пришел сам.              Отказываясь от помощи, Дайки встает сам, а потом плетется за Кагами, который ведет его на кухню. Он думает, что возможно, Кагами все-таки решил его накормить, но, когда смотрит на стол и видит полную тарелку спелой малины, понимание отражается на его лице. И Дайки словно возвращается в детство, расплываясь в той самой искренней улыбке, демонстрируя крохотные ямочки на щеках.              — Ты помнишь, да? — улыбается Кагами.              — Конечно, я помню, — смеется Дайки. — Я узнал тебя сразу, как увидел. Только идиот не запомнит твои странные брови.              Кагами смущенно отводит взгляд, поправляя челку:              — Почему тогда вел себя как высокомерный придурок?              Дайки пожимает плечами. Он и сам не знает ответ на этот вопрос. Такой уж есть. Таким стал в средней школе, перестав показывать людям что-либо кроме пренебрежения.              — Угощайся, — приглашает Кагами и забрасывает несколько ягодок в рот.              Дайки завороженно смотрит на эти алые губы, перепачканные в ягодном соке. Не может отвести взгляд от длинных пальцев, которые берут малину с тарелки одну за одной. И быстрее, чем успевает подумать, губами крадет спелую ягоду прямо из его рук, касаясь языком кончиков пальцев.       Тайга замирает, непонимающе смотря на Дайки. И он вдруг понимает, что совершенно не подумал о том, что Кагами может оказаться натуралом. Натуралом, который выгонит его сейчас ко всем чертям и больше никогда не будет рад видеть у себя.              Но Кагами удивляет и одновременно радует своими действиями, когда притягивает его за запястье к себе. А когда Дайки чувствует вкус его сладких губ на своих, по телу разливается тепло. Его охватывает такая буря эмоций, которые он не испытывал никогда прежде. Но при этом на душе становится удивительно спокойно, словно все в его жизни наконец встало на свои места и сложилось в идеальный паззл.              И Дайки понимает, что готов проехать ни одну сотню километров, голодать несколько дней и спать в самых неудобных местах, которые только можно придумать, если в финале его будет ожидать поцелуй Тайги. Ведь за все двадцать пять лет своей жизни он не чувствовал себя более счастливым.