Два месяца без двух дней

Мисс Лесли (именно так, не по фамилии, Лесли всегда больше нравилось своё имя, чем фамилия) знает лучше всех: Уилсон Персиваль Хиггсбери не пропадёт. Лесли не знает, похож он на её братишку или действительно сына: у соседей, Дженнеров, брат младше сестры на двадцать лет, а Лесли в семнадцать уже родила, — но Лесли никогда не чувствовала себя маленькой, а, значит, с чего бы ей переживать? Может, ещё и порыдать из-за того, что ребёнок родился как у девы Марии, без отца? Глупости. Отец-то, конечно, был, может, до сих пор есть, — Лесли, в общем-то, плевать, есть или уже «был». И никакой не Уилл, что бы ни думала мать: Лесли не такая дура, чтоб привязать ребёнка к имени папаши — ирландского цыгана-пэйви, самого настоящего, с кучей родни, кастрюлями и собаками, — и вообще ей больше второе имя всегда нравилось — Персиваль, вычитала в книжке про рыцарей короля Артура. Дома Уилсон только на него и отзывался. Когда-то давно, ещё при Роберте Брюсе, в семье Хиггсбери водились пускай не рыцари, но мелкоземельные лорды, а сейчас Хиггсбери — не богачи и не селяне, и этого им достаточно. Уилсон никогда поддержки не хотел, — подрос, собрал вещи, сбежал из деревни в Абердин, как и она сама: Лесли его ровесницей была, когда работать уехала. Лесли немного за тридцать, но её ребёнок уже учится и скоро будет работать.       — Ветер у тебя в голове, Лесли! — твердит мать, отгоняя кур и гусей от теплиц, и Лесли не перечит: в конце концов, она редко расстраивается. Некогда горевать из-за того, что сын так быстро вырос и сбежал туда, где никто не будет смотреть и гадать, почему его мать без обручального кольца. Нельзя носить то, чего не было. Уилсон сначала приезжал каждый месяц, потом — раз в полгода, потом — на письма перешёл.       — Ничего твоему ребёнку не нужно, — упрекает мать, — хоть бы почаще отписывался.       — Разве раз в два месяца — это так мало?       — Мало!       — Не любит он письма писать, не любит, — поддерживает отец. — Когда захочет, тогда и сам приедет. Уилсон, недотрога и молчун, навестил родню ровно пять раз. Последний — на двадцать восьмом, после Мировой, когда Лесли поближе к Абердину переехала. А потом перестал.

***

Принцесса — большая, рыжая, с чёрным хребтом — принюхивается, надрывается хриплым лаем и вскакивает, не кидаясь, — а Лесли роняет ящик с цветочной рассадой. Уилсон стоит, обняв дорожный рюкзак и вцепившись в щеколду калитки, — не решается войти, нервничает, и глаза у него совершенно пустые.       — Почему здесь псина, мама?       — Ах, господь, это ведь Принцесса! Не волнуйся, она же тебя ещё ни разу не видела. Полает и бросит. Вы подружитесь.       — Здесь псина, — повторяет Уилсон, облизывает губы и отводит взгляд. — Она… она лает.       — Ты же никогда не боялся собак, Перси!       — Это, ну-у… так, нервное.       — Ты так вырос. Лесли вспоминает, что сыну сейчас должно быть то ли тридцать пять, то ли больше: Уилсон сильно похудел в сравнении с тем, каким Лесли его помнит, а ведь он всегда был мелким, в мать, и лицо, скулы, нос у него ещё острее прежнего.       — Знал бы, как я соскучилась, — радуется Лесли и хватает его в обжимки, а тот молчит и мёртво смотрит в никуда, даже не порываясь ответить на объятия. — Ты устал с дороги, наверное. Отдыхай, некуда торопиться.       — Да, — хрипло говорит Уилсон, — я устал. Лесли не задаёт вопросов, — потом расскажет, но на протяжении недели Уилсон не разговаривает: только ест, спит, снова ест и опять падает в постель, — и спит подолгу, часов по пятнадцать. Однажды Лесли, встав затемно, видит, что у сына в комнате зажжена лампа, и отключает, — одному только богу известно, сколько за ночь нагорело, и Уилсон тянет руку и судорожно шарит спросонья, толком не проснувшись, — ищет переключатель.       — Ты опять забыл убрать свет, Перси, — укоряет Лесли. — А если лампа перегреется?       — С чего бы углям перегреться? Это не лампа, — бормочет Уилсон и, зарывшись лицом в подушку, вжимается в неё всеми ногтями: ногти у него не грязные, но обломанные и стёртые, как будто Уилсон полгода не вылезал из столярного цеха. — Подкинь огня, а?       — Ты не в лесу и не на раскопках. — Лесли, хмурясь, садится на край кровати и, помедлив, гладит сына по голове. — Хочешь, посижу здесь?       — Да, посиди. Так лучше. Уилсон спит мёртвым сном, не шевелясь и не сопя, пока Лесли гладит его волосы. Ни из одной командировки не возвращаются таким затасканным, и ни одна командировка не длится несколько лет. Какой вообще отъезд может быть у её сына, домашне-лесного мальчишки? Может, на каторге побывал. Лесли и этому бы не удивилась, — уж зная-то Перси.

***

На вторую неделю Уилсон приходит в себя: просыпается раньше, ест меньше и не так торопливо, курит на кухне, подкручивает генератор и, вытащив из ящика с инструментами паяльник, берётся за починку домашней радиостанции. И — наконец-то, хвала небесам! — начинает заводить разговоры.       — Может, ещё и извиниться за моё молчание?       — Будто ты когда-то извинялся, Перси, — отвечает Лесли, возясь с липкой рыбой на сковороде. — Не расскажешь матери, где пропадал несколько лет?       — Попал в дрянную компанию, — коротко поясняет Уилсон, перепаивая проволоку.       — И всё?       — В целом, всё.       — Жил-то где?       — В Канаде.       — Разве так сложно было хотя бы телеграмму послать?       — Никак, — отвечает Уилсон ещё короче, выдувая из динамика пыль.       — Я же за тебя беспокоюсь, — упрекает Лесли. — Дед тоже спрашивал, где ты шляешься.       — Спрашивал?       — Да живой он, живой.       — А, живой? Это хорошо.       — У тебя там что, завёлся кто-то? Лесли видит со спины, как у Уилсона вздрагивают и напрягаются под рубашкой плечи: сколько Лесли помнит, у Уилсона никогда не было проблем с девушками, — и точно так же никогда не было постоянной подруги.       — М?       — Ты называл разные имена. Уиллоу — это ведь девушка, да?       — Ага-а, — отвечает Уилсон, и в следующую секунду Лесли слышит запах палёного, а Уилсон, вздрогнув, суёт палец в рот и недовольно щурится: обжёгся.       — Разбежались?       — Никто ни с кем не разбегался. Просто… не получилось уехать вместе. Уилсон ведёт себя совершенно обычно: ест, пьёт, курит, работает, снова пьёт, просыпается рано, ложится поздно, — но в его глазах живёт бесконечная, какая-то нездешняя усталость.

***

      — Мисс… миссис! Хозяйка! Да подождите же меня! Лесли оглядывается на женский голос, звеня ключами в замке конторы, и хмурится, но тут же мягчеет: девица, невысокая и похожая на мальчишку в юбке, не выглядит ни горожанкой, ни цыганкой, да и лицо под козырьком фуражки у неё обычное, остроносое, с веснушками на переносице и цепко-совиными глазами. Девица как девица, такие подметают крыльцо в пабах или разносят выпивку, а летом — подрабатывают на сезонных работах.       — Хозяйка, это ведь Кингсворд на Ди, да?       — Всё так.       — Я уже три Кингсворда обошла, — хмыкает девица, — вот и спрашиваю. А миссис… мисс Лесли Хиггсбери здесь не знаете, случаем? Произношение у девицы: слышится немного, местами, — лондонское, кое-где по-уличному сочное.       — Допустим, знаю, — настораживается Лесли.       — А допустим, это вы. Так? — рассудительно тычет девица, но хмурится, осекается и, тут же сцепив пальцы, разглядывает ногти — такие же обломанные, как у Уилсона.       — Мы знакомы?       — Мы? Да что вы, хозяйка! Просто… вы на моего знакомого похожи. Хочу убедиться, что оно не так. Хотя… А, забудьте!       — Зовут-то тебя как, милая?       — Неважно, — отрезает девица. — Так мне можно сходить с вами?       — И не вздумай воровать. Позову констебля.       — Ещё чего! Я девушка честная.       — Вот и славно! Лесли успокаивается, но начинает думать совсем о другом, — о недорасказанном, о спрятанном, о чужом женском имени: девица не даёт ей покоя, но Лесли уже понимает, почему.       — Много где, — уклончиво отвечает девица, когда Лесли выпытывает, где та живёт, — я люблю путешествовать.       — А в Канаде была? — уточняет Лесли.       — А почему вы спрашиваете?       — Так была или нет?       — Может, и да, — без колебаний роняет та.

***

Девица в страхе подпрыгивает и вцепляется в плечо Лесли, когда Принцесса, тявкнув несколько раз, виляет хвостом и поднимается из одуванчиков, натянув за собой тонкую цепь: словом, точь-в-точь так же, как реагировал на дворнягу Уилсон, — и Лесли окончательно связывает все узлы воедино.       — Ты ведь Уиллоу. Так?       — Так, — кивает девица, не сводя глаз с собаки: Уилсон отвёрткой прикручивает к косяку дверной звонок, дёргается на лай Принцессы и косится через плечо, и его пальцы разжимаются, а глаза, запавшие в сизую тень, мгновенно делаются ещё больше.       — Когда ты приехала?       — Утром, — угрюмо отвечает Уиллоу, облизнув красивые губы. — Первым рейсом.       — И… давно?       — Два месяца. — У Уиллоу вздрагивают плечи, и она что-то считает на пальцах. — Да, два после Константы. Без двух дней. Знаешь, сколько я до твоего сраного Кингсворда шла? Пешком! Вот на этих двоих!       — А ещё медленнее вот вообще было никак, да?       — Иди-ка ты, Хиггсбери, сам знаешь куда! Медленно я иду, видите ли! Мудак! Лесли понимает их брань через слово, застряв на слове «Константа», но Уилсон смотрит на веснушчатую гостью долго, секунд десять, а потом спрыгивает с крыльца и, подбежав, загребает её в объятия, и Уиллоу смеётся надрывно, будто плачет, и тут же рыдает, уткнувшись носом в его плечо.       — Коз-за, — говорит Уилсон. — Наконец-то ты дома.