Lamb's lullaby

Жужжание системы охлаждения ноутбука разбавляет гробовую тишину в комнате. На просторном кофейном столике большими стопками сложены книги и парочка бумажных тарелок из-под лапши быстрого приготовления. Потушенные сигаретные окурки плавают в банке из-под быстрорастворимого кофе. Хосок сидит в кресле, закинув ноги на столик, заполняет фотографиями страницу на сайте салона тату. Изредка поглядывает на часы, а шум, доносящийся с улицы, раздражает, пусть и отвлекает от навязчивых мыслей. Уже почти обед, а из психиатрической больницы все еще нет звонка. Отставив ноутбук на полу, он трет переносицу и глаза, под которыми расцветают синяки. После каждой тревожной или бессонной ночи они кажутся всё темнее. Часы на запястье вибрируют, а мелодия на звонке не успевает начаться, как Хосок отвечает. — Че есть будешь? Я в магазе, — беспечный и немного сонный голос Юнги звучит громко, и Хосок морщится. Чтобы убедиться, все же смотрит на экран, где высвечивается «Юнги-мамка». — Я тебе на сегодня выходной дал, — он делает небольшую паузу и продолжает, вставая с кресла: — И на следующие четыре дня. — Знаю я, но обедать вкуснее вместе. Нет смысла отговариваться и придумывать причины невозможности встречи уже поздно. Юнги та еще заноза в заднице. И если кто-нибудь бы спросил Чона, не жалеет ли, что взял его на работу мастером тату в салон, то без задней мысли ответил бы: «Нет». Его навыки на высшем уровне: знает, как найти подход к клиенту и поддержит любой разговор или его отсутствие во время долгого сеанса. Вот только не предусмотрел, что гиперактивный омега станет пыткой для меланхоличной личности — Хосока. Прошло уже пять лет с тех пор, как его жизнь, да и жизнь семьи перевернулась с ног на голову. Попытки начать новую из раза в раз заканчивались провалами, увольнениями и расставаниями. Не сказать, что он боролся за эту «новую жизнь», скорее, просто барахтался в реке времени и пытался сменить направление. Но течение из раза в раз швыряло его в изначальную точку. Юнги оказался тем спасательным кругом, хоть он даже и не подозревает этого. С его смс о поиске работы все изменилось: в пустой мастерской больше не господствует гробовая тишина, а обеды с ним действительно вкуснее. — Юнги, — Хосок подходит к окну, за которым моросит мерзкий дождь и где должен показаться омега. Сегодня, к сожалению, не тот день, когда будет обедать. — Сегодня действительно никак. Но из-за угла уже показывается Мин в безразмерной джинсовке и черной маске на пол-лица. В руках небрежно держит целлофановый прозрачный пакет с готовой едой и бутылкой соджу. — Поздно, я уже у тебя одной ногой. — Вижу, — обреченно вздыхает Хосок и сбрасывает звонок. Когда снова экран загорается, смотрит, нет ли еще одного входящего. Пусто. Хосок не любит шум, яркие цвета и резкие перемены. Поэтому, когда он открывает дверь, то на пороге стоит Юнги и громко чихает, стягивая капюшон с ярко бирюзовых волос. Без явного приглашения заходит в дом и неуклюже стягивает кроссовки. Хосок уже привык, но смириться не может. Первый год искал предлоги уволить его, за малейший проступок готов был выгнать из студии. Дотошно следил за его работой, оценивал каждый шаг, но придраться ни к чему не мог, потому что Мин является чем-то средним между хаосом и порядком. Чон засовывает телефон в карман штанов, снова проверяет входящие на экране наручных электронных часов. Ожидание его добьет, а Юнги поможет. Порой кажется, что один взгляд его змеиных, кажущихся почти багровыми глаз может убить наповал, и уже не хочется проверять, есть ли в его слюне яд. — Чо за свинарник развел? — возмущается омега, доставая из ящика мусорные пакеты. А Хосоку вообще не до этого было. Последние дни он только и делал, что работал, еще и как снег на голову неделю назад поступил звонок из больницы, которого он не ожидал и даже не мог представить, для чего именно его побеспокоили. Все неделя прошла как один миг: страх, ожидание, сомнение, непонимание… радость. Все смешалось в одно и накрыло, как цунами. Хосок даже сил и желания приготовить себе еду не находил. Работал, пытался поспать и так по кругу. — Еще не успел убраться. — А собирался что ли? — Нет, — признается Хосок. — Я был занят. — Да знаю я, занятой самый. Ни пожрать приготовить не можешь, ни убраться. Что бы ты без меня делал, а? И представить на самом деле страшно, поэтому реальность без Юнги Хосок не рассматривает. Он чаще начал замечать, что подолгу не выбрасывает мусор, иногда не следит за собой, даже сил почистить зубы не находит, что уж про квартиру говорить. И именно это и пугает больше смерти: что однажды он проснется в захламленной квартире, где закрыты все окна и двери, где будет протухшая еда в холодильнике и никого рядом. Отгоняет мысли. Не принимает. Он успешный врач, который выбрал свой путь, открыл салон, с каждым годом под веянием развлекательной индустрии набирающий популярность. У него есть коллега, которого с негодованием может назвать другом. Его жизнь не ущербна, но все равно есть ощущение, что Чон ходит по грани. Юнги раскладывает ланчбоксы, достает рюмки с полок, но Хосок вовремя отказывается — ему еще сегодня за руль садиться. — Собираешься куда-то? — разливая соджу и сок, спрашивает Мин. — Да, дела есть, — ковыряясь в рисе с кимчи, бубнит под нос Хосок. Юнги включает телевизор на фоне, улавливая, что Чон не в настроении для долгих бесед. Крутят какое-то телешоу про выживание. Все выглядит абсурдно и глупо, а участники кажутся идиотами. Этого Хосок не видит на экране, ему предельно точно и аргументированно объясняет Юнги, комментируя каждый шаг и действие. Омега никогда не стесняется в выражениях, а иногда и вообще кажется, будто он не сторонник тактичности, ведь говорит все, что в мыслях появится. — Если они на необитаемом острове, то где все звери? Вот хоть ты скажи, что это херня, а не шоу, — тычет палочками в экран Мин. — Херня, — повторяет за ним Хосок. Не вникая в суть вопроса, снова поглядывает на часы. Хосок не может точно назвать причину, почему Юнги сидит рядом, закинув ногу на стул и пьет, как со старым другом. Поэтому же не может обосновать, почему ему это нравится. Он как вредная привычка, от которой хочется избавиться, но не можешь, даже зная про ломку и синдром отмены. В итоге все равно не получается отказаться от неудобства в жизни, имя которому «Мин Юнги». Часы вибрируют и телефон тоже. Хосок бросает палочки и отвечает на звонок, суетливо поднимаясь, после подходит к окну. Юнги убавляет звук и следит за неприсущим другу поведением. — Да? Да, Чон Хосок, — ходит он из стороны в сторону. — Могу забрать? А до которого часа? Нет, я могу сегодня. Спасибо. Он сбрасывает звонок и прикладывает телефон к груди. Сердце бешено бьется, больно мышцам, костям, сосудам, дыхание сбивается. Чон присаживается на край черного кожаного дивана и зачесывает назад волосы. Пять лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз. Он приходил в отделение, разговаривал с врачами лично чуть ли не каждый месяц, Хосок видел его, чувствовал запах, но ни разу не осмелился открыть дверь палаты и сказать банальное «привет». Он видел его в истериках, на отмене, на транквилизаторах, видел, как тот спал, ел, занимался спортом. Ему было недостаточно, но сделать ничего не выходило. Как и не получалось отделаться от мысли, что его брат душевнобольной, что он похитил человека и издевался над ним. Если Чонгук ничего не понимал, то Хосок теперь осознает все. Это «все» его кошмар, проклятие и наказание. Сегодня его прощает вселенная, по крайней мере так хочет думать — что дает второй шанс побыть старшим братом. — Кто звонил? — Мне надо забрать брата, — вскользь отвечает Хосок, не углубляясь в подробности, и скрывается за дверным косяком спальни. — Это тот, что в больничке? — кричит вслед Юнги, пытаясь разглядеть его. — Да. Это не обман, не правда. Личные границы и тайна, превратившаяся в крест, который он несет уже пять лет, скрывая, кем для него является Чонгук и кем для общественности. Смешно представить, как бы это звучало тогда, когда Юнги плевался ядом на смазанную фотографию Чонгука в новостях. Страшно говорить, что у них одна кровь, детские воспоминания, общие родители. Точно так же, как и то, что Хосок приходил к нему домой, стоял у порога, слышал настораживающий шум, но ничего не сделал. Не потому, что струсил, просто доверял Чонгуку и верил, будто его странности — особенность характера, а не заболевание, ставшее причиной трагедии. Хосок не находит в себе сил признаться, оттого душа сворачивается в тугой узел каждый раз, как видит упоминание дела о похищении омеги. Не может себя простить за безалаберность и убогие попытки вымолить прощение деньгами. Суммы немалые, но горечь потери и конца света в рамках одной семьи было явно больше, чем количество нулей на купюрах. Чон надевает теплую черную водолазку, прикрывающую тату на шее и руках. Там, куда он едет, лучше не выделяться и слиться пустотой. Он хватает заранее подготовленную спортивную сумку, где лежит одежда и сменная обувь для Чонгука. Старая уже давно мала, а в той, что он покупал для больницы, в свет не выйдешь. Когда он выходит из комнаты, то Юнги уже доедает его порцию и продолжает смотреть шоу. — Ты же не против? — с набитым ртом спрашивает он и вытирает с губ разводы соуса. — Нет. Чтобы тебя здесь не было, когда приду. — Брат с тобой будет жить? Познакомишь? — Со мной, поэтому и прошу не приходить, — строго говорит он. — И нет, не познакомлю. А на самом деле просто боится и за Юнги, являющегося омегой, и за Чонгука, личность которого перекроили в психушке. Их встречи длились не больше получаса, из которых минут двадцать они оба молчали. Сейчас Чонгук — не тот младший брат, с которым он рос, не тот, кого избивал отец, и даже не тот, кто похитил и насиловал омегу. Другой. Незнакомый ему человек, с которым только предстоит познакомиться. Не знает, с чего начать, что сказать при первой встрече, но подумает об этом по пути в больницу. — Мусор вынеси, когда уходить будешь, — просит напоследок, хватает кожанку и захлопывает дверь. На улице мерзко, впрочем, через стекло в окне погода такой и казалась. Хосок заваливается на водительское сиденье и ставит рядом сумку, аккуратно поворачивая ключ в замке зажигания. Все лицо в мелкой холодной измороси, волосы мокнут, и кончики прилипают к ушам. Прохладно, но вместо того, чтобы включить печку, натягивает рукава водолазки и закутывается в куртку. Он помнит дорогу до больницы наизусть, для подстраховки включает навигатор, но все равно ошибается, сворачивая не на ту трассу. Уверяет, что он просто нервничает, а не подсознание кричит и уговаривает не ехать никуда. Глупость и ребячество. Хосок крепче сжимает руль и предельно внимательно смотрит по сторонам, а там грязная трасса с мчащимися машинами и серый невыразительный пейзаж многоэтажных офисов. Стекла окропляет дождь, который усиливается с каждым километром, приближающим его к больнице. Кажется, что он собрал все светофоры, пропустил половину прохожих, но все равно приехал раньше, чем планировал. Он заезжает на частную территорию, показав документы, но охранник даже не взглянул — помнит Хосока и знает, к кому он приехал. Машину останавливает, немного не доехав до центрального входа. На руле складывает руки и упирается в них лбом. Он так и не придумал, что сказать Чонгуку. Встреча будет неловкой и очень скомканной. Даже на экзаменах в меде было проще, потому что знаешь — верный ответ на вопрос точно есть, а в жизни не всегда так и угадать может не получиться. Боится столкнуться с суровой реальностью, которую прятал в шкаф много лет, а теперь она постучится в дверь, и он не может просто проигнорировать, хотя где-то в глубине души очень хочется. Оставить груз подальше и сделать вид, что не знает о нем, притвориться незнакомыми и бежать в другой город, но липкое чувство жалости и гнетущая ответственность за брата привели его сюда. И ведь даже после встречи вряд ли отпустят. Хосок смотрит на часы — шестой час, время для посещения давно закончилось, но он и не для него приехал. Просто сил хватает лишь на жалость и злость к себе. Бьет по коленям, подгоняя. Он — взрослый альфа, а ведет себя хуже ребенка. Сумку закидывает на плечо и захлопывает дверь машины, покинув салон. Лицо обдает ледяным дождем. Как назло ещё и забыл зонт. Под ногами хрустит гравий, а каблуки ботинок отбивают стуком каждый шаг на бетонных ступенях. В приемной сидит омега в возрасте с усталым и поникшим взглядом, уткнувшись в экран компьютера. Хосок неловко здоровается, но его удостаивают только коротким кивком. Он сильнее сжимает лямку и проходит очередной пост охраны, где снова не показывает заготовленный заранее паспорт. — Я к доктору Чхве, — переходит сразу к делу, а омега смотрит исподлобья, что-то неторопливо жуя. Цокнув, он нажимает кнопки на телефоне и информирует врача о госте. — Зовут вас как? — с претензией спрашивает. — Чон Хосок. Омега быстро повторяет имя с таким тоном, будто одолжение делает. А Хосок молча проглатывает пренебрежительное отношение. Он этого омегу видит первый и последний раз в жизни, тем более сейчас точно не до него. — Поднимитесь в кабинет, он вас ожидает, — ворчит, а после добавляет: — Вы знаете его каб… — Знаю, — нагло перебивает, немного повысив голос и закатив глаза, шагает к лестничному пролету. В лифты ему здесь страшно заходить. Они старые и шумные, пахнет то ли хлоркой, то ли еще каким-то противным химикатом, который раздражает слизистую. Хосок отсчитывает секунды и ступени, не зная, куда деть себя и дрожащие руки, которые потеют сильнее с каждым пролетом. Гнетущее эхо и едва слышно стучащий по стеклам дождь звучат, как удары хлыста по голой коже. Подниматься все тяжелее и тяжелее. Он стоит напротив белой двери, ведущей в коридор, и понимает, что не может открыть. Не потому, что она заперта, — не хватает решимости взять на себя ответственность и нет никаких сил не то, что говорить с Чонгуком, а просто оказаться рядом, в одном помещении. Хосок отходит на шаг, когда дверь открывает незнакомый врач, пробубнив сухое: «Здравствуйте». Он даже не успевает ответить, придерживает ногой дверь и нехотя проходит в коридор. Здесь, на дешевом сером линолеуме в крапинку — черные полосы от каблуков, на стенах — еле заметны грязные пятна, которые пытались закрасить или старательно скрыть за картинами и информационными досками. Сейчас последний шанс сказать «нет». Нет себе, врачам, Чонгуку, родителям, обществу. Просто сдаться и не взваливать на себя непосильную ношу в виде больного брата и оставить его за пределами жизни. Хосок знает, что будет сложно, и нет смысла обманывать самого себя, убеждая, что без него Чонгуку будет хорошо, что Чонгук сам встанет на ноги, потому что это не так. А Хосок не настолько уверен в своих силах. Решение за него приняли совесть и чувство ответственности. Совершенно не желание помочь и не здравый смысл. Коротко постучавшись три раза, он заходит в кабинет, где его уже ждет доктор Хван Джувон. Мужчина в возрасте с явными морщинками в уголках глаз и всегда опущенными уголками губ, но таким добрым взглядом, что Хосоку кажется, словно он — тот, кому хочется рассказать все секреты. В одну секунду сорваться, заплакать, чтобы теплые руки доктора с кольцом на безымянном пальце успокаивающе гладили его по спине под не обремененное бормотание: «Тебе не обязательно быть сильным, это нормально, если с чем-то не справляешься». Таких слов даже он себе не осмеливается говорить. — Добрый вечер, господин Чон! — привстает врач, стягивая с носа очки. — Как добрались? Погода сегодня что-то подводит с самого утра. Не представляю, как домой добираться, опять в пробках вечность стоять. Хосок кланяется и пожимает доктору руку. Он высокий и массивный мужчина, крепкий, немного неуклюжий, как медведь. На руках бурая шерсть и волосы с проседью, переходящей в бороду. — Здравствуйте, погода действительно мерзкая. Доктор присаживается в кресло перед рабочим столом. Стопки папок и бумаг аккуратно сложены, почти по линейке, не выбивается ни один угол. Хван достает из ящика медицинскую карту толщиной с ноготь — не меньше — и пролистывает, будто видит в первый раз. С первого дня, как Хосок посетил больницу, доктор внушал какое-то непостижимое доверие и располагал к себе. Сначала был уверен, что на нем отрабатывают какие-то психологические приемы, и был настроен очень скептически, тем более учитывая, что они не в магазине встретились. С тех пор, как полиция арестовала Чонгука, Хосоку вообще казалось, что все на него смотрят с осуждением и даже брезгливостью, и Хван не должен был стать исключением, но стал. «Повидал и не такое», — как-то обмолвился он за перекуром рядом со входом, и Хосоку стало действительно легче осознавать, что его брат псих, но по крайней мере никого не убил и не съел, как бы цинично и неправильно это ни звучало. Санитарка забрала у него сумку, а легче не стало. Наоборот, как-то холодно. — Это рецепт на лекарства, которые можно приобрести в аптеке. Пусть принимает пока эти, а дальше посмотрим на его состояние. На госпитализацию ложиться на семь дней, раз в два месяца. В дальнейшем, может, реже, но, опять же — мы не знаем, как он будет реагировать на людей и общество в целом. Все же, погулять во дворе с врачами — это одно, а жизнь в городе — совершенно другое. — Как долго принимать лекарства? Хван поджимает губы и настойчиво протягивает рецепт. — Боюсь, что всю жизнь. Если он перестанет принимать лекарства, то мы положим его снова в больницу, но срок пребывания будет уже далеко не пять лет. Хосок бегло смотрит на непонятные названия и осознает лишь то, что теперь они жизненно необходимы. Нет лекарств — нет брата. — Написал вам рекомендации по уходу, — Хван достает очередной лист. — Хосок, понимаю, что вы братья, родственники, вы согласились стать его опекуном, но, пожалуйста, если что-то будет идти не так, то не нужно ждать. Чонгук — больной человек и никогда не сможет стать здоровым, мы лишь можем поддерживать его нынешнее состояние таблетками. — Я понимаю. Буду стараться делать все, что в моих силах, — как-то расплывчато отвечает он, стискивая кулак со всей силы. Хосок ставит подписи на документах, попутно выслушивая и запоминая все наставления. Их много и даже слишком, чтобы понять причину некоторых из них, которые звучат как какой-то бред. Уже через пару минут в руках оказывается толстая папка, где лежат все рецепты, инструкции и даже подобие календаря, нарисованного от руки с датами приема и госпитализациями, рассчитанные под график Хосока. То, что его жизнь теперь полностью переплетается с Чонгуком, как ни странно, тоже не устраивает, хоть и осознает, что никуда его деть не сможет. Разве что сдаст в больницу, забудет ее адрес и дорогу, которая всегда кажется обременительной. Врач наливает в пластиковый стаканчик немного воды. Хосок принимает, сжимая его сильнее необходимого и нервно царапая ногтями ребристые стенки. Думал, что, посидев в кабинете, привыкнет, смирится с новым амплуа няньки, но нет. Все так же, как и дома. Дверь протяжно стонет, а он вскакивает на ноги, сразу же отставляя стаканчик на стол. Санитарка входит первая, а за ней робко и неуверенно плетется Чонгук в новой одежде и сумкой на плече. Он заметно подрос, поправился, хотя обычно люди в таких местах худеют. Черные волосы чистые и расчесанные, челка не закрывает глаза, наоборот, он все чаще ее поправляет то в правую сторону, то в левую, стараясь рассмотреть кабинет, будто не здесь пять лет он общался с доктором Хваном. В футболке и безразмерной куртке Чонгук кажется больше, чем есть на самом деле. Такого встретишь на улице и не поймешь, что он душевнобольной. И никто не поверит, что вокруг него и его преступления ажиотаж не стихал без малого год. Он еле заметно улыбается, все еще избегает зрительного контакта, но не стремится спрятаться под капюшоном и замкнуться в себе. Соблюдая дистанцию, обходит женщину. А Хосок и слова подобрать не может, стоит, поджав губы, перебирает пальцы. Все сомнения вдруг взрываются как фейерверки и растворяются дымом. Чонгук его младший брат, которого Хосок безмерно любит, а ненавидит он только себя за слабость и тупость. — Привет, — первым нарушает тишину Чонгук и поворачивается к врачу, здороваясь более формально, а Хосок, как болванчик кивает. — Вижу, у тебя настроение хорошее, — усмехается доктор. — Ну так, — Чонгук снова улыбается, пожимая плечами. — Домой еду, поэтому и хорошее. — Это отлично, Чонгук. Ты большой молодец. — Все благодаря вам, спасибо за помощь! Страх Хосока сменяется удивлением, это на лице написано большими светящимися буквами. Сердце бьется быстрее и намного сильнее лишь от осознания того, что его брат легко говорит с людьми, первый начинает диалог и не боится оказаться на виду. От прошлого Чонгука не осталось ничего, но, к сожалению, он не исчез. Заперт где-то там внутри, дальше подсознания и того самого «неосознанного», удерживающийся лишь препаратами и долгими беседами, которые заканчивались горькими слезами и буйными истериками. Небо и земля, тень и свет — две личности Чонгука, запертые в одном теле, и только шрам на левой щеке между ними общий. — Ну, что ж, — Хван встает и хлопает в ладоши. — Хорошей дороги, надеюсь, хотя бы вы в пробку не попадете. По кабинету прокатываются тихие смешки, но быстро пропадают. Чонгук выходит первым, а Хосок за ним, поспешно кланяясь врачу и закрывая дверь. Смотреть в спину Чонгука непривычно и немного странно. Он привык видеть в нем ребенка, подростка с недостатком веса, но никак не молодого мужчину с подтянутым телом и блестящими глазами. Он не здоровается с врачами, а сразу тихо прощается, немного приподнимая уголки губ и слегка покачивая черным хвостом, который достает почти до пола. От души отваливается тяжелая бетонная плита, он видит не только брата в том состояние и форме, о которых всегда мечтал, но и шанс на нормальную, спокойную жизнь. Прежде всего для Чонгука. Поспешность выводов не пугает, скорее, будоражит. Ему хочется узнать нового Чонгука, показать город, посидеть в любимом баре и накормить ужином из супермаркета за домом. Проблема лишь в нем и страхе, что этого не хочет Чонгук. Они останавливаются на каменной лестнице. За спинами захлопывается тяжелая входная дверь, как сигнал о завершении очередного уровня в игре. Самого ужасного и болезненного, перевернувшего мир обоих братьев с ног на голову. — Я не взял зонт. Так добежим до машины, — обреченно смотря на ливень, говорит Хосок. — Хорошо, без проблем, — Чонгук ему снова улыбается и, схватив под локоть, тянет на себя, поднимая над их головами сумку. — Не зонт, но лучше, чем ничего. — Согласен. Где-то внутри тепло, даже несмотря на бушующий ветер и ледяной дождь. Чувство разливается от самого сердца и до кончиков пальцев мелкими иголочками, перерастающими в мурашки. И плевать на непогоду, он думает только о незначительном для всех и обыденном прикосновении, которое ему кажется чем-то за гранью мечт и возможностей. Они заваливаются на передние сиденья. Чонгук скидывает сумку назад и неожиданно нагло поворачивает на себя зеркало, чтобы было удобнее поправить прическу. В любом другом случае Хосок бы разозлился и попросил бы ничего в его машине не трогать, но не с ним. Чонгука хочется изучать, он — его открытый космос, неисследованное дно океанов и непроходимая, неизведанная глушь лесов. Кого можно там найти — неизвестно, но кто прячется во тьме Чонгука предельно понятно. И пока этот «кто-то» задобрен таблетками, он видит своего брата, настоящего. Таким, каким тот должен быть.

***

Тихо играет радио, а за окном раздаются раскаты грома. Хосок останавливает машину рядом с магазином. — Что хочешь на ужин? Чонгук с интересом рассматривает улицу, здания с необычно ярким и футуристичным оформлением, провожает взглядом машины и людей. Он задумывается, но пожимает плечами. — Не знаю, что-то вкусное. — Понятное дело, не буду же я тебя не пойми чем кормить. Хосок без страха оставляет брата в машине одного. Доверяет и предчувствует, что ничего страшного не случится, пока его не будет. С полок он берет все, что, как ему кажется, должно понравится Чонгуку. Сладости, роллы, сеты рыбы, наборы мяса и даже говядину. Не скупится на сладкое, не выбирает между тортом и пирожными, печеньем и зефиром, шоколадом и мармеладом. Если честно, то понятия не имеет, что Чонгук любит, и не исключено, что тот сам этого не знает. Ведь на протяжение многих лет питался одним и тем же, боясь пробовать что-то новое. На кассе собирает покупки в два больших пакета, где оказывается всего понемногу, кроме лапши. — К тебе еще кто-то придет на ужин? — Чонгук удивленно поднимает брови и указывает пальцем на большой кусок говядины. — Нет, тут не так много, на самом деле. Думаю, до завтрашнего вечера уже ничего не останется. — А-а-а… — задумчиво тянет и снова поворачивается к окну. Хосок закрывает багажник и садится за руль, нажимая на педаль газа. По дороге до дома, которая занимает всего минут десять, вспоминает, все ли он помыл. Постирал ли постельное белье. Надеется, что Юнги убрал за собой и вынес мусор. Хотелось, чтобы порядок был если не идеальным, то хотя бы сносным. В холостяцкой квартире, чего таить, не всегда была вовремя вымыта посуда, идеально чистый пол и вещи не всегда лежали на своих местах. Хосоку и так нормально, будет время и желание — уберет, но теперь небольшая двухкомнатная квартира принадлежит не только ему. Хосок указывает на дверь его тату салона на первом этаже, обещая обязательно сводить его туда. В квартире прохладно и очень влажно — Юнги, как назло, не до конца закрыл окна перед уходом. Сбросив пакеты на пол, он спешит в гостиную. — Не стесняйся, проходи. Теперь это и твой дом тоже. Чонгук аккуратно ставит спортивную сумку рядом с тумбой, куртку вешает на свободный крючок и осматривается. Большой диван, кофейный столик, кухня и необычные люстры под потолком. Он явно был тут и, возможно, не один раз, но ничего не помнит, сколько бы ни всматривался и ни заставлял себя узнать хоть что-то. Хосок сопровождает его в комнату, до глупого абсурдно показывает, как работают выключатели и как открываются окна. На тумбочке заранее оставляет зубную щетку, а из сумки сразу же забирает небольшой пакет с лекарствами, которые в больнице даже дополнительно подписали для надежности. Не знает: не внушает ли он доверия, кажется дурачком или боится, что Чонгук вернется в прежнее состояние. — В шкафу есть пара футболок и спортивных штанов, — он открывает дверцу и показывает на ровные стопки. — На днях надо будет съездить в магазин и еще что-нибудь присмотреть. — Отлично, — Чонгук ложится на кровать, закидывая руки над головой. — Только давай, когда погода более-менее будет, а то жесть какая-то, не хочу в дождь из дома выходить. Хосок усмехается и кивает. — Как хочешь, времени у нас полно. Он останавливается рядом со столом и выдвигает ящик, поджимая губы. — И вот еще, — отдает ему новый запечатанный смартфон. — Поздравляю с выпиской. — Спасибо. Насколько это была хорошая или плохая идея — пока не ясно, но и ограждать его от мира Хосок тоже не хочет. Не сомневается, что рано или поздно, а может, даже первым запросом в интернете найдет статью о себе пятилетней давности и прочитает о всех доступных подробностях дела. Или, наоборот, станет всячески избегать. Странно, непонятно и неправильно интригующе. Оставив Чонгука привыкать к новой обстановке, Хосок возвращается на кухню. Надев фартук, разбирает пакеты, оставляя лишь то, что приготовит сейчас. По телевизору на этот раз крутят какую-то дораму. Ему, не смотревшему ни одной предыдущей серии, все разговоры кажутся белым шумом. Но он невероятно гармонично сочетается с шкворчащим маслом на сковороде и кипящей водой. За окном уже давно стемнело. В гостинной, которая отделена от кухни только столешницей, мягким светом горит торшер, по периметру фасада, под верхними ящиками — яркая подсветка, которую Хосок включает и без надобности, всячески отрицая наличие основного освещения. Квартира наполняется звуками, тишина, что сопровождала Хосока почти всю жизнь, в последние годы все реже остается нерушимой и уже начинает казаться непривычной и совершенно ненужной. — Давай помогу. Чонгук встает рядом и заглядывает через плечо на разделочную доску с порезанными овощами. — Я уже почти доделал. Тебе надо только это все съесть, — Хосок откладывает нож в сторону и помешивает уже готовый бульон, вылавливая ненужные овощи, добавленные для вкуса и аромата. Готовка — не его сильная сторона, но и профаном себя не считает. Накормить себя, что-то быстро приготовить и разогреть сможет без проблем. Остудив немного бульона в ложке, пробует на соль и так же быстро откладывает прибор в мойку, услышав ритмичные удары ножа о доску. — Чонгук, — ласково зовет его, подходя сбоку. Какой-то волнительный трепет сеет семена сомнения и недоверия. За короткие секунды мечется от «все в порядке, это другой Чонгук, мой младший брат» к «он психопат на таблетках с ножом в руках» минимум раз сто. Чонгук кажется большим ребенком, а поведение детей очень часто бывает непредсказуемым. С ножом в руках и кашей в голове он не внушает абсолютно никакого доверия. — Лучше не надо, — Хосок кладет руку на его плечо, останавливая. — Положи нож. И Чонгук его кладет. Без споров и возражений, но он абсолютно точно собирался что-то сказать, уже приоткрывает рот, но не решается. — Я тебя понял, — все, на что его хватает. — Чонгук… — Нет, серьезно, все нормально. — Это не то, о чем ты подумал. — Хосок, — прерывает его попытки оправдаться. — Я не идиот. Все нормально. Хоть он так и сказал, но Хосок уверен, то нормально далеко не все. Чонгук садится на пол перед кофейным столиком и уставляется в телевизор, молча ожидая ужин. Минутный конфликт, а почвы для размышлений теперь ему до самого утра хватит. Насколько он может доверять брату? А доверяет ли тот Хосоку? Все это странно и напряженно, будто по минному полю ходит, где перед носом висит табличка «мин нет». Пряный аромат мяса затмевает все мысли. Хосок ставит большое блюдо с вареным тонко нарезанным мясом в золотистом бульоне, отварные листья салата, тарелку горячего риса и множество закусок, от обилия которых разбегаются глаза. Оба едят с большим аппетитом, Чонгук съедает все, что Хосок незаметно подкладывает ему в тарелку. Его будто все эти пять лет морили голодом в отместку за преступление. Смахивая рис с подбородка и слизывая соус с губ, не замечают, как еда стремительно заканчивается. Оно и хорошо, потому что и кусочка ни в одного из них больше не влезет. — Может, уберем со стола и в приставку поиграем? Хосок кивает в сторону тумбы, и Чонгук замечает консоль на полке под телевизором. Рядом джойстики и ровная стопка дисков. — Хах, — довольно усмехается он. — Давай.