either way i'm good

— м-м, субин-а, хватит уже, — может, ему, конечно, кажется, но слова ёнджуна кардинально различаются с его действиями: руки, не жалея силы, давят на затылок, чтобы их губы наконец-то плотно сомкнулись в замке. язык плутает между ряда зубов, очерчивая пломбы, пока ладони вжимают его в податливое тело, хотя куда ещё ближе? ёнджун, так и не натянув джинсы, которые повисли на лодыжках, ёрзает на тоненьком столике в гардеробной, пока джинсовая юбка скользит на его упругих бёдрах, приоткрывая вид на тонкую полоску боксёров. от его оголённой кожи исходит удушающий жар, и пахнет он чертовски сексуально, что морок стелет сознание, обычно собранное и рациональное. вокруг рта всё мокрое, потому что острые клыки то и дело вылезают, чтобы прикусить саднящую нижнюю губу. субин мычит болезненно, в отместку сильнее напирая, отчего звучит глухой стук ёнджуновой головы об стенку, а со рта срывается скулёж. отрывается с паскудным влажным звуком и без стыда облизывает его губы поочерёдно, отчего кожица вокруг саднит. — я думал, что это я буду раскладывать тебя, — ёнджун смотрит исподлобья, совершенно невинно, если бы не бред, который тот как обычно несёт. на всей нижней части его лица растёрта слюна и тинт оттенка томлёной вишни и, наверное, он выглядит не лучше.        — не я начал это, — воздух, набранный прерывистыми вдохами, царапает лёгкие, а спину болезненно сводит из-за неудобной позы.        ёнджун только улыбается хитро, уголком губ, так, что его родинка под глазом подпрыгивает, и тянет ещё сильнее на себя, замком заковывая ноющую шею.        — ну-ну, не я виноват, что ты так... похабно пахнешь по утрам, — играюче прикусывает субинову опухшую губу, оттягивая.        хмыкает недовольно и наклоняется ближе, чтобы мазнуть носом по причудливой линии челюсти, а после — вцепиться в нежную кожу зубами. тянут за волосы болезненно, но он лишь спускается ниже, прихватывая уже сонную артерию, отчего ёнджун стонет ему звонко на ухо. покрывает краснеющие следы поцелуями-мазками языком, чтобы, прижавшись к железе губами, прошептать: — по крайней мере не я одеваюсь, как ебучая шлюха, которая только и ждёт, чтобы её затянули за угол и выебали, — ёнджуна от этих слов прошибает, и он грубо тянет его к губам, чтобы вжаться языком в чужой, издавая тихие хныканья. перед глазами всё плывёт из-за черники, до невозможного впившейся в носоглотку устойчивым возбуждением, которое так и сквозит от старшего. — скажи, скажи ещё раз, — выдыхает рвано между «поцелуями», животными по большей части. — что именно мне сказать? — ёнджуновы губы следуют за его собственными, когда он отрывается с чавкающим звуком, чтобы довести языком линию до ушей, обвешенных серёжками разной массивности, и обхватить посасывающе козелок.        — скажи, что я шлюха, — руки задирают его рубашку на спине и, должно быть, весь образ, подобранный старшим, сейчас выглядит так, будто он занимался сексом, хотя это правда, ведь даже не напрягаясь в нос острым наваждением бьёт запах смазки. енджун в его руках дрожит и млеет, каждый раз, когда губы и язык скользят по уху, наровясь залезть к барабаной перепонке.        ладони либо привязанны к телу, либо имеют собственный разум, потому что невозможно держать их на горячих бёдрах, играть с линией боксёров и не залезть под них же. изо рта вылетает насмешливый смешок вблизи уха, отчего старший дёргается, а субин только губами прислоняется к ушной раковине:        — так странно, — пальцы вновь проходятся по чувствительной кожице вдоль боксеров, играясь,— затираешь про какое-то равноправие, что все альфы уроды, а сам течёшь, как сучка, стоит назвать тебя шлюхой. признайся, что сейчас тебе хочется, чтобы какой-нибудь тупоголовый альфа засунул в тебя свой узел.        ёнджун прячет голову в плечах, стараясь спрятаться от своего рта, выдающего его с поличным жалобным хныканьем, и субина, окружившего его со всех сторон до той степени, что просто так не сбежишь. — или, может, хотел бы, чтобы у меня был бы этот узел, я не прав? с мягких и блестящих губок срывается звонкий стон, красноречивый и показательный, и субин хочет лишь подстегнуть этим старшего, но его опережают дрожащим выдохом: —...не-е-ет. проводит линию поцелуев до шеи, по пути цепляясь за выпирающий кадык, чтобы, достигнув железы, прошептать, опаляя горячим дыханием уязвимое место: — а что тогда? — мх, — ёнджун скользит влажными из-за пота руками по оголённой пояснице и, пока его грудь вздымается тяжело и неравномерно, забирается под кромку брюк, сжимая ягодицы в ладонях, — мне нужен только субин-и, который течёт из-за своего хёна-шлюхи. — ты паршивец. — я зна-аю, — старший доволен своими словами. он даже не глядя может это сказать, но это пока что, потому что губы мягко скользят по железе, дразняще щекоча. — субин-а, укуси меня уже! это, должно быть, в маленькой головушке звучало как приказ, но вырвалась только умоляющая просьба. субин растягивает губы в довольной улыбке, покрывая взмокшую кожу поцелуями, и играюче мажет языком по метке, не сошедшей ещё после их прошлых «поцелуев». его забавляет, как ёнджуновы руки упорно давят на затылок, видимо, в надежде, что клыки наконец-то прокусят податливую плоть. — ты чёртов г... ах! ёнджун не успевает упрекнуть, потому что зубы мощно впиваются в кожу, а челюсть плотно смыкается, так, как когда пытаешься откусить кусок от мяса. ладони ещё плотнее вжимают его затылок в плечо. отрывается лишь когда чувствует кровь на языке. субин оставляет извиняющиеся поцелуи на метке, мажет языком, слизывая весь металл, и смотрит исподлобья большими глазами в тёмные, подёрнутые дымкой напротив. — ты как собака. — просто не хочу, чтобы малейшая частичка моего хёна убежала от меня, — в последний раз невесомо чмокает, чтобы приблизиться к безобразию на лицу старшего, сцеловывая разводы.        — тогда тебе нужно было засунуть свое лицо в место куда получше. знаешь, сколько частичек там сейчас на столе? — лениво отстраняется от онемевших губ, — хотя, признаю, заставить меня кончить так — уже достижение. — ты просто слабак. — да, я слабак, который не может удержаться каждый раз, когда чувствую тебя, — руки мягко поглаживают пряди, торчащие в разные стороны и поправляют чёлку, которая выглядела ещё хуже затылка, — а теперь иди сюда и я обеспечу тебе самый бомбезный оргазм. отстраняется после этого резко, улыбаясь довольно, когда угловатая бровь дёргается недовольно ко лбу. — залезь мне в сердце, а не в ширинку джинс, — напевает, когда подходит к зеркалу во весь рост. чёрт. да любой, кто посмотрит на них, сразу поймёт, чем они занимались до пар. — я уже! — не-е-ет. и вообще-то, у нас первая пара через полчаса начнётся. — тебя это не волновало ещё пять минут назад, говнюк! — а теперь волнует, — ёнджун закатывает глаза, когда слезает со стола и подходит к нему, больно шлёпая. — нам выходить сейчас, а мы выглядим затраханными. — взгляд скользит по их отражению. комментировать старшего со спущенными джинсами он отказывается, но даже не вооружённым глазом видно прозрачную липкость на бёдрах. — так старательно приодевал меня, а сейчас вся одежда помята. — сейчас ещё приоденем, значит, — ёнджун стягивает джинсы, влажную на заднице юбку и боксёры. субин тактично не смотрит на это, за что получает в спину довольный смешок. старший подходит к нему уже в новых трусах и другой юбчонке, подол который прикрывал бы только начало бедра, если бы не те самые джинсы. его ладони мягкими поглаживаниями расправляют складки на одежде и одёргивают жилетку. очерчивают бока, скрытые вязаным оверсайзом, и поглаживают грудные мышцы. — и что это такое? — просто проверяю, на месте ли мой ужин. — ты думаешь только о сексе, — выдыхает он тяжело и ойкает, когда его щипают за сосок. — с тобой я могу думать только об этом, — ёнджун жилистыми руками разворачивает его к зеркалу и сам укладывает подбородок на его напряженное плечо. любуется, довольный своей работой и их парными образами, после чего на секунду отбегает за телефоном, чтобы запечатлеть это, а после совсем тихо спрашивает: — тебе правда нравится, как я тебя одел?.. — да. ёнджун привычно брызгается металлом на выходе.

***

— выглядишь затраханным, бро. — ты тоже. не сказать, что их общение с каем вернулось на круги своя: они общались, но больше хюнин не лепетал без умолку, перестал вообще что-либо рассказывать и вёл себя более сдержанно, чем раньше. по сердцу скребли рёбра, потому что с тем самым бомгю младший вёл себя совершенно по другому, открыто. субин, хоть это и не заметно, постарался устаканить в себе ненависть к этому человеку. ради кая и ёнджуна, чтобы им не было так неловко, ну и конечно, чтобы не вести себя, как «ебливая истеричка». они ничего не обсуждали, просто снова начали говорить друг с другом на следующий день. субин и не знал, что тут обмусоливать, если оба вынесли что-то своё.

***

— м-м-м, тебе так идут очки, — ёнджун умудряется делать ему комплименты даже во время поцелуя. хотя изначально заводил его в туалет совершенно под другим предлогом, якобы «поправить губы». ага, конечно. — очень сексуально. не даёт ему и слова вставить, ведь язык скользит по собственному, обматываясь гадюкой. — по твоим словам, всё, что я делаю, — сексуально, — вставляет обрывками, потому что затылок сильнее вжимают под напором поцелуев старшего, — всё, я сейчас весь в помаде буду твоей! мне хватает косых взглядов от одногруппников из-за твоих феромонов, который уже никакими способами не выветривается. ёнджун хихикает довольно, снова оборачиваясь к зеркалу и продолжая мазать стиком по губам, хотя это безуспешно, ведь те слишком скользкие из-за слюны. — пусть знают, кому ты принадлежишь, — взгляд старшего всё так же прикован к собственному отражению, чересчур близкому к лицу, из-за чего, должно быть, собственные глаза бы разъезжались в разные стороны. субин тоже маленько поправляет чёлку и встаёт рядом с сумкой старшего, ожидая, словно верный пёс. — я всегда хотел спросить, — ёнджун мычит ему в ответ, — почему ты используешь духи? — м-м-м... есть свои причины. — просто это звучит как-то не очень, — субин запинается, когда из зеркала на него стреляет острый прищур, — ну... то есть нет, нормально. просто... мне бы хотелось лучше чувствовать тебя. да... — когда я с тобой, то я не брызгаюсь, но в вуз только с ними, — снова что-то растушёвывает пальцем по припухлым губам, хотя зачем, если это всё будет испорчено на следующем же перерыве, — не куксись, зайка, потерпи мою вонючесть. — ну без этих духов как раз-таки и не вонючий, — субин сдувает челку с глаз, немного робея от того, как это капризно звучало и непроизвольных жестов, а именно — вскинутых рук. — ну-ну-ну, чего ты? старший наконец-то отходит от зеркала и запихивает в карман тинт, а после — закидывает на его плечи руки, играясь пальцами где-то позади затылка. смотрит так снисходительно, а эта липкая улыбка заставляет лишь фыркнуть. — вроде взрослый мальчик, а ведешь себя как ребёнок, — воркует слащаво и в последний раз чмокает его в губы. и зачем было только их красить? — хватит. пара через пять минут. — ну ладно-ладно, мой ребёночек. — хён, прекрати, — звучит скорее умоляюще.

***

уже стало привычным то, как ёнджун каждый раз порывался забрать его после работы. даже если уже перевалило за полночь, даже если до этого старший спал. вот и сейчас он, хоть и сонный, сидит за рулём снаружи. коллеги снова подшучивают над ним, подпихивают локтями и хихикают при виде чужой машины, выкрикивая перед уходом: «удачи повеселиться с твоей черничной принцессой». субин фыркает от этой детской нелепицы и открывает дверь в прогретый салон, закидывая рюкзак куда-то назад. ёнджун лежит на руле к нему затылком и, обернувшись, вяло приветствует. — как поработал? — сквозь зевок с широко открытым ртом. — хорошо, — наклоняется ближе к неразлепленным векам и коротко целует в губы, — хён, тебе не обязательно постоянно меня забирать. у тебя вон, каки в глазах, — смахивает с уголков глаз грязь, пока ресницы под пальцами дрожат. — я беспокоюсь о тебе, — меняет передачу и, несмотря на запрещающую разметку, тут же разворачивается. они едут с минуту, пока ёнджун не берёт его ладонь в свою, целуя костяшки, — ты же знаешь — я им не верю, а тем более таксистам в ночи. мало ли что они сделают с моим драгоценным парнем. субин прикрывает глаза, чувствуя гнетущую усталость, и заливается румянцем. ну почему ёнджун такой? слишком хороший, добрый, заботливый, ласковый, смешной и сексуальный. особенно сексуальный, потому что людей, у которых было бы такое же либидо, как у старшего — он ни разу не встречал. в любом состоянии ему хочется: усталость, скука, унылость, негодование, радость — абсолютно всегда. не раз были курьёзные ситуации, да даже последний раз — сборы в гардеробной, но ничего дальше не заходило. субин просто не давал из соображений моральных и нравственных, чтобы как-то запомнить их первый раз. слава богу, что сейчас, видимо, ёнджун слишком сонный для дониманий. улыбается уголком губ, пока на спидометре отражается стабильная семидесятка, и без всякой тени эмоций говорит: — мы встречаемся? ёнджун в секунду просыпается и резким нажатием на газ заезжает на парковочное, чтобы развернуться с осоловевшими глазами. — в смысле? его запах густеет, а субин прикладывает все усилия, чтобы не выдать свою маленькую подколку. возможно, он и не был никогда идеальным парнем. — что ты имеешь в виду?.. брови жмут переносицу и губы поджимаются, пока ёнджунов взгляд скользит по нему в поиске ответов. — ну, ты ни разу не зарекался про отношения. я думал, у нас типо привилегии и всё такое, — тон холодный, и руки вблизи тела спокойно машут, пока собственные глаза внимательно следят за тем, как эмоции меняются на лице напротив. — а... ну, просто... я, наверное... замолкает сиротливо. — х-хотя это да... странно немного, да? что, ну... две омеги встречаются, так? я и не думал, что для тебя это будет так... ну, ха... не знаю... прости, что надумал себе всякого... ёнджун замолкает обречённо и отворачивается, и субин, так уж и быть, завершает свою аферу, когда чувствует гнильцу в салоне автомобиля. придвигается ближе и целует в висок.        — я пошутил, хён.        — ты чёртов говнюк!        разворачивается молниеносно с жалостлывими слезками у нижних век и грозно нахмуренными бровями.        — только и делаешь, что тратишь мои нервные клетки, уродец! получает заслуженный толчок в плечо и на секунду замирает, субин еле сдерживает рвущийся смех, а ёнджун — нелестную тираду. секунда. две. оба одновременно врезаются зубами, когда губы прихватывают встречные, сухие и мягкие. руки заплетаются в волосах и тянут на себя. дышит тяжело, когда зубы оттягивают до боли нижнюю губу. точно опухнет. его хватает всего на пару секунд. он слабо толкает старшего в грудь, и тот отстраняется, напоследок облизав губы. — ладно, признаюсь, меня это заводит, — снова врубает передачу и выезжает, — ты что, ел кимчи недавно? — чувствуется? — очень. едут молча. субин старается не закрывать глаза дольше, чем на миллисекунду, потому что точно заснёт, только мягкие поглаживания по костяшкам помогают в этой борьбе. останавливаются около знакомого подъезда. ёнджун смотрит на него пару минут, а потом тихо и ропотно спрашивает: — так мы... встречаемся? — да, конечно, дурак-хён. пухлые губы надуваются, но гневной тирады не следует. — там... у моего одногруппника будет вечеринка в честь рождества в тот же день, и я бы хотел, чтобы мы пошли. типо, как пара... ты хочешь? — ах, — выдыхает тяжело, потому что всё тело немеет от усталости, — хён, ты же знаешь, что я не любитель такого. — один раз, пожайлуста! я уже даже придумал нам парные образы на пати, — старший, видимо, на подсознательном уровне, а может, специально, приближается и оставляет невесомые поцелуи на лице. смотрит с искрящейся мольбой и надутыми губами. — один раз, запомни. он никогда не мог отказать. сладкий поцелуй и нежный взгляд немного расстраивает, потому что ёнджуну точно не понравится следующее, что он скажет. — я думаю, что нам лучше не встречаться до окончания семестра, — глаза напротив перестают гореть, вместо этого стелясь волнением, — у меня сейчас просто нет сил, пойми, я очень устаю с работой и этой учёбой... преподаватели будто с ума сошли и... — всё хорошо, субин-а, — ёнджун снова становится спокойным и мягким. таким же, как и его запах, — ты моя умничка, так много работаешь. я не буду тебя отвлекать, только чуть-чуть между пар... и, — палец взмывает в воздух между их лицами, — я буду забирать тебя после работы. это не обсуждается! кокетливо улыбается, в последний раз чмокнув в губы. как хорошо, что его парень такой идеальный во всём.

***

субину было нормально. ему, в принципе, всегда нормально. было нормально приходить домой выжатым каждый раз после работы. было нормально упорно держать глаза открытыми даже на той лекции, где не заснуть невозможно, ведь на объяснения кая надеяться не приходилось: тот тоже почти не бывал дома, не бывал с ним один на один. было нормально тратить всё своё свободное время на учёбу, как в те времена, когда ещё не знал никакого чхве ёнджуна с четвёртого курса дизайнерского, который так просто привязал его к себе, даже не давая повода думать о каких-то других занятостях, вместо этого с томлением в груди представляя очередную ночёвку в тёплом доме или липкие губы. было нормально вставать по утрам с титаническими усилиями, преодолев все круги ада, все тяготы морального и физического состояния. если на моральное можно забить, то на физическое никак нет: непросто подняться с кровати, когда с каждым утром твои конечности переставали слушаться, выдавая лишь тупую боль, как в детстве, когда растёшь. было не нормально, как ёнджун, привычно идеальный и одетый с иголки, кружил вокруг него обеспокоенно и вёл каждый день за собой в университетскую кафешку, в которую субин никогда не ходит из-за чересчур завышенных цен, и покупал огромное количество еды, будто это пустяк. на самом деле это было далеко не пустяком, потому что сначала, когда в теле ещё была мало-мальская энергия, субин отнекивался: «я сам могу за себя заплатить». нет, потому что все деньги уходили на самые дешёвые энергетики из пхёнчжома, с привкусом если не мочи, то хлорки — точно. на карте не было даже десяти тысяч вон, поэтому нет, субин не смог бы себе оплатить наваристый суп с лапшой, тушёное мясо с рисом и кучу закусок. да и сопротивления эти быстро сошли на нет: весь рацион состоял из воды, энергетиков и обедов, которыми кормили на работе. ужасными, если быть честным, потому что всё, что попадало в тарелку, — варилось в старом масле, после которого к нёбу подкатывал привкус желчи. поэтому да, субин позволял себя кормить, хоть и скрепя душу. иногда бывало так, что он засыпал в перерыве между пар вместо того, чтобы встретиться со старшим. [yawnzzn] субинаааа [yawnzzn] субиин [yawnzzn] ты где там??? [yawnzzn] я твой любимый чай в автомате взял [yawnzzn] поторопись, чтобы я его не выпил от досады!!!!! [yawnzzn] ты придешь? [yawnzzn] мог бы сразу сказать, что не придешь... я бы не стоял тут, как дурак [soobbing] хён [soobbing] ппрсти [soobbing] я не уследил за временем [yawnzzn] ага [yawnzzn] ты был занят. я ждал [soobbing] ты обиделся? [yawnzzn] нет [soobbing] сфотай как губы надул о том, что такой внезапной дрёмой он буквально вырывал несколько минут из графика на сон, субин умалчивал. кто знает, на какие жертвы пойдет старший, чтобы предотвратить его кончину от переутомления? несмотря на ежедневную занятость, редкий сон, который чаще всего не составлял и четырёх часов, субин по ночам практиковался кое в чём. чаще всего, перемешивая шоколад в миске, зависал, пока в который раз думал лишь об одном: а понравится ли ёнджуну? он хорошо готовил и прекрасно об этом знал: желудок кая был здоров только благодаря его стряпне, но... выпечкой доводилось очень редко заниматься. в детстве разве что. и вот сейчас приходилось грызть гранит приготовления фондана. ему не нужен просто «шоколадный фондан», ему нужен идеальный «шоколадный фондан». даже потраченных денег на продукты не было жалко, потому что это ведь ёнджун... ёнджун, который постоянно кормит его, подвозит до дома, заботиться о нём и очень вкусно целует, хоть и с привкусом горько-кислого тинта. да и по любому тот подарит ему на рождество что-то такое прям грандиозное, что субину даже думать об этом страшно: сколько же ему придётся работать ртом, чтобы «оплатить» этот подарок? не то чтобы старший был тираном, просто работа с числами приносит странные мысли в голову. ёнджуну, наверное, понравилось бы всё от него, даже если бы он подарил катышки, содранные с изношенных брюк. но ему хотелось не просто впечатлить и услышать похвалу. нет, это, конечно, тоже, но больше хотелось отплатить. да, субин признаёт, что почти все его мысли крутятся вокруг денег. ключевое «почти»: было стыдно заметить за собой, что единственным источником дофамина, серотонина и, возможно, всех нейромедиаторов был ёнджун. всё его душевное равновесие держалось на нём. это немного странно — постоянно проверять телефон, надеясь увидеть сообщения; нервно проверять время до конца пары, чтобы снова увидеться; принимать всю заботу, рдея изнутри; улыбаться, хоть и вымученно, когда что-то связанное с ёнджуном приходило на ум. та же куртка, которую ему подарил кай и которую он носил ежедневно, напоминала о старшем. потому что воспоминания. потому что сделана из искусственной кожи и овчины, про которую заводились немного странные и бессмысленные разговоры. должно быть, сам будда хотел, чтобы они встретились когда-нибудь. рано или поздно. наверное, субин теперь постоянно думает не о том: о чём-то странном и бессмысленном. это действительно заразно. ёнджун... его расстраивало, злило, приводило в отчаяние то, как в последнее время он реагировал на старшего. может это из-за истощённых нервов, тела, сознания — да чего угодно, ему было всё равно, ведь это не основание выливать на него свои скопившиеся эмоции, как это было принято с каем. потому что ёнджун — не кай. потому что он очень расстроится, будет хмуриться, поджимать губы. ёнджун просто слишком хрупкий для этого. но, кажется, что бы субин ни делал, всё равно будет плохой исход: либо срыв, либо сухой уход без объяснений. хотелось настучать себе по голове. куда делась вся его рациональность, холодная голова? куда всё это испарилось? отрывается от ноутбука в ночи, чтобы запустить ладони в волосы и, схватившись за пряди, подёргать отрезвляюще пару раз. он бы сейчас отдал всё, чтобы впитать в себя успокаивающие феромоны, уткнуться носом в плечо и отключиться от бережных поглаживаний по загривку.

***

после сдачи сессии субин не проронил ни слова, позволив увезти его в прогретую черникой квартиру, а потом так же молча улёгся на ёнджунову грудь, обрушившись бездушным пластом. старший, кажется, всё понимал и без слов, поэтому никак не донимал, видя ужасное состояние, только лишь уложил на себя и выпустил побольше успокаивающих феромонов, бережно баюкающих его сон. и всё равно, что сейчас только шесть вечера. просыпается вместе с тупой болью в шее из-за острых ребёр под щекой. сначала, правда, воспоминания прошедшего месяца теряются на переферии мозга. это больше похоже на один из смертных кругов ада, где кости перемалывают маленькие чертенки, скачущие по телу, голове, в ритм бьют увесистым молотком, а рот держит открытым железный ретрактор, иначе не объяснить эту сухуть и язык, покрывшиеся чешуёй. стоит почувствовать, как узловатые пальцы скользят меж засаленных волос, почесывая кожу головы, приходит осознание, что он просто дома. дома, где острые ребра оставили след на его щеке; где под ухом медленным ритмом стучит сердце; где на енджуновой кофте мокрое пятно от его слюней. — уже проснулся? хрипло доносится откуда-то сверху, отчего субин жмурится и зарывается лицом в немного колючий принт, утыкаясь аккурат носом в грудину. оплетает неуклюжими руками, сквозь массу тела и жёсткий матрац, конечно же. ёнджун испускает пару смешков, и его лёгкие рвано вздымаются. разлепляет веки и смотрит исподлобья сквозь чёлку, которую секундой позже зачесывают за уши. — выспался? — немного. собственный голос звучит басисто и утробно, отчего он прокашливается пару раз. — ты почему не переоделся? — ну, не знаю, может, потому, что кое-кто использовал меня, как подушку? — уголок губ трогается, поддевая щёку и являя мимические морщинки. — мог скинуть. — я охранял твой сон, глупыш, — за нос хватаются пальцами, тормоша, отчего субин морщится и раздувает крылья носа. — хватит уже, — тихо бурчит под нос, посылая по глотке слабую вибрацию. щёки горят.        может, он и не хочет, чтобы это прекращалось, просто ёнджун сюсюкается с ним так, будто ему лет пять отроду. — ты всегда такой вредный, знаешь? субин смотрит снизу вверх на острый подбородок, лохматые волосы, припухлые губы, чтобы в какой-то момент встретиться взглядом; чтобы ёнджун из-за этого ещё сильнее растянул уголки, когда снова захотел помять мягкую щеку. — ну я не могу-у-у, — визг слегка режет слух, — ты такой хороший маленький пупсик, просто ну моя зайка маленькая!! я не могу на тебя смотреть, мне так хочется тебя съесть! иногда субину кажется, что он что то вроде питомца, которого всегда можно потискать и уложить на грудь. укрывается от назойливых прикосновений, отвернувшись.        — сколько сейчас времени?        — два часа ночи.        мычит глухо и, подождав с пару секунд, резко кусает за грудь, там, где должен быть сосок. — эй! его валят на свободную часть кровати одним уверенным толчком и, спустя пару секунд, падают сверху, больно ударяя плечом по напряженным мышцам лопаток. ёнджун хихикает и, как собака, когда возбуждена играми, глупо кусает за затылок. — хочешь расслабиться? — мне уже страшно. его бьют слабо по руке. — я вообще-то серьёзно! — и как же мы будем расслабляться? — подпирает рукой щёку и не без усилий переворачивается на бок, скидывая с себя груз. — м-м-м, — ёнджун мычит наигранно-задумчиво, когда перебирается поближе и перекидывает через грудь руку, чтобы видеть лицо, — мы можем пойти в сауну или... — замолкает с хитрым видом, приближаясь, — хорошенько потрахаться, — сокращает расстояние между губ за секунду, обхватывая верхнюю, чтобы совсем невинно-играюче соприкоснуться языками. — тогда я выбираю первый вариант, хотя не знаю, какая сауна будет открыта в такой час. ёнджун дует губы обидчиво и кусает невесомо за нос. — у меня такое чувство, будто ты меня совсем не хочешь... — нет, хочу! просто я... ну х... — успокойся, дурак, — вновь целует, затыкая, и валится спиной на край кровати, — я шучу. помню прекрасно, что ты не хочешь торопиться, — находит его щёку на ощупь, — но ты знай, что моя задница всегда открыта для тебя. в прямом и переносном смысле. субин смеётся с этого за что снова получает, но секундой позже слышит такой же приглушенный смех. — фу, хён, это мерзко. — зато честно!! ёнджун карабкается по нему, как обезьяна по дереву, потому что всё никак не может усидеть спокойно, но, в конечном итоге оказывается лицом к лицу и снова целует. — я тебя люблю.

***

— хё-ё-ё-ён. — хватит канючить, младенец-переросток, — ёнджун дует губы и хмурится, когда размазывает у него что-то на щеке. челка заколота, чтобы не мешалась; на лице налёт тонального крема, который субин терпеть не может ещё с детства, когда впервые пробовал краситься, ведь все взрослые омеги так делают, значит и он должен. всё равно, что всё лицо потом осыпало из-за истёкшего срока годности; в нос забивается пудра, парящая клубками около ноздей; спину ломит из-за положения и до жути неудобной табуретки. — сколько там ещё? — ты спрашиваешь уже шестой раз, потерпи немного во имя красоты! — верхняя губа подпрыгивает в фырканье, а тёмные, ещё не накрашенные глаза напротив закатываются. — знаешь такую фразу, «красота требует жертв»? — нет... — ты невыносим. ресницы дрожат, когда по ним расчёской проходится щёточка туши. — зачем это всё? — обречённо стонет, когда тушь попадает в глаз, а на уголке собирается влага. — зачем мне краситься, если есть красивый ты? — боже, субин-а! потому что я хочу, чтобы ты тоже был сегодня красивым! это наш первый совместный праздник. щекочущая кисточка с парочкой волосинок мажет где-то рядом с веком. — не то чтобы ты некрасивый и... ты понял. — только ради тебя. — когда ёнджун отстраняется от его лица, со сморщенной переносицей рассматривая результат, с губ вырывается цоканье. — и я тебя люблю, — потрескавшиеся губы расстягиваются в довольную ухмылку, — как раз накрашусь своим новым тинтом! скажешь как мне, а то ты первый, кто увидит его! и, кстати, одевайся пока. на табуретку ложиться чехол с широким наполнением, и он лишь вздергивает бровь, гадая, что там. никогда нельзя знать, что выдаст ящик пандоры «чхве ёнджун». расстёгивает медленно, являя белый пиджак в красную тонкую полоску. стягивает резко и поднимает в воздух за вешалку. боже. это, должно быть, ужасно дорого. плотная ткань. идеальный рисунок, швы. пиджак, жилет, рубашка, галстук, мини-юбка насыщенного красного, новогоднего, и длинные брюки карго в тон пиджаку. тянется к загривку посмотреть этикетку, которой нет. неужели ателье? — я боюсь узнать сколько это стоит...        ёнджун вполоборота наблюдает за ним, растягивая губы в улыбке, когда видит изумлённый вид. — я сшил. а потом... а потом просто продолжает красить губы, будто в этом нет ничего такого. сшить своему парню, с которым ты встречаешься меньше месяца, полноценный костюм. — хён, ты сумасшедший... — ох, достаточно простого «люблю». — это мягко сказано! аккуратно опускает на табуретку, чтобы, сократив расстояние в пару шагов, поцеловать в щёку. — нормально целуй! дует губы недовольно. — ты же накрасил их только что... — и что? дарит благодарный чмок в губы, что, конечно же, не нравится старшему и тот своевольно хватает его за шею, притягивая ближе. не отделается простым поцелуем. по позвонкам бегут налётом мурашки оттого, что пальцы наглаживают самое уязвимое место. — хватит, а то у меня сейчас встанет, — еле успевает сказать, прежде чем его рот съедают в требовательной липкости нового тинта. — что у тебя там встанет? — ухмыляется так, что зубную эмаль видно в небольшой щели между губ. — кстати, как тебе? субин не знает, что тут оценивать, ведь всё, что было нанесено секундой назад — уже съедено. но, признаться честно, сквозь тонкий слой слюны вокруг рта виден красноватый подтон. — вкуснее, чем прошлый. — иди отсюда. так и что ему там надо в итоге: нормально целовать или не мешать собираться? — а мы успеем после ко мне заехать? хочу забрать кое-что. — не думаю, что мы задержимся. если не ёнджун, то субин уж точно задерживается, всё время путаясь в последовательности одежды. сначала рубашка и брюки, потом жилет... он, кажется, совсем теряется в пространстве, когда наконец-то соединяет все элементы. это... экстравагантно? в зеркале будто совершенно иной человек: красивый, утончённый и статный. всё идеально облегает кожу, сидя так, будто на него шилось. точно. юбка, хоть и смущала, всё равно слабо выделялась под полами пиджака, но, как бы сказал старший, давала контраста. интересно, а ёнджун уже готов? стоит только перевести взгляд, увидеть это и... — что это такое, хён?! старший сидит, скрючившись на полу, натягивая на ноги огромные ботфорты. по его красному лицу, которое виднеется сквозь слой тоналки, становится очевидно, что попытки немного затянулись. щёки раздуваются, когда в грудь набирают побольше воздуха, чтобы одним махом раскатать по икре искусственную кожу. когда огромная платформа и каблук касаются пола, а у своего отражения появляется ёнджун, то ему кажется, будто по ногам пробежалась вибрация от грохота. сколько они весят, и... что это за наряд? — а не слишком ли коротко? — не-а, ты же меня защитишь, — улыбается хитро, когда кружит, красуясь, и шерстяные оборки платья разлетаются. — хён... — мне не идёт?.. — нет, идёт! просто... просто это грёбанное платье, которые обычно надевают омеги во всяких рождественских американских фильмах. оно украшено мехом у груди, где и заканчивается, и у подола, с горем пополам закрывающего половину бедра. глаза спускаются по ногам, в которые паразитами вцепились огромные ботфорты. нет, серьёзно, сколько сантиметров здесь платформа? — идёт... — тебе нравится? язык липнет к нёбу, когда ёнджун проскальзывает к нему изящной походкой.так непривычно смотреть в тёмные, блестящие глаза, когда они находятся выше собственных. — чувствуешь теперь, каково мне каждый раз? — с явным довольством тянет. субин чувствует себя маленьким кроликом, за которым следует огромный страшный серый волк. не далеко от правды. его крепкой хваткой разворачивают на лакированных туфлях к зеркалу, в котором не узнаётся чего-то обыденного. да и его макияж... он не вглядывался особенно в своё лицо до этого, ведь стоит довериться профессионалу. не важно, как он там намалюет. но, окей, будь субин кем-то другим, то точно не узнал бы себя. — ну как, мы выглядим мило? робеет разом, когда отражение показывает, насколько ёнджун, чёрт его возьми, выше. его горячие руки прижимаются сзади, вгоняя в краску даже сквозь гротескную многослойность. — ну... это немного не мой стиль... — боже, субин-а, лучше не используй слово «стиль», потому что у тебя его нет! — игриво тянет, когда уже хочет схватиться за нос на сморщившимся лице, но вовремя себя одёргивает. — эй! — я полюбил тебя за душу, а не этот ужасный гардероб! я честен! но если ёнджуну нравится, значит, ему тоже.

***

кажется, только старший воспринял «ребят, тема вечеринки рождество, поэтому соответствуете пж» буквально, потому что, субин будет честен, это достаточно неловко — заявиться на вечеринку так разодетыми, когда максимум даже тех же студентов-дизайнеров — это ободки с рожками оленей и гирлянды на шее. нет, ну серьёзно! субин не привык привлекать к себе такое внимание. какое-либо вообще! лучше отсидеться серой массой где-то в толпе, чем... выпячивать грудь дальше положенного. именно поэтому он сжимает своей потной от волнения ладонью ёнджунову, когда тот шагает куда-то в даль квартиры. медные плечи поблескивают на вспышках света, когда укороченная белая шубка была скинута куда-то на вешалки в прихожей. ёнджун прижимается к плечу грудью, когда горячо шепчет в ухо сквозь американскую попсу двухтысячных: — всё хорошо, пупсик? — ах, наверное, да... — они оседают где-то на кухне, пока субин пытается прийти в себя, а ловкие руки старшего подносят к его носу стаканчик с самостоятельно намешанной бурдой алкоголя, — мне кажется, только мы тут расфуфыренные... — главное, что мы с тобой самые красивые кисы. не обращай внимания, — субин послушно делает глоток освежающей, но в тоже время горячащей смеси, жмурясь. по звуку больших глотков, он понимает, что старший опустошил свой стакан за раз. — я думал, тут не будет такой толпы... ты говорил, что это вечеринка твоего однокурсника. — ох, ну знаешь... он тот самый альфа, которого все любят, поэтому забей, но, тут нет первых и вторых курсов, если не считать тебя и кая, поэтому считай, что это эксклюзив. пальцы заботливо поправляют ему чёлку. субин смотрит на блестящие губы, а после получает лёгкий поцелуй, отдающий сладкой липкостью. — кажется, у меня после всех этих феромонов разболится голова, — выдыхает обречённо, когда прислоняется лицом в изгиб плеча, вдыхая успокаивающую чернику, захламлённую ненужным запахом металла. оборачивает руки вокруг тонкой талии, прижимая к себе и спустя пару секунд одёргивая пониже подол платья. — ты только осторожнее, — его губы, такие же влажные от какого-то средства, скользят по коже, — чтобы никто не заглядывал тебе между ног... — да что со мной случится, пупсик? расслабься, — видимо, в подтверждение своим словам, ёнджун залпом опустошает ещё один полный стакан. с каким только «монстром» он встречается? хотя... может, и не монстром. или, может, всё-таки да, но дьяволом больше. или нет. просто субин так чертовски пьян, а старший так умело уделывал кого-то в рэп-баттле из ниоткуда взявшихся микрофонов. кажется, его хён хорош во всём. расплывается в щенячьей улыбке, когда ёнджун выигрывает и ведёт себя похуже, чем игроки в мобу в голосовом чате. но боже... в вспышках света, мерцающих огнях, песнях эминема и какофонии запахов — он сверкает ярче всех. может, это из-за света, направленного на его медную кожу, блестящий смольный маллет, улыбку победителя, горящие глаза, его хоть и растрепавшийся, но такой идеальный внешний вид. и субин не помнит, о чём думал секунду назад, ведь сидя в тени и смотря на своего парня он, должно быть, счастлив. в груди разливается такое же тепло, как и на кончиках пальцев. лицо печёт и сердце очень-очень быстро бьётся, когда губы сами тянутся к стаканчику с крепким месивом из соджу, пива, водки, абсента и... ещё чего-то. ёнджун был абсолютно самодостаточным, что никакой альфа и не стоял рядом, когда чужие грациозные ноги могли носить аккуратные туфли или, может, громоздко-отвратительные ботфорты, которые, субин будет честен, так идеально подходили для давки его достоинства. просто это ведь ёнджун. очаровательный, глупый и сексуально-умный. а может, он просто настолько подстилка для ног старшего. не важно, кем бы он был: альфой, бетой или омегой. в любом раскладе хотелось бы быть с ним. быть с ёнджуном. владеть им, чувствуя каждую секунду зависть к самому себе, что этот омега достался ему. его нежный хён. он бы, наверное, мог бы быть просто рабом или прислугой или кем, чёрт возьми, угодно для старшего! ёнджун, будто зная всё, что творится в черепушке, подплывает к нему в темень гостиной. — ты видел! видел?! он выглядит возбуждённым до упора, будто тронешь и ток пройдётся по всем нервным окончаниям. — ничего не говори! я-я попросил включить в честь победы песню, и давай станцуем сейча-сейчас же!!! гнусавый голос кричит в ухо, хотя его прекрасно слышно. все оборачиваются к ним, но субин слишком очарован. слишком, что пора бежать, сдирая кожу со ступней. он лишь послушно принимает протянутую ладонь, выходя в свет софитов. субин не танцует! субин абсолютно точно не хочет выделяться и быть у всех на виду, но ёнджун что-то шепчет непонятливое на ухо, и всё это теряется где-то там, потому что музыка начинает играть играть, и-и-и... и у субина кружится голова от горячих ладоней на собственной талии, от яркой улыбки и от резких, но одновременно плавных движений. он пару раз попадает под тяжёлую платформу ботфортов. один. два. и ёнджун слишком близко к нему. и он запоздало тянется подальше, только сейчас понимая, что его наклонили на девяносто градусов, отчего чуть ли не валится. благо крепкая ладонь держит уверенно. а потом его кружат, кружат и кружат. и всё, что субин может, — это держаться за края платья, чтобы оно не подлетало. — ты такой джентельмен, — говорит ему ёнджун, заставляя покрываться ужасно-девственным налётом ярко-красного румянца. засахаренная черника, запах солёного пота, металл въедаются в ноздри, пытаясь добраться к мозгу и заразить молодой безрассудностью. галстук ужасно давит на глотку, когда кислорода всё меньше и меньше. руки резко тянут горловину вниз, когда его утягивают на себя, а одна из ладоней пропадает с тела, оставляя после себя ожог сквозь слои одежды. только сейчас, когда алкогольное помутнение отступает, он замечает в толпе блестящие глаза кая, направленные на него. прячет рвано лицо в оголённом плече, чтобы спустя секунду оторопело вылупиться во все глаза, когда у пухлых губ оказывается микрофон. — я, блять, люблю этого омегу!! сердце то ли бухает к недру земли, то ли стучит в глотке, когда наконец-то доходит, что разнеслось только что по ужасно громким колонкам, которые, должно быть, слышно и вне этой квартиры. дёрганно отцепляется от тёплого тела и, взглянув в глаза испуганно, сбегает, слыша позади заливистый смех толпы. мир, должно быть, не остановился от этого, и никто не умер, но... но в ушах пульсирует поток крови, приливая к лицу стыдливый жар, а пересохшая глотка требует хоть чего-то, чтобы запить это недоразумение. берет первый попавшийся стакан и вливает в себя, разнося это стыдливое тепло по горлу, а после и по всему телу. пытается отдышаться, глотая неприятный на вкус воздух. он знал! потому что ему, субину, никогда не следует выделяться. потому что всегда стоит быть серой мышью, серой массой, если угодно. потому что стоит отпустить свою напряжённость и мнимую рациональность, как всё рушится. потому что, видимо, они слишком разные. — эй, зайка, ты чего, — стыдливое тепло окутывает теперь и спину вовне, в объятиях, когда ёнджун выпускает успокаивающие феромоны. ему не нравится, но они всё равно действуют, всё равно заставляют проглотить ком в горле, — всё хорошо? тебе плохо?.. — зачем ты это сделал? ты понимаешь, какие последствия это будет иметь? в-в каком обществе мы живём?! в ебучем корейском обществе, хён, и... его разворачивают крепкой хваткой, нависая и прижимая своим телом к столешнице. — я знаю не понаслышке о корейском обществе и... — ёнджун смотрит ему в глаза слишком проницательно, так, что кажется, будто от этого взгляда сейчас слёзы пойдут, разве старший не был пьян ещё секунду назад? — прекрати думать хотя бы на миг. копчик вжимают в угол, и это должно быть больно, но немного неприятно видеть, что старший на самом деле вовсе не пьян, несмотря на собственное поведение и литры алкоголя, циркулирующего вместо крови. — я защищу тебя, — липкость снова на губах и, если бы не это давление, косвенное и физическое, то он бы точно отстранился. субин бы отмахнулся и ушёл на эмоциях. но его заземляют мягким движениями губ, плавными и нежными. и, возможно, можно отпустить всё и «не думать»? можно ответить, если пухлые и сладкие губы уже его целуют? можно ведь хоть иногда не задумываться о завтра? отпустить всё? и... просто оставить это на завтрашнего субина, которого пока не существует. поэтому он поступает безрассудно. поэтому отвечает и оплетает руками шею. поэтому не думает о завтра, после завтра, после-после завтра, после-после-после завтра. поэтому он наслаждается ёнджуном. поэтому он, определённо, думает, что нет никого лучше его хёна. его омеги. — ты ведь знаешь, что я тебя ненавижу, — шепчет вместе с рваными выдохами, когда пытается хоть немного набрать воздуха и оторваться, но почему-то не получается. потому что очень сладко, липко, немного странно из-за лишних глаз. потому что жилистые руки обнимают крепко под лопатки. — странно, но пахнет от тебя совсем не ненавистью. нахальный дурак без мозгов. — я хочу, чтобы все знали, что я тебя люблю. — хватит такое говорить, — наверное, немного странно, что теперь именно его слова отличаются по сравнению с эмоциями, запахом и откровенным румянцем на щеках. — я же знаю, что тебе нравится. — эй, пацаны, я понимаю, любовь любовью, но дайте выпить чуток. субин бы ещё сутки мог провести в таком положении, если бы не дурацкий альфа, которому понадобилось накидаться. не видит, что ли, что тут откровения? — подождёшь меня на диване? я подкрашусь и вернусь, — бегло шепчет на ухо ёнджун, прежде чем оставить его наедине с этим придурком. они встречаются взглядами неловкости, пока руки вжимаются в столешницу, чтобы привести окаменевшую спину в порядок. — прикольно... ну, смотритесь вместе. и зачем ему эта информация? — никогда не видел двух омег вместе... интересно это. субин заламывает брови от этого нелепого монолога, что ему надо? наобум наливает что-то в стакан и быстрыми глотками выпивает, оставляя горе-оратора в одиночестве. пробирается средь толпы к дивану, не особо вслушиваясь в рождественские хиты, бьющие по мозгу басами. да, ёнджун, может, и утешил его, но замечать эти взгляды немного подбивает опору под ногами. на месте назначения есть небольшая щель между телами, но зато между какими... плюхается на мягкую обивку, которая тут же съедает полтела своей гибкостью, оставляя без мнимого щита. сложно держать оборону, когда ноги еле касаются пола. — не знал, что вы с хёном встречаетесь. смотрит исподлобья на кая, чьи веки, удивительно, украшены глиттером. — недавно начали, — сглатывает слюну с привкусом желчи и градуса алкоголя. — понятно, — острый взгляд режет по скуле, чтобы секундой позже хюнин отвернулся, отпивая из стаканчика что-то настолько горькое, что на расстоянии слышится чувствительным носом. казалось бы, блаженное молчание должно баюкать возбуждённый токсинами мозг, но только молчать рядом с младшим субин отучился. отучился говорить. отучился смеяться. отучился делить странные моменты искренности на двоих. — я... я тогда не сказал, но спасибо за подарок. наверное, я не заслуживаю такого отношения. и ничего, что тот картридж с такой долгожданной игрой лежит без дела. то ли из-за занятости, то ли из-за стыда просить нинтендо младшего субин ещё ни разу не запускал её. — не вызывай жалость. — не это имел в виду, прости... просто, можно сказать, именно благодаря тебе я сейчас встречаюсь с хёном, — язык немеет от каждого слова, но всё равно находит силы сказать что-то искреннее и улыбнуться слегка. — славно, — ухмылка остриём входит между глаз, корёжа, что, казалось бы, уже должно было свыкнуться — тоска по каю, — но я всё равно не могу отпустить ту ситуацию. вся надежда тает, и взгляд беспокойно бегает по толпе, внезапно натыкаясь на ёнджуна, который бессовестно стоял среди тел и посасывал свою пластмассовую электронку. вот засранец... видимо, заметив его заминку, старший начинает подгонять его и открывать губы, что-то говоря. субин смотрит на это больше с обречённостью, чем с пониманием, ведь, понятное дело, никто спасать его не собирается. — кай, я... — кай-я, вот ты где! он, наверное, сейчас проронит пару унизительных капель с ресниц в угоду опьянению. к ним подплывает бомгю с улыбкой до ушей и таким ненавистно-счастливым видом, что кулаки чешутся. прикусывает губу, когда хюнину протягивают какую-то закуску, найденную на кухне. — хён! ты тоже тут! давно не виделись, — титаническими усилиями поднимает ямочки щёк, чтобы соответствовать праздничному виду. хотя, наверное, дрожащая губа всё выдаёт, — это было очень мило! вы прекрасно смотритесь вместе!! — ага, спасибо... каждый в этой чёртовой комнате будет его поздравлять? кому какое, блять, дело, когда... когда его друга снова отбирают. — не могу спорить, что это довольно рискованно, но, ха-ха, зная хёна, я удивлён, что всё обошлось простым люблю, а не чем похуже, — расслабленная поза, которая вгоняет его в ещё большую эмоциональность из-за вынужденности смотреть снизу-вверх, — в любом случае, я очень рад за вас!!! хоть ты, говнюк, совсем очаровал его, так, что этот ловелас не может найти минуту для своего лучшего друга. субин уверен, что это ни капельки не расстраивает бомгю, если судить по его яркой улыбке, размашистым жестам и, должно быть, для кого-то другого, заразительного смеха. субин уверен, что такой, как бомгю, не чувствует болезненного натяжения в груди и сбитого дыхания, когда на глазах забирают дорогое душе. потому что именно бомгю забирает. — может быть, и так... — ещё как! даже если мы тусуемся вместе, то всё, что я слышу, — это субин такой, сякой и ах... хён такой влюблённый щенок, — вздыхает преувеличено тяжело и смахивает с глаз невидимые слёзы. потешается, ублюдок. потому что субин тот, кто сейчас заплачет. кто начнёт реветь, потому что кай кидает ему жестом просьбу остановить эту ненужную клоунаду и встаёт с насиженного места. и, должно быть, он сейчас протянет руку с просьбой не уходить. но... хюнин прав. во всём. субин — эгоист, который бежит от проблем и перескакивает на любое удобное место. субин размазня и настоящий ребёнок, который никогда не научится пользоваться ртом, чтобы говорить. только ведь всё всегда заканчивалось хорошо, да? они всегда мирились, даже если он мог вести себя, как ублюдок; даже если ужасно обижал младшего. но сейчас всё не так! субин может! может извиниться, даже если тяжело и ненавистно! он может! но, кажется, каю это и не нужно. наверное, стоило хоть иногда слушать и понимать, что стоит обговаривать проблемы. слова, которые ему пытались вбить в черепушку после каждой ссоры. так просто? так просто странные просьбы купить молоко, так просто посиделки за обсуждением пройденной игры, так просто несуразные разговоры по утрам закончатся. так просто всё закончится и они станут... просто соседями? просто никем друг другу после стольких лет вместе?.. — о, хён, а мы как раз тебя обсуждали! не вслушивается, когда по барабанным перепонкам хлещет кровь, когда грудь рвано вздымается, а пара унизительных слезинок огибают подбородок. и у него получается поймать себя в мыльный пузырь. получается встать на ноги и пройтись до кухни. получается налить себе остатки из бутылки абсента. получается сквозь тошноту и скривлённое лицо выпить это. получается снова сбежать. жмурится от невыносимой едкости, разлившейся по глотке, и хватает на ощупь какую-то бутылку. — эй-эй-эй! хватит! его дёргают и подхватывают под спину, когда субин и не пытается вернуть потерянное равновесие. — это, конечно, круто — запивать эмоции, но мне кажется, что тебе уже хватит. теплые ладони оглаживают его загривок и это несправедливо. несправедливо, что ему хочется рыдать, а назойливость ёнджуна знает все возможные способы, чтобы успокоить его. стряхивает с себя непрошенные руки. облокачивается на столешницу и, должно быть, хорошо, что голова тоскливо висит параллельно полу, чтобы не видеть старшего. — эй, зайка, давай посидим где-нибудь в тишине, — тихо и ласково над ухом, отчего поток из глаз только увеличивается. он на удивление спокойно ступает вслед, когда его берут под руку, утягивая сквозь месиво ощущений. должно быть после них остается влажный след, по которому с легкостью можно обнаружить виновника. внезапно его лоб врезается в ёнджунову спину. он прикипает щекой между напряжённых лопаток, размазывая все старания ёнджуна над макияжем влажным месивом и трением об горячую кожу. — куда это вы так резко сбежали, голубки? о, нет. зарывается носом к позвонкам и, наверное, его тряска и содрогания губ читаются сквозь напряжённые мышцы, раз ёнджунов голос отказывается от возможности провести вместе время и говорит, что ему нехорошо. всё стихает, когда его садят в тёмной комнате на кровать. поднимает голову, туманно следя за тем, как пропадает полоска света, а балаган стихает. в темноте ничего не видно, и слава будде, что его не могут разглядеть таким. коленей касаются осторожно, поглаживая большим пальцем выпирающие косточки. глаза жжёт из-за чёртовой туши, теней или что там вообще намазано вокруг. всё оно смешивает грязным месивом, когда по прожжённым дорожкам слез бегут новые. субин рвано хватает воздух, когда расходится плачем и утирает тремором рук грязь на лице. — поплачь, если нужно. не держи в себе. нежный голос коробит всё в груди, и в ушах стоит не шумная музыка, а собственный по-детскому нелепый плач. субин должен быть благодарен, что никакие утешающие феромоны не лезут назойливо в нос, но он бы выбрал лучше то, чем этот никчёмный раздрай. зачем только портит ёнджуну веселье? зачем вообще устроил тут это. алкоголь — это ужасный наркотик, который заставляет чувствовать всё и сразу, начиная с радости и заканчивая крайней степенью сломленности. в темноте, будто слепой котёнок, тянется вперёд и на ощупь дёргает на себя. живот, прижатый к собственному лицу, никак не поможет ему дышать не урывками, да и платье жалко портить, но ему просто необходимо чувствовать больше, чем простые прикосновения к коленям. спазмы тянут голову за связки и прямо сейчас хочется умереть, а не испытывать противоречивую алкогольную негу, взрыв эмоций и боль в горле от рваных хрипов. — я тут, всё хорошо, — пальцы перебирают его волосы и он ни разу не верит ёнджуну. всё не будет хорошо. всё никогда не бывает хорошо. мажет лицом по бархатной ткани, как щенок, зарывающийся носом в любимую подстилку для сна. всё лицо покалывает от раздражения, и в глотке застрял мученический скулёж, когда слёзные железы отказались уродовать ещё больше. обвивает руками поясницу, притягивая ещё ближе. во рту густые слюни и ужасный привкус горечи. прикрывает губы, закусывая кусочек платья, когда глотка начинает саднить больше. — я слабак, да? — ты дурачок, но никак не слабак. — говори честно. — ты не слабак. ёнджунов голос — единственный маяк, и он до сих пор может не понимать, как кто-то мог подобраться к его защитным колючкам так близко, пока пухлые губы не распахнуться даже в простом напевании мелодии, чтобы все вопросы отпали за секунду. он никогда и не был идеальным парнем, другом, однокурсником и человеком, но ёнджун всё равно схватит до боли за щёку в порыве нежности и всё равно скажет, что субин — самый-самый. мягкая и ненавязчивая черника мягко ласкает красноту на лице, медленно позволяя окончательно успокоиться и начать восстанавливать дыхание. — хён, — осипший голос теряется в мягком животе. — м? что такое, зайка? губы изгибаются к подбородку, когда этот мягкий и искренний тембр звучит так волнительно. мурашки кусают за руки. — я всё ещё красивый для тебя?.. — конечно. тепло пропадает, испаряется и разлепившимися глазами с мелькающими помехами на периферии он видит мнимый силуэт у собственных колен. сердце ломит, когда мозг сам дорисовывает заломанные острые брови. рука тянется к щеке, оглаживая горячий жар живого тела и влагу. — ты плакал?.. — ты же знаешь, что я не могу смотреть, как тебе невыносимо... смолкает и губы слипаются. — я тебя люблю. — и я тебя люблю, малыш, — об его ладонь трутся носом, чтобы после оставить поцелуи внутри на линии судьбы, — очень-очень сильно. рёбра изгибаются во внутрь и царапают то, что должны были защищать. может быть, он потерял друга, но, зато теперь точно никогда не потеряет сердечного хёна. дверь распахивается и комната озаряется светом. ёнджуновы глаза блестят раненно, не сводя взгляда с собственных. — оу... прошу прощение, что прервал. снова темнота и, в противовес недавнему опустошению с губ срывается смешок. и на что только способен алкоголь, если секундой ранее субин заливался китовыми слезами. — пожалуй, я ещё выпью. ёнджун на этот раз никак не отговаривает, но всегда находится рядом, словно опекающий родитель. составляет компанию, выпивая следом по стаканчику, а потом еще по одному. — я должен был сдерживать тебя, а в итоге стою тут собутыльником. — да ладно, один раз можно. из-за преувеличено закатывающихся глаз с губ слетает парочку смешков. его больше не смущает собственный внешний вид, возведённые в степень эмоции и поцелуи, хотя скорее пожирания рта на людях. но никто и не останавливает, а лишь толкает ближе к центру в гостиной, чтобы взять микрофон и прокричать дурацкое: — я тоже пиздецки люблю этого омегу! вопль резонирует по ушам ультразвуком, но субину всё равно, ведь они заходятся смехом нашкодивших детей и снова теряются где-то в толпе. он забывает обо всём напрочь, когда ёнджун скачет перед ним в танце. его волосы давным-давно растрепались и сейчас подтанцовывают в такт. кровь, бурлящую с каждой секундой все быстрее, разгоняет толпа, и он уже на кухне, уже жадным лаканием выпивает всё соджу, налитое в медные ключицы, и совсем неряшливо скользит языком по пролитым к груди каплям алкоголя, которые так некстати скрыты мехом на платье. ёнджун отпихивает его смущённо, чтобы услышать собственный смех в перемешку со смехом толпы. его просто несёт, несёт и несёт. и субин правда не может остановиться, не привыкший к такому потоку энергии. он распахивает дверь туалета и сталкивается лицом с тем, что вызывает удивление, сравнимое разве что с картиной ван гога «крик». хочет сказать что-то, но глотает язык вместе со слюной и нелепым смущением, когда видит, как тела на раковине плотнее сжимают в тисках, буквально проталкивая язык в глотку. первое, что он говорит, когда встречается с глазами, обрамлёнными густыми и длинными ресницами, это: — какого хуя, ты, ебанный кобель! — субин все ещё смотрит ошалевшими глазами. нет, теперь все сходиться: хюнин никогда не приводил на квартиру омег, хотя живут они вместе ещё с начала июня. и, если себя мог оправдать тем, что он был ботаником с мозга костей, то кай... то кай просто, блять, обжимался с ебучим альфой в туалете. с альфой, который чертовски сильно ему ненавистен. — хотя бы делайте это, — выделяет, чуть прикрикнув, — не в туалете! субин обычно не кричал да и не проявлял особо ярких эмоций, но это алкоголь так повлиял, честно. может быть шок тоже давал о себе знать. — ладно-ладно. хюнин выглядит абсолютно не смущённым, в отличии от чёртового бомгю, который лишь со смущением застёгивает ширинку на своих джинсах, сквозь которые, блять, прекрасно виден огромный член. — только попробуй привести ещё второе зловоние в нашу квартиру! — субин-и, ты чего раскричался, — ёнджун подплывает к нему, обрамляя его плечи своей рукой и оставляя невесомый поцелуй на щеке, — будешь так кричать, потом охрип... старший, наверное, тоже испытывал смешенные эмоции от этой картины, если судить по его лицу, которое резко сбросило мягкое снисхождение. такое увидеть готов и вправду не каждый. далеко не каждый. кай отпихивает с прохода плечом, достаточно грубо, если знать, что они, вообще-то, друзья, а друзья делятся всем! хотя, наверное, после такого нахального поведения хюнин заблокирует его где только можно и выставит вещи за дверь, но, честно, сейчас было абсолютно всё равно. ёнджун провожает их удивлённым взглядом, возвращаясь к его лицу. — ты знал? — не-а. — сколько всего происходит за один день... — похуй, я умыться хочу. ему всё так же «похуй», когда он с мокрым лицом глядит на своё отражение, а там действительно интересная картина из смешанной косметики. старший подплывает рядом, облокачиваясь на его плечо и обнимая за талию. собственный вид сразу отходит на второй план и он вперивается взглядом в хитрую улыбку. — субин-а, знаешь, о чём я думаю? наблюдает за тем, как губы приближаются к сонной артерии и оставляют последовательные поцелуи. молчание — знак согласия, и поэтому, когда зубы оказываются на ухе, мягко покусывая, в противовес далёкому отражению звучит совсем близко и горячо: — мы могли бы поехать домой и... заняться чем-то интересным, так? ёнджун хитрый. очень хитрый. руки скользят сначала по пиджаку, а после заныривают под полы и продолжают начатое, только более властно. — и чем же? — например, слушать, как ты стонешь, пока я тебя трахаю, как тебе? ладони проскальзывает под жилет и ведут по грудным мышцам, вызывая табун мурашек. — м-м-м, — субин прикусывает изнасилованную за вечер нижнюю губу зубами, вслушиваясь в возбуждающий шёпот, — очень. тесная комнатка наполняется воспалённым феромоном, который отскакивает от стен и в двойной дозировке давит на тело. — нам сначала нужно доехать до дома, а от тебя уже ужасно пахнет, — саднящие от зализаных трещин губы растягиваются лукаво. — м-м-м, я просто не могу смотреть на тебя. столько всего хочется сказать. нелестного, — пальцы пропускают сквозь себя чувствительные соски и, блять, ёнджун действительно знает, как играть в эту игру, потому что собственный запах густеет против воли. он только и может выдохнуть с придыханием жалкое «что». — ты был таким сексуальным на показе. в наряде, который я сшил. и... я тогда, увидев тебя, потёк ещё сильнее в разгар своей неконтролируемой течки. еле сдержался, чтобы не разложить тебя прямо на подиуме. ты ещё тогда так мило запнулся и был таким... злым, а потом вёл себя, как маленький щеночек, — горячее дыхание в ухо и руки на теле дают понять, что с ним давно не играются, а идут в настоящее наступление, отчего его непривыкшее тело млеет. на зеркале оседает дымка из-за двух лёгких, с тяжестью пропускающих сквозь себя накалившийся воздух. может, это и взгляд расфокусированно плывёт. — ох, хён, это... внезапно его против воли освобождают из жаркого плена. — поехали домой, и я покажу тебе всё, на что способен. и субин, как и всегда, следует, стоит только поманить. без возражений натягивает на себя овчину, садится в такси и отпускает гудящее от усталости тело. перед этим быстро кидает, что стоит заехать к нему на квартиру и забрать кое-что, что они и делают.

***

ёнджун помогает ему избавиться от макияжа и сковывающей одежды, позволяя осесть на кровать. сбегает куда-то, а субин под шумок прокрадывается на кухню и, вытащив из пакета коробочку, прячет её в холодильник за продуктами. сталкивается с возбуждённо-смущённым старшим в коридоре. сгребает влажную ладонь в замок и ведёт за собой в спальню, чтобы вернуться на прежнее место и внимать всем неловким потугам начать говорить. — я... я, короче, не знаю, как ты отреагируешь... это лишь один из немногих подарков, но когда я гулял и случайно увидел это, то... просто не мог не думать о том... как бы это смотрелось на тебе, — на колени ставят небольшой коробок, примерно с ладонь, и отходят. ёнджун смотрит так волнительно и смущённо, что ему остается только гадать, что же в этом «ящике пандоры». — я понимаю, если тебе не понравится! просто... просто, раз сегодня рождество и особенный день, то... мне бы хотелось тебя увидеть в этом. кусачий румянец передаётся и ему, когда пальцы осторожно снимают крышку. ох... не нужно быть умником, чтобы по одному кружеву понять, что это. на ладонь ложится мягкая ткань, отливающая иссиня-чёрным. хотя «ткань» — это громко сказано. ох... хён действительно хочет, чтобы он надел это? от одного вида язык липнет к нёбу и между ног становится влажно. — прости! я сразу подумал, что это дерьмовая ид... — нет, я надену это, — поднимает взгляд, натыкаясь на раздутые ноздри в попытке ухватить побольше воздуха, — но это будет стоить тебе очень дорого. — я всё сделаю! иногда его удивляет, как легко можно манипулировать чем-то связанным с сексом. но потом вспоминается, что это просто немного озабоченный ёнджун. — можешь выйти? — д-да, конечно! дверь хлопает громко, и субин скулит от этой дурацкой авантюры, на которую самолично согласился, хотя ему давали шанс! но всё, как всегда, будет спущено на алкоголь, даже если во время поездки на такси он хоть и немного, но выветрился. сглатывает вязкую слюну. вытаскивает дрожащими руками трусики, которые, блять, ничего не прикрывают, потому что сделаны из прозрачной мелкой сеточки с вышитыми сверху цветами и узорами. заламывает брови, но стоит глазам спуститься немного ниже, как собственное положение пошатывается ещё раз, потому что на дне коробки лежит чёртов бюст. такой же ничего не прикрывающий, прозрачный и обшитый. у него все тело электризуется только от мысли, что это окажется на нём. он заставит ёнджуна готовить. нет, убираться! нет, делать за него домашку!! но на самом деле ничегошеньки не сделает, потому что уже стянул футболку, взъерошив волосы. приходится встать, чтобы снять растянутые шорты, привезённые из собственной обители. невольно окидывает своё тело мельком и заливается стыдливой краской до плеч. это просто несуразица какая-то! закусывает щёку, когда рука тянется всё это спрятать с глаз подальше. раз сказал, то нужно выполнять. стягивает боксёры, скидывая их к подножью кровати, и берёт трусы, будто это предмет, подвергшийся высокому облучению и, который, скорее всего, убьёт его самым жестоким образом, хотя это не далеко от правды. с бюстом мучается, вертя его по рёбрам туда-сюда, но в конечном итоге застёгивает. было бы славно хотя бы подправить чёлку у зеркала, но, если субину стыдно просто опустить голову ниже, то к собственному отражению он точно не был готов. потому что это будет крах его гордости и самооценки: оно точно не может на нём хорошо смотреться. проводит меж прядей рвано и кричит "я всё", хотя ничего не всё! ему бы набрать побольше воздуха в лёгкие, подготовиться морально и наконец-то избавиться от блядского румянца на лице! только вот дверь распахивает так же с силой, как и открывалась, и по нему, абсолютно голому морально и физически, скользит взгляд, от которого хочется спрятаться, как от хищника. — ну как? — сиплый голос отскакивает от стен. затянувшаяся тишина только подтверждает догадки, что это абсолютно ужасно и... — я... я не знаю, как это описать, — ёнджун подбирается медленно, неспешной поступью. как это вообще понимать? заламывает брови и поджимает губы, находясь будто не перед самым близким человеком, а перед тысячей, нет, миллионами взглядов. — настолько плохо? — ему физически сложно выдавливать из себя хоть что-то, когда хочется просто исчезнуть, спрятаться, укрыться хоть где. — нет!! очень... очень красиво и сексуально, — горячие ладони скользят по плечам, медленно по шее, чтобы достигнуть лица и обхватить пылающие щёки, — посмотри на себя... тебе так идёт. ещё и цвет так подходит твоим глазам. субин жмурится стыдливо, нехотя, вслушиваясь в давящий феромон. — ну чего ты, малыш. посмотри на меня, — поглаживания только сильнее разгоняют и так закипающую кровь и, сделав рваный вдох, субин приподнимает веки, смотря из-под ресниц на язык, промелькнувший между губ. — ты такой красивый, что... что, блять, я так сильно возбудился, просто глядя на тебя такого... и-и уже намок, поэтому перестань сомневаться, ладно? смотрит в блестящие от опьянения глаза, тихо проговаривая: — только если ты меня поцелуешь... ладони соскальзывают на шею, поигрывая на струнах его чувствительного тела, реагирующего на любое дуновение ветерка, и ёнджун мягко скользит влажными от слюны губами по его пересохшим от волнения. руки пропадают, чтобы схватиться за собственные и уложить на талию. млеет робостно и сковано отвечает, поддевая верхнюю и цепляясь за отходящую кожицу. енджун вжимается в его грудь, подбираясь ближе к тарабанющему на полную сердцу, когда оплетает руками шею и напирает. мажет языком меж губ, якобы спрашивая, но это и не нужно, ведь собственные, хоть и трусливо, но приоткрываются. в комнате ужасно душно и дышать с каждой секундой сложнее, ведь с вдохом тело наполняется чужим возбуждением, которое въедается изнутри. субин течет похуже любой маленькой омежки во время первой течки, и всё из-за ёнджуна, его увесисто-сладкой черники без металла, который давно выветрился; его пускающих дрожь по телу касаний на особо уязвимых участках, или когда его холодные пальцы скользят по лямке бюста. язык мажет по собственному и, несмотря на прожигающий стыд, он никогда не мог устоять перед поцелуями, особенно сейчас, когда это единственное, что спасает от ужасного волнения. — мне так нравится, как ты пахнешь сейчас, — проглатывает этот шёпот, потому что ёнджун чёртов хитрец, который определённо знает, как довести его до ручки. и, возможно, знает, как завести ещё больше, чтобы впитать больше отдушки смазки. голова кружится, когда медленными волнами по позвонкам движутся прикосновения, огибая каждую выпирающую косточку, и достигают поясницы. костяшки прикипают к ямочкам, а фаланги слабо поддевают каёмки кружева, заставляя жаться ближе, чтобы сбежать. губы прихватывают нижнюю, и разлеплять веки было ошибкой, потому что острый взгляд направлен в самые недра. скулит, но этот тихий звук быстро проглатывают, как и его рот. ёнджун дьявол, потому что знает, как отвлечь так, чтобы сжать его ягодицы и выбить позорный высокий скулёж. — я так люблю твою большую попочку. — субин затыкает его, потому что слышать подобное ужасно. указательные пальцы проскальзывают под трусики, и у него кружится голова, оттого что это слишком близко. это слишком. отстраняется и вдыхает рваными порывами из-за отсутствия хоть какого-либо ритма дыхания. — я уже жалею об этом... — а мне кажется, тебе очень нравится то, как хён обращается с тобой, — припухшие губы растягиваются в лукавую улыбку, когда ладони оглаживают его тело повсюду, куда только дотянутся, — как хён занят тобой и только тобой. как хён распаляет тебя, разве я не прав? тебе нравится быть послушной куколкой в руках хёна? субин прикрывает глаза и ощущает, насколько же под веками всё плывёт, что ни за одну мысль не схватишься. это хуже лихорадки, потому что в нос направлено всё давление и уже собственная смазка так явно слышится, смешиваясь с концентратом черники. но всё равно запоздало кивает, боясь снова смотреть в глаза напротив. — умничка. по лицу движутся размашистыми мазками губ и его руки дёргано скользят по шее, чувствуя дикий пульс под пальцами. — такой плавленый для меня, моя зайка. приоткрывает губы, потому что нужно больше кислорода. больше хоть какой-то ясности. — разденься, — надломленно звучит на вдохе. всё тепло пропадает и оставляет пустую изморозь. открывает глаза, видя, как ёнджун рваными движениями стягивает с себя всё. увидеть, что не он один такой воспалённый и оголённый провод, мощностью триста шестьдесят вольт, вселяет слабое равновесие под ногами. сглатывает вязкую слюну, когда к нему вновь прикипают, смотря так... ужасно властно. — выключи ещё свет, — скрипит тихо. довольная ухмылка дает понять, что это невыполнимо, но всё равно очертания комнаты чуток размываются, сменяясь на интимно-приглушённое освещение. тянут на себя расплавленное тело, усаживая с краю спиной к комнате, а после — вздымающаюся грудь вжимается идеально меж лопаток, а колено проталкивает между его ног. он скулит совсем тихо, когда чувствует слабое трение мелкой сетки и жар упругого бедра. ладони движутся, будто по своим владениям, обмякая на животе, который тут же напрягается. — я так люблю твой животик, — шёпот волнами проникает в ухо и ему необходимо поменять положение, потому что он слишком уязвим так, — ну же, расслабь его для меня. жмурится и брови сами заламываются, когда затёкшие от непрошенных прикосновений мышцы расслабляются. — молодец, — поцелуй в краюшек уха и пальцы впиваются в небольшой жирок, чтобы проскользнуть к пупку и поиграться с ним. субин дёргается от этого, хочет сбежать, но его сковывают зажатые бёдра, об которые слабо потирается при попытке вырваться и мычит в сомкнутые губы, — весь чувствительный для хёна... это даже не вопрос, но, почему-то, он пару раз дёргано кивает. — я так хочу тебя съесть, субин-а. это невозможно терпеть, потому что я могу кончить просто пока исследую твоё милое тело, — поцелуи отпечатываются влажными следами на плече, медленно поднимающимися к шее, и, будь неладен этот чёртов инстинкт, который без задней мысли говорит ему пододвинуть голову для метки, — я хочу тебя пометить так сильно, пиздецки сильно... я чувствую, как у меня нарывает клыки при одной только мысли об этом, — этот бред медленно сходит на шёпот, который, кажется, ещё лучше усваивается его воспалённым телом, — ты чувствуешь, какой я мокрый из-за тебя? просто блядски сильно... ни один альфа не сравнится с тобой, никто не сравнится и... почему ты такой? ёнджун, должно быть, чувствует, как его тело сдувается, пытаясь протолкнуть стон меж губ. плавными искрами под кожей руки движутся выше, уделив, конечно, внимание каждому ребру по пути, и натыкаются на изящный бюст. субин поддается назад, когда ткань поддевают, чтобы обеспечить трением чувствительные соски. оттого его тело обманчиво думает, что сейчас какой-нибудь альфа войдёт в него и оплодотворит, поэтому выделяет еще больше смазки. только вот она липким месивом размазана по напряжённому бедру, на котором он сидит. — ох, субин-а... концентрированное возбуждение, витающее в воздухе, никак не помогает, только лишь сильнее вгоняет в ощущение небытия. по языку скользит черничный сироп и он неосознанно проглатывает его. — хочешь, чтобы хён прикоснулся к твоей дырочке? с губ срывается скулёж, и субин подаётся вперёд, в крепкие руки, удерживающие его на весу. — да... — умничка, — поцелуй между лопаток. его приподнимают за талию, впиваясь пальцами в нежную кожу, и он плаксиво хныкает, когда горячее бедро исчезает, а между ног остаётся холодная пустота. руки скользят по спине и надавливают на поясницу. жмурит глаза, когда по началу мягкое давление сменяется на властный приказ, который субин обязан исполнить. обязан опуститься на колени, как омега лёгкого поведения, и выпятить задницу. это ужасно, и по лицу проходятся волны жара от взгляда, направленного в самое грязное место. рывком хватает подушку и зарывается в неё носом, чтобы хоть так абстрагироваться от пожирающего стыда. уставшая за день спина прогибается, не в силах держать стержень ровной осанки, и меж скрещённых лопаток проходятся поцелуи-бабочки, из-за которых волосы встают дыбом. субин мажет лицом в подушку, когда несколько прядок повторяют маршрут к пояснице, щекоча. — такой милый. может он и скрылся, чтобы не видеть этой похабщины, но уши оставались на поверхности и внимали каждому мурлыкающему слову. пальцы заигрывающей игривостью проводят по каждому узору, по каждой крошечной сеточке, отчего внутренняя сторона бёдер дрожит накалённо. всё пропадает, позволяя вдохнуть сквозь пух в подушке и покрыться мурашками из-за холодного воздуха, контрастирующего с закипающей температурой тела. он вперивается лбом в подушку, как бык в красную ткань, когда чувствует как пальцы поддевают задник трусиков и отодвигают чуть правее. —...субин-и, ты такой милый тут, — в подтверждение словам по ложбинке проходятся невесомо, чтобы слегка задеть края и вытолкнуть из пластилинового тела стон, тонущий в подушке вместе со стекающей слюной. сжимает до раздражения ситец, когда ёнджуновы пальцы никуда не пропадают, а наоборот надавливают, потирают, подёргивают за край чуть отросшим ногтём. субин бы не выдержал смотреть в лицо старшему, но и подушка не убережёт его от проникновения к собственному такому податливому и умоляющему телу. это странно. всегда было ропотно-любопытно испытать то самое, о чём с фейерверками из глаз рассказывает каждая омега, но на самом деле ничего, кроме инородности и мягких волн к копчику от поглаживания у стенок субин не испытывает. это не сравнится даже с тем издевательством трения дырочки, просто приятное дополнение, да. тело пытается справиться с чем-то инородным внутри себя, но, на самом деле, лишь ухудшает, затягивая глубже и сжимая. под локтём прогибается матрац и, блять, ёнджун прижимается к его плечу грудью, чтобы изводить еще больше: — такой тихоня, — мазки языком в шею испаряются из-за температуры тела и губы накрывают снова и снова, когда пальцы увеличивают темп, и субин глотает ком возбуждения, — поговори со мной, зайка, а то мне придётся заставить тебя это сделать. мяуканье на ухо покрывает налетом смущения уши. он отрицательно машет головой и лишь сильнее размазывает слюну по подушке, когда сам и тычется в неё лицом. — такой наглый, когда есть где спрятаться. по позвонкам к шее ползёт лихорадочный жар от трения внутри, оттого что, кажется, даже изнутри его тело накалилось от кручённых пальцев и ёнджуна, который был везде и сразу. его вскрик тонет в помехах, когда зубы вонзаются сзади в шею, сжимая до боли чересчур нежную железу, а заполненность чуть пропадает, вместо этого даря мазок большим пальцем по краю дырки. он дёргается и бёдра дрожат оттого, что теперь трение там, где одновременно хочется до ломоты костей и не хочется испытывать никогда. ощущение того, как медленно зубы выходят из расплавленной плоти, вынуждает подаваться назад к умелым рукам. отпечаток губ, где, должно быть, сейчас кровоточит, и субин сдувается вместе с разъехавшимися коленями. скулёж тонет в подушке, когда его нуждающуюся дырочку бросают на растерзание холодному воздуху и самоощущению выталкивающейся смазки. мягкие поцелуи скользят по ложбинке спины с властными руками, цепляющимися за каждую неровность. — пожелаешь мне приятного аппетита, зайка? — ягодицы отодвигают и последнее, что субин чувствует перед взрывом, это горячее прерывистое дыхание в аккурат ложбинки. из глотки вырывается позорно громкий стон, когда губы выцеловывают его дырку, поддевают за край острыми клыками, блять, просто измываются над ним! сердце так сильно колотит, лёгкие просто не успевают качать наэлектролизованный воздух, а тело беспорядочно дёргается, — мой омега такой вкусный. бёдра дрожат и мечутся из стороны в сторону, но ладони, обхватившие под изгиб бёдер, впиваются до боли в крылья тазобедренных косточек, чтобы он никуда не смог сбежать. но субин и не смог бы, потому что сейчас весь он — месиво с расплавленными под кожей органами, рваными стонами и тугим узлом, постепенно завязывающимся вдоль поясницы, к копчику. это ощущается чем-то сродни смерти, когда ёнджун натурально терзает его, выдавливая ещё больше смазки, которая тут же тонет в горячем рту, так животно пожирающему его нуждающуюся дырочку. бёдра из остатка сил поддаются назад, к мягкому трению от губ и языка и почти что до боли грубым покусываниям острых клыков. апогеем становится укус, растягивающий его края и врезающийся в самый копчик, корёжа кость и пуская добивающие волны тока, чтобы сердце остановилось. оно и вправду останавливается и субин перестаёт дышать, когда с открытого рта течёт слюна. мышцы пронизывает щелчок боли, когда, в конце концов, всё тело вмиг слабнет окончательно. ладонь подхватывает под живот и помогает улечься на затекшую спину, а сам ёнджун, такой довольный на вид, садится рядом. — ты весь измазюкался. когда сердце снова неспешно восстанавливает ритм и до мозга наконец-то доходит кислород, субин чувствует холодящую смесь на лице из слюны и слёз. ёнджун загораживает потолок своим таким же измазанным лицом и липнет к губам. мягко и успокаивающе. и субин прикладывает все усилия, чтобы приподнять брови, когда весь горячий рот пропитался сырными сливками. — не знал, что... говорить больно из-за саднящей глотки он замолкает, прекрасно видя, что его поняли. — поэтому вкусный, — губы растягиваются, подпирая яблочки щек и показывая заострённые клыки. вдыхает устало, когда все лицо покрывают поцелуями, а за нос игриво кусают. руки поглаживают его живот и всё затихает настолько, что слышно собственное дыхание. выпячивает губы, потому что подняться слишком лень, и целует невинно в ответ за передышку. — хён, а ты?.. — ох, — ёнджун ёрзает, и его щёки переливаются влажной краснотой, — было бы славно, если бы ты предоставил мне... немного, ну... своё бедро. из горловины вырываются парочку болючих смешков и, кажется, силы от одного смущения старшего появляются. приподнимается на локтях и кивком указывает на своё тело, полностью предоставленное чужой пытливости. матрац пружинит от пропавшего центра тяжести и глаза внимательно наблюдают за тем, как перекидывается нога через его бедро. ёнджун исподлобья глядит ему в глаза и, ох, всё внутри сжимается от количества смазки между ягодиц. — агх... только, не смотри так на меня, ладно? это немного смущает. — конечно. но всё равно смотрит. рука упирается в его живот, как в источник опоры, и ёнджун, смотря ему периодически в глаза, наращивает темп, отчего его плечи подрагивают. то и дело тишину наполняют вдохи, скулёж и мычание. и, блять, в какой-то степени ему даже нравится, что его очаровательный хён использует его, как секс-игрушку. ему, кажется, даже и не нужна вся та грубость, которая обычно заводит за секунду, сейчас ему так необходимо просто кончить. — ах... субин-а, — пульсация пускает жар к прямой мышце. ёнджун жмурится секундно, чтобы снова вернуться расплывающимся взглядом к его глазам, — я т-так сильно хотел тогда сказать... когда, ах, ну... у меня было... состояние предтечки, — слова выходят с периодично-рваными вдохами, если не прерываются скулежом, — я просто... так сложно было смотреть на тебя... ты был-был, ах, таким сексуальным и... и-и так заботился обо мне, — гнусавый стон резонирует от стен, когда трения, видимо, становится слишком много, — мне так-так сильно хотелось трахнуть тебя... и, ах, я еле держался, чтобы не наброситься на тебя... и-и... тогда запах твоей смазки ещё в туалете, ах, просто... ты бы знал, как я мечтал тебя вылизать... и, — ритм сбивается и пульсация скользит по бедру беспорядочно, вжимаясь в напрягшуюся мышцу через каждые пару секунд, — ты... ты строил из себя такого недотрогу, что, ах, так сильно возбуждало, блять... и... и даже сейчас, к-каждый раз, когда... я тебя вижу, хочется наброситься и съесть... я-я никогда еще не чувствовал себя, ах, таким, таким озабоченным. — а кто тебе мешает? — центр тяжести сменяется, когда собственная ладонь без силы устоять тянется к тонкой талии и помогает двигаться, сжимая бок. — ах!.. просто заткнись, мерзавец. от этой напускной дерзости субин смеётся хрипло. — молчу, молчу. ёнджун больше ничего не говорит, но его губы то и дело приоткрываются то ли из-за желания что-то сказать, то ли из-за кипящего градуса возбуждения. — ах... субин-а, субин-а, я скоро. острые брови надламываются, и он поглощает каждую дрогнувшую морщинку на любимом лице. — кончай. и ёнджун слушается, позволяя своему телу напрячься и расщипиться за секунду в громком стоне, и падает в его раскрытые руки.

***

— странное какое-то рождество, без украшалок всяких, как будто обычные выходные, — пальцы скучающе ведут узоры по столешнице. — ну, вообще-то, весь город украшен, — субин ерошит овощи в сковороде вилкой, внимательно следя за степенью их готовности, — и я думал, что буду тебя учить готовить, а не сам стоять за плитой. — ну-ну-ну, это слишком скучно. — ага. ты когда оденешься? ёнджун закатывает глаза преувеличено-недовольно и сдувает прядь чёлки с лица. он не привык так поздно просыпаться, но, видимо, вчерашние события действительно измотали его психику и тело, раз на часах уже полчетвёртого, а они только взялись за завтрак. — не люблю ходить одетым. — то есть ты любишь цеплять на себя миллион слоёв одежды, но ты нудист? — м-м-м, может, и так, — ёнджуново лицо изображает крайнюю степень озарённости. — порежь филе. в квартире, нет, во всем городе стоит такая удовлетворённая тишина и только скворчание овощей на огне, да тихий лязг лезвия немного разбавляет сонность сеула. на руки попадает пару капель раскалённого масла и он ойкает. сбрасывает с досточки куриные кубики, замечая в чужих руках из ниоткуда взявшуюся колонку. — я музыку включу, а то сейчас умру со скуки. — ладно. маленькая колоночка опускается на столешницу, запевая тихо. — мы уже двадцать минут торчим на кухне, а еда ещё не готова, — ёнджун подходит сзади и обвивает руками живот, — могли бы потратить время куда интереснее. — ты вчера и так интересно потратил время. — ну-ну-ну, — канючит и мажет лицом меж лопаток, — ты же знаешь меня. будь моя воля, то я бы никогда из комнаты не вылазил и только с тобой развлекался. — какие у тебя высокие ценности, — присвистывает и, залив немного воды в сковородку, прикрывает её крышкой, — сразу видно, что фанат антаизма и дизайнер. — моя главная жизненная ценность — это ты. — не слишком ли громкие слова для ещё не прошедшего месяца отношений? — у меня есть чуйка!        — ага.        разворачивается в сковывающих объятиях, чтобы столкнуться с опухшим ото сна лицом.        — чего пялишься, понравился? — губы изгибаются в лукавую улыбку, и ёнджун мажет затылком по его бицепсу. — не-а, страшненький какой-то. — получишь у меня, — делается сразу неприступным, пока субин не может удержать хихиканья и поправляет взбалмошные волосы. конечно, вся неприступность пропадает, стоит только легонько поцеловать в лоб. — мне, кстати, наконец-то утвердили тему для диплома... хотел сказать раньше, но ты был таким уставшим, — субин сжимает в руках две горячих щеки, будто антистресс, мнёт их пальцами, отчего пухлые губы смешно растягиваются, но всё равно продолжают говорить. — правда, куратор у меня, как сказать... пидорас немного. — почему? — да блять... не знаю! не нравлюсь я ему и всё. он такой старпёр... наверное и домострой перед сном перечитывает то и дело. — ёнджуновы мягкие руки ложатся сверху, но никак не мешают, когда щеки растягивают в разные стороны, так, что видна полость рта. — я ещё на втором курсе жаловался на него в деканат и меня на ковёр вызывали. тогда я ещё не такой борзый был и, конечно, все профессора сказали, что я лажу им какую-то говорю, но, блять, ты бы видел с каким победоносным лицом он на меня пялил... будто я не студент, а вот не знаю, враг всей жизни и только, что этот дед утёр мне нос. агх, — он дует ноздри недовольно и хмурится, — я ему не нравлюсь ещё с курса... первого? не знаю, но мне кажется, что это из-за моего пола... — опять ты про это? — ты просто не ощущал этого! серьёзно! он всех омег на моём потоке гнобит, потому что «все успешные и великие дизайнеры — альфы, которые наслаждаются телом омег, вам не понять этого, как носителям пола», хотя, как альфа может наслаждаться моим полом. ну, я не про постель очевидно. странно, конечно, что он молчит про нетрадиционную ориентацию всех этих дизайнеров, но, видимо, это неудобная правда, — снисходительность никак не вписывается в этот нелепый вид, и субин от этого прыскает, — так вот! пришёл я к нему и попросил его наставления. хоть он и ебанутый, но всё равно, не отрицаю, действительно мозговитый. так давай валить меня! это ему не то, то говно, третье вообще страх да и только! я стоял там и просто охуевал, потому что, окей, я буду честен, но мои однокурсники мне не ровня, надеюсь ты это понимаешь. ай! субин отпускает измученное лицо, раскрасневшееся после «массажа» и опирается на столешницу. — не думаю, что ты понял его слова верно. может он что-то другое имел в виду, хён? — нихуя! ты не поймешь, пока не столкнёшься. — ну не знаю... мне некоторые преподаватели тоже занижают оценки, но я понимал, когда шёл на эту специальность, что по-другому быть и не может, потому что эта специальность предназначена для альф. субин искренне не понимает, почему ёнджун недоволен. да, ему хочется хороший диплом, но всё-таки нормальная репутация среди преподавателей важнее. конечно, его все валят, если он то и дело разводит скандалы. — попробуй им жопы подлизать. — какой ты пацифист и приверженец стеклянного потолка, — тяжело выдыхает, чтобы вжаться в грудь и оплести руками спину. — я хочу только тебе жопу подлизывать. и вообще! я ещё не подарил тебе подарок!! — давай поедим и будем дарить. — но я хочу сейчас! — поешь сначала, герой-любовник. ёнджун сначала кривится, как ребёнок при виде брокколи, но потом всё равно опустошает всё, качаясь на стуле в разные стороны, скрестив ноги. — ты ведь походишь со мной в поисках вдохновения? — конечно. старший загорается весь и, вскочив с места, несётся из кухни со словами «я так и знал, что мой парень самый лучший». субин хихикает от этого ребячества, но все равно чувствует покалывание на щеках. возвращается он с большой коробкой в руках, чтобы сразу её спихнуть в растерянные руки. — мне не пришлось долго думать и... это просто тебе, да! — ёнджун нависает над душой, смотря с таким невинным ожиданием, что сердце самую малость щемит. лакированный картон слабо скрипит, а выгравированный на крышке бренд немного смущает. — если там что-то дорогое, то я убью тебя, — стреляет опасным взглядом исподлобья, пока чужие глаза наигранно скользят по всей кухне. открывать волнительно. пальцы подцепляют толстый картон, сходящий туго с каркаса. внутри лежит аккуратно сложенная рубашка и письмо, заклеенное печатью. — только не читай его сейчас! потом... когда-нибудь, когда будет нужно, хорошо? ты должен почувствовать это. — говоришь так, будто это письмо из хогвартса, — несмотря на спокойное лицо, внутри всё клокочет от щенячьей радости. ёнджун как раз тогда заблевал его любимую рубашку. проходится пальцами по плотной отдающей голубизной ткани. — можно и так сказать. — агх, иди сюда. он подплывает, и субин награждает его мягким соприкосновением губ, отчего его такой взрослый хён загорается, как ребёнок от вкусняшки. — никогда её не надену, — ёнджун хмурится, — побоюсь испачкать такую красоту. — тогда я просто куплю тебе новую. — я же не содержанка. — это пока, — странное подмигивание из-за скованных мышц смешит. он отставляет аккуратно коробку на своё насиженное место, чтобы встать и, поравнявшись со старшим, положить руку на дверцу холодильника. — я говорил, чтобы ты поскорее поел, потому что... не заканчивает и открывает холодильник, кусающий за руки, пока те скользят между завалами, чтобы выловить небольшой контейнер. — ах... теперь я чувствую себя глупо, — жмурится страдальчески, но всё равно ставит на стол раскрытый десерт. — с рождеством, хён. ёнджун неверяще на него смотрит искрящимися глазами и принимает чайную ложечку, чтобы аккуратно запустить в шоколад, а после — положить на язык. выдыхает благоговейно и жмурится, снова и снова запуская ложку в десерт. — боже... это так вкусно, — только и успевает сказать, прежде чем запихать в себя всё, над чем субин так усиленно корпел. но, честно, его это даже забавит. енджун такой забавный. совсем как ребёнок. — мой парень такой идеальный, боже... ты точно знаешь, как заполучить моё сердце, м-м-м, — смотрит, выпучив блестящие от влаги глаза, — моя зайка, ты так много работал, так ещё и практиковался в готовке, чтобы сделать мне приятно, — куксит свои пухлые губы и, разведя руки, трясет ими, чтобы субин его обнял. он улыбается лукаво и спину обвивают руками, а к собственному животу жмётся влажное лицо. — ты чего, хён? — я просто люблю тебя очень.