either way i'm good

ёнджун мог заниматься странными, по мнению субина, вещами. ходить в секонд хенд, чтобы купить абсолютно отвратительных вещей, хихикая со своих покупок и ласково говоря, что перешьёт их. выглядели они максимально непривлекательно, будто сняты с подростков-инфантилов или может со старой омеги-консерватора, от которой пахнет кимчи за несколько метров. ёнджун только щипал его за нос за такое недовольство, глядя на эти вещи так нежно, и, будто на ухо им, шептал, что подарит вторую жизнь. или. ездить до отсиженных задниц на ветхой электричке на окраине города, чтобы «вдохновиться». где вдохновляться, он не понимал. также и не понимал, почему власть не может обновить состав на более современный. ёнджун говорил: «всему свои причины». наверное, так оно и есть. или. посещать несуразные выставки артхаусного искусства, которое было понятно разве что самим создателям, ёнджуну и бездомным-сумасшедшим. он надевал дорогую шубу, висевшую на плечиках в чехле, огромную шапку из того же меха, длинные сапоги на каблуке и приукрашивал его самого в дорогое пальто с громогласной биркой известного бренда. субину всегда было интересно узнать, откуда у него столько вещей ему по размеру, но это, должно быть, слишком неловко спрашивать, и ещё более неловко было бы осознать, что эти деньги тратятся на него. поэтому, во избежание ненужной трепухи в мыслях, было предпочтительней думать, что это просто одежда старшего, которая странно большевата, да. после вечеров посвящения они всегда посещали дорогие рестораны, список которых в ёнджуновом телефоне постоянно пополнялся. вопрос «почему ты не сходишь с бомгю», сразу отошёл на второй план после третьего визита, когда ёнджун просто ответил: «хочу с тобой». каждый раз венистая рука взмахивала над столом с зажатой переливающейся карточкой, которая никогда не доходила до терминала, а заменяла её субинова — затёртая еще с подросткового возраста. «должен же я платить за свою омегу». конечно, каждый раз старался не смотреть на итоговую сумму и количество в ней нулей, ведь знать, что ты одним вечером тратишь свою месячную зарплату и видеть это наглядно — достаточно разные вещи. ёнджун вообще был дорогим. можно даже сказать «не по карману», потому что старший состоял из всего запредельно люксового и ограниченного, что субин бы даже не посмотрел в сторону чего-то настолько далёкого. но каждый раз он всё равно платил за обоих, оставаясь на нуле; на каждый хмурый взгляд старшего всё так же отвечал галантной улыбкой, понимая, что обойдется и без любимого чая в автомате; каждый раз не мог отказать ёнджуну, который улыбался так стеснённо-смущённо от этого знака внимания, зная, что субин ни в жизни не стал бы ходить по таким местам, не стал бы покупать что-то необдуманно-дорогое и тратиться так на себя. потому что субин любит так и отдаёт единственное, что у него есть, — деньги. или. запираться на несколько дней в «мастерской», не выходя из неё ни на шаг, разве что в туалет и за водой и то, когда он сам уже давно спал. впервые его это знатно напрягло, но потом, видя буквально выплывающего из стен своей крепости старшего с улыбкой блаженнее некуда, смирился. субин не знал, что это — испытывать крайнюю степень замешательства, стыда, стеснения и застенчивости, когда после очередной такой сессии ёнджун ластился к его бедру щекой и мурлыкал. может ещё и не знал, потому что с пухлых губ то и дело срывалось: «потому что субин-и моя муза, поэтому я могу творить и наслаждаться искусством только благодаря моей любимой омеге», — так приторно сладко, как и феромоны, обволакивающие заднюю стенку горла. субин не знал в чём его заслуга, чем он вдохновляет, ведь секунду назад он разделывал мясо для ужина на кухне, но раз так говорил ёнджун, значит, так оно и было. наверное, всех пальцев на руках и ногах бы не хватило бы, чтобы перечислить все его курьёзности, которые, однозначно, оттолкнули бы его в любом другом человеке. его привычно портившийся запах, когда он корпел за планшетом над очередным эскизом. это лишь побуждало прилипнуть к взмокшей от напряжения спине щекой и обвить руками живот, поигрывая на маленьких и смешных складках кожи. каю бы не простил такое. запах хюнина ему в принципе не нравился из-за резкости и доли маслянистости, а когда тот сворбел на всю квартиру — особенно, ведь от него всегда болела голова. но это же ёнджун. уже знакомый запах металла поверх больше не вызывал отвращение, а только горделивую улыбку, что только ему позволено вкусить чернику без примесей. хотя, казалось, это ведь так давит на голову и раздражает, и... но это же ёнджун. любовь старшего ходить без одежды по дому. дай боже, если хотя бы трусы будут на подтянутых ягодицах. это вводило в ступор в первое время, некое замешательство. но чем больше субин ночевал вне своей квартиры, тем больше для него открывалось возможностей поиграться с медной кожей, посчитать каждую родинку и выдавить какой-нибудь прыщик, от чего ёнджун всегда увиливал и корчился. хотя, конечно, каю он такой вольности не позволял: кому захочется пялиться на его нагое тело? но это же ёнджун. некая игривость и любовь липнуть в те моменты, когда субин чертовски занят учебой, которая сроками уже покусывала пятки. он всегда удобно умещал свою голову на ноге и игрался с резинкой шорт, и это, почему-то, ни разу не раздражало, как и пару прядей, скользнувших к внутренней стороне бедра, щекоча. хотя кай в такие моменты всегда вызывал если не ненависть, то законное отторжение точно, ведь мешал ему заниматься. но это же ёнджун. ёнджун, который мог спокойно забраться к нему в голову и вытащить всё самое потаённое, пройти через все защитные механизмы и успокоить, когда выгорание и истощение сжирало изнутри. его любимый ёнджун, который помогал каждой омеге, которая только попросит о помощи, не важно какой, важно, что всегда поможет, даже если в лепешку расшибётся. ёнджун, который каждое утро прихорашивал его на учёбу, подбирая наряды, как в тех самых браузерных играх для омег, где ты только этим и занимаешься. субину они никогда не нравились, но зато старшему приносит удовольствие собирать образы, в которых он даже не нуждается, но если ему так хочется... ёнджун в принципе был странным. может, это не любовь любовью, о которой пишут огромные романы, зачитанные до дыр в выпускном классе для подготовки к экзаменам. может, это не разрывающее на части чувство чего-то «высокого», непонятного обществу. может, это обычное «нравится». субину нравится это, нравится ёнджун. может, субин и узколобый, но ему достаточно чего-то простого, не громоздкого. субину достаточно одного немного странно-сложного ёнджуна. если бы у его мыслей было бы имя, то он бы назвал их енджун. часть существования, сопровождающего его всегда и везде. может, субин действительно это глупое слово «каблук», которым альфы часто подъёбывают друг друга, но в голову даже не приходит, на ком бы так смотрелась любая одежда, даже самая отвратительная. в голову даже не приходит, кто бы мог всегда находить нужные слова и быть одновременно самым холодным ледником к альфам и таким ласково мурлычущим котом к нему. в голову даже не приходит, кого бы субин смог подпустить так близко, если даже собственные родители были на расстоянии, а ёнджун просто огибал его вытянутую руку и забирался под сердце. в голову даже не приходит, кто, если не ёнджун? его ёнджун... инфантильность, безрассудность, искренность и мысли о чём-то бессмысленном абсолютно точно заразны и передаются всеми возможными путями, потому что в голове уже давно не роится тревога о завтрашнем дне, усталость, учёба и отчаяние, а сладкая черника в сахаре с привкусом металла. и, наверное, сколько бы он не бегал от этих глупых мирозданий, квантовых бессмертий, влюблённостей — им всё равно было суждено его догнать. только субин уже не уверен, насколько сильно они ему не нужны, если в каждой вселенной к ним в комплекте идёт ёнджун, который, определённо, нужен в каждом варианте событий. в каждой ветви квантового бессмертия он хотел быть собственностью ёнджуна, принадлежать ему всецело и без остатка. без всяких «но». может, его сжатые с детства челюсти и не могут разжаться, произнести что-то, что беспокоит не один год, но, определённо, пока. потому что и к этому старший найдёт путь.

***

но несмотря на всю эту блажь, ёнджун менялся. менялся с каждым днем, отчитывающим приближение марта. обычно спокойный и уверенный он трещал по швам. это было видно невооружённым взглядом, как бы не скрывались все разошедшиеся швы. его ладони дрожали и взмокали всякий раз, стоит их коснуться. глаза бегали из стороны в стороны, когда они вместе шли в стенах университета, ловя уже привычно-прилипчивые взгляды всех, потому что неудивительно, что новость о встречающихся омегах быстро разошлась по всем потокам. и как бы трепет интимных моментов ни стелился в голове, всё трещало по швам. и, наверное, началось это в стенах тёплой чернично-металлической квартиры, потому что, сидя за ноутбуком и работая над дурацко-замудрёным заданием по вероятности чисел, субин услышал вопрос: — ты когда нибудь видел, чтобы альфы входили в положения омег?        ёнджун выглядит таким хрупким сейчас: смотрит исподлобья, подложив под выпяченную щеку ладонь, смотрит так искренне-отчаянно в ожидании своими блестящими глазами.        — не знаю? потому что правда не знает. да, конечно, есть какие-то прозаичные нормы морали, вроде: уступайте место беременным омегам и прочее, но... он правда не знает. — это больно, — тихий шёпот пускает мурашки от бицепса к загривку, а после ёнджун уже привычно смолкает на весь оставшийся вечер. и, в принципе, он теперь всё чаще погружается в мысли, тихонько сидя рядом, чем рассказывает всё, что на уме, как раньше. и не то чтобы субин не менялся, нет, совершенно нет. собственные метаморфозы отторгались заражённым черникой мозгом, а когда изменения становились слишком явными, то вводили в ступор. — это странно. — что странно? — субин подтягивает очки и переводит взгляд на рядом сидящего старшего, вновь отвлекаясь от перечитывания сегодняшней лекции. его мысли давно зависли на одной и той же строке, смысл которой был слишком неуловим из-за постоянных монологов под боком, назойливо мельтешащих роем мух. — я... не знаю, — плечи горбятся, когда ёнджун тянется руками к пальцам ног, обвивая их и сжимая, — испытывать возбуждение от чужих феромонов... это так... отвратительно? моё тело само по себе реагирует на любой раздражитель, даже если исходит он от жирного неудачника, который решил прогуляться во время гона. — последняя частичка лица исчезает, когда смольной затылок утыкается в колени. от его тела, будто от масляного обогревателя, исходит жар. запах, сладкий всё это время, начинает портиться. слишком яркий феромон позволял читать эмоции старшего, будто открытую книгу. — я боюсь этого животного желания... и-и... и каждый раз, когда я теку от этого, мне хочется умереть на месте, потому что вспоминаю твоё лицо... жилистые руки обхватывают собственные предплечья. пальцы раскатывают напряжённые мышцы. ёнджун всегда обхватывает сам себя, когда ему страшно, грустно. шмыганье. субин кладёт свою руку на сгорбленную спину, чтобы дотянуться до чувствительной зоны на загривке, железы, и погладить её кончиками фаланг. ёнджуна это всегда успокаивает. — будто я и вправду животное... эта похоть во время течки, или когда чувствуешь феромоны возбуждённого альфы. я не хочу этого. мне мерзко и больно думать об этом. меня это не способно возбудить, но моё тело... я будто изменяю тебе в эти моменты. хоть его рука ласково поглаживает шею, а голос звучит мягче расплавленного масла, он не испытывает ничего, кроме скрытого за замками убеждений раздражения. оно поселилось в теле совершенно неожиданно и непонятно отчего постоянно простреливало нервы. — ну ты чего? плакать из-за такой ерунды. это же всего лишь физиология. — это не ерунда, субин! — повышенный тон разрезает увядающее спокойствие, всё это время витавшее в комнате, — я чувствую себя хуже животного, когда все мои мысли о тебе, но стоит мне почувствовать альфу, и я уже весь от этого... «готов к размножению», — резкость и холод отрезают все его дальнейшие мысли, а рука отстраняется от источника тепла. енджун поворачивается к нему лицом и весь запал эмоций стихает, стоит только увидеть нахмуренные брови. взгляд чужой в ту же секунду осознания тает, становясь умоляющим и виноватым. губы поджимаются, подрагивая, — прости, я просто люблю тебя. раздражение — то, что субин прятал даже от самого себя, наивно полагая, что если закрыть глаза, то слон исчезнет из посудной лавки.

***

после таких скомканных мыслей вслух были штили. они всегда чередовались, например, как сейчас, когда субин вернулся после работы и увидел, что каркас кровати накрыт одеялами. всегда в детстве строил похожие «замки» с друзьями, скрываясь под ними и играя вымышленных персонажей из мультиков. стягивает толстовку, ероша волосы. джинсы сползают по ногам, привычно меняясь местами с домашним набором: шорты и футболка с парочкой пятен от сладко-острого соуса. приподнимает завесу одеял, заглядывая внутрь шалаша, чтобы тоже укрыться в импровизированной крепости. — уже вернулся, мой мармеладный? ёнджун выглядит сонным и это выдаёт грязюка у уголков глаз, припухшие нижние веки и хрипотца в голосе. — мой мармеладный? устраивается в этом крошечном пространстве, чувствуя себя слоном в посудной лавке, ведь длинные конечности то и дело норовят задеть стены их форта, который падёт от его неловких движений. — да, мне нравится, — облокачивается щекой на упёртую в подушку руку и играется с его челкой, по волосинке убирая в стороны, чтобы открыть лоб, — услышал и мне понравилось это прозвище. — у тебя сегодня хорошее настроение, — пальцы скользят по лицу и одна из фаланг невесомо обводит родинку у глаза, отчего ресницы подрагивают. — нормальное, — груздно приподнятые уголки губ спадают, и субин мечется вне глаз старшего, там, внутри. — как мне поднять тебе настроение? — не знаю... прижимает к своей щеке влажную ладонь, чтобы уткнуться в неё носом. кисловатый запах тревогой щекочет извилины, отчего срочно хочется что-то сделать, как-то поднять настроение, чтобы вновь вдохнуть душистую чернику. — м-м-м, может почесать тебе шею? — нет. — хм-м-м, тогда, может, дать тебе поплавать в моих феромонах? — прости, зайка, но как-то не хочется. ёнджун плюхается рядом на возложенные вокруг подушки, и теперь субин нависает сверху с лукавой улыбкой. — тогда я знаю, что тебе нужно! — и что же? старший, кажется, и сам заражается его детской игривостью, потому что его брови слегка приподнимаются, а губы — слабо растягиваются. — сказать тебе, что ты очень красивый. — только красивый? енджун постепенно выходит из затянувшейся тоски в одиночестве. может это сливки так въедаются в носоглотку? — нет, ещё умный, очаровательный, харизматичный, уверенный в себе, добрый, чуткий, вкусно пахнущий... субин мог бы перечислять ещё очень долго, если бы не голос, внезапно повысившийся на пару тонов и не прервавший его: — вкусно пахнущий?! — ну что я могу поделать, если это правда! ёнджуновы щеки рдеют в тусклом освещении и щеки растягиваются от улыбки. — боже, ты такой дурак... — не веришь мне, то стоило бы услышать, как у меня все на работе начали воздыхать по тебе, только от одних твоих феромонов! — восклицает в сердцах и жестикулирует свободной рукой, прежде чем прикипеть к причудливому изгибу челюсти и провести по пухлой нижней губе. — меня не заботит, что они все думают обо мне. — оу, правда, то есть ты своей омеге не веришь, другим не веришь, тогда кому ты веришь? — м-м-м, тебе верю, — маленькие огоньки ехидства горят в прищуренном разрезе хитрых глаз. — тогда слушай внимательно, понял? — кивок и ещё более яркая усмешка, — я обожаю твой запах больше всего на свете. ничего лучше ещё в моей жизни не было. каждый раз я просто хочу уткнуться в твою шею и никогда не отползать. да и все смотрят тебе вслед, даже когда на тебе весь флакон духов! ёнджун хихикает удовлетворённо и обвивает его лицо ладонями. — даже больше меня обожаешь? фырчит недовольно, отчего смех наполняет стены хрупкого убежища. — ну ты не наглей так. липнет к мягким губам, хотя на них нет ничего, кроме слюны, и слегка касается горячего языка, сосредотачиваясь больше на неспешных движениях и сладких причмокиваниях. ёнджун увиливает, и его волосы распадаются дугой по подушке. —...не люблю чернику... она привлекает много ненужного внимания.

***

они были разными. субин знал это изначально, впервые увидев его в стенах вуза. сейчас же правда всплыла на поверхность. будь то простой рутиной или чем-то, что связано с характером, мыслями, эмоциями. они разные. они — разные полюса планеты, и субин в который раз в этом убеждается, когда даже в его мыльный пузырь начинают попадать новости, связанные с выборами президента. в отличии от ёнджуна, он никогда не мог залезть к нему в голову; никогда не мог развязать узлы под слоем чернильных прядей. может, и не пытался никогда, но ёнджун никогда и не требовал этого, а теперь... а теперь субин сам ощущал себя тем, кто непременно хочет узнать, что гложет, и успокоить. и узнаёт, потому что краем глаза в чужом телефоне замечает статью, связанную с дурацкими выборами. субин никогда не увлекался политикой, потому что — а зачем? зачем ему знать что-то о кандидатах, если ничего особо и не меняется? следить за этим цирковым сборищем лозунгов и рекламных компаний? но даже тут они разные, потому что теперь становится понятно из-за чего старший в последнее время сам не свой. потому что по голосам сейчас ведёт какой-то сноб, выступающий за «усмирение» омег, обещая недовольным альфам, что запретит антаизм и вернёт этих неблагодарных «сучек» на место. субин не увлекается политикой, но на работе от скуки читает статьи об этом кандидате-домострое. нет ничего удивительного, ведь такая тактика самая действующая, и не нужно быть сверхразумом, если хочешь победить — возьмёшь на вооружение ненависть большей составляющей населения — альф. корейское общество строгое и беспощадное, потому что на первом месте всегда будут интересы других. всегда так было, ведь альфы — высшее звено пищевой цепи. на первом месте: альфы с большим доходом в возрасте с заслуженным уважением. на втором: всё так же альфы, но чуть по скромнее. моложе. на третьем: молодые альфы, пока что не имеющие ни достатка, ни уважения. и именно из-за этого бесятся, срываются на низший класс: омег, которые, если честно, должны быть на той же ступени, если бы не пол. и субин действительно знал о том, какими они бывают обиженными на жизнь, если их обделяют хоть где-нибудь. будь то видеоигра, в группе разработчиков которой была омега, или, может, работа, на которой более высокую должность занимала «обуза», всегда имеющая возможность уйти навсегда в декрет. будьте уверены, если им что-то не понравится, то они, как обиженные на жизнь подростки, испортят её другим. так и происходит, стоит только нарыть даже если совсем устаревшую информацию, больше десяти лет, что омега как-то связана с антаизмом — и её жизнь будет разрушена. большие шишки не спорят с массой негодующих альф и просто тихо убирают звено, которое не нравится общественности, даже если оно не сделало ничего плохого. сколько бы не стоило сил, нервов или времени достигнуть каких-то высот — они разом заберут всё, на что была положена жизнь. субину хорошо знакомо это, потому что один из кормильцев семьи лишился должности в престижной компании из-за этого; потому что самому пришлось найти работу и совмещать её со школой. что уж говорить о том самом правиле «стеклянного потолка», которое никогда не было чем-то скрытым, незримым. все об этом знали. это простая «божья заповедь». и ведь стоит этих недоумков-альф поманить чем-то, к чему они испытывают неприкрытую ненависть, как они ведутся, отдавая все голоса за «честного» кандидата, выступающего за народ. пусть из этого числа и вычеркнуты омеги. с каждым днём обстановка накалялась не только на политическом поле, но и в обычной жизни: все чаще за спины цеплялись предупреждающие взгляды. субин недоумённо смотрел в ответ, не понимая, почему же игнорирование сменилось на ненависть. всё стало плохо, когда под руку попались видео с митингов, где полиция, те, кто должен защищать, крутили руки и обращались с живыми людьми хуже, чем с мусором. на это было страшно смотреть, и субин не хотел созерцать расцветающее насилие, но всё равно продолжал. продолжал наблюдать через камеру, как тягают за волосы, топчут ногами и без зазрения совести тычут оружием в лицо. сердце замерло, когда через динамик слабенького телефона раздался пронзительный крик, а глаза вцепились в яркую лужу крови. «разве этого добивались наши предки? я не позволю забирать у народа рабочие места!!!» субин откладывал исписанные тетради в сторону, вновь против воли смотря видео с места событий, чтобы впитать этот животный ужас, который заставлял желудок скручиваться. потому что перед лицом «правосудия» не имел значения даже возраст. язык к нёбу лип, когда на импровизированных интервью омеги с улыбками показывали свои огромные синяки после дубинок и говорили, что одним им не страшно; страшно, когда у власти те, кто за людей их не считают. «молодежь совсем забылась в наше время. все эти глупости, эта борьба за права, как будто кто-то их забирает?! это же глупость ровно так же, как и этот «антаизм»! в славные времена стоило только прикрикнуть и поднять руку, как все неправильные мысли покидали их маленькие головы. сколько альф сидят за ложные обвинения в изнасиловании, вы видели эту безумную статистику?» сердце жало болезненно, когда на глаза попалась статья об омеге преклонного возраста, отказывающегося опускать баннер и в итоге задержанного, как и те, кого удалось поймать. «знаете, проведя пару дней в сизо, я был так счастлив пообщаться с молодёжью! нет, правда, меня окружали такие интересные молодые люди. яркие и запуганные этими холодными стенами. они много плакали и когда с нами разговаривали, жались подальше от людей в форме. я просто не мог бросить их, понимаете? они же мои дети», — вид старика, его нежная улыбка и мягкий, родительский, голос вызывали только слёзы. «эта страна развивается не в том направлении. мы гонимся за западными тенденциями и забываем, что на самом деле мы, корейский народ, заслуживаем большего». наверное, именно об этом всё время говорил ему ёнджун.

***

под руками нож мерно стучит об разделочную доску, а в кастрюле булькает закипевшая вода. в квартире стоит тишина. — надо будет переписать лекцию, — тихо шепчет себе под нос и, будто по наитию, движется к холодильнику, чтобы достать овощи. он слишком сосредоточен на готовке, поэтому копошения в квартире не сразу привлекают к себе внимание. вынимает специи из шкафчиков и цепляется за шарканье тапочек по полу. — ты куда-то собираешься? — кричит в глубь квартиры, выглядывая в коридор. в ответ тишина. не услышал? выставляет перед собой все ингредиенты и следует до спальни, стучась кратко и приоткрывая дверь. — ты не говорил, что у тебя какие-то планы на сегодня. — ёнджун стоит к нему спиной и натягивает на голую спину толстовку. — ага, внезапно захотелось прогуляться. происходящее сейчас поселило в нём сильную тревожность, не могло не поселить, ведь перед сном в ушах звучали крики эхом, а под прикрытыми веками появлялись самые жуткие моменты, которые мозг так цепко вынимал и хранил из бесчисленных видео. — я надеюсь, ты не на митинг собираешься, — влажная ладонь впивается в дверную ручку, когда после сказанного замирают и разворачиваются с натянутым до лба капюшоном. — что, если так? бросает это так просто, после чего проверяет что-то в телефоне и, запихнув его в карман, пролезает через онемевшее тело в прихожую. роется в шкафу, в поисках нужной куртки, пока собственное горло сдавило колючим комом, что не протолкнуть ни одного слова. в голове звенящая пустота и глаза в ужасе вперились в возню перед собой. всё заплывает ужасными гримасами животного страха, боли, ненависти, а в ушах стоит пронзительный крик. — хён... сипло выдыхает, когда рука с ручки спадает к бедру, а сердце, молчавшее пару секунд, заходится в бешеном ритме. —...хён, я тебя никуда не пущу. к нему разворачиваются лицом с колко приподнятой бровью и неверящей усмешкой на губах. — в смысле ты меня никуда не пустишь? ёнджун тоже замирает, но он определённо не испытывает того же сжирающего страха, который сжимает все нервы, заводя тело в состояние «бей-беги». как когда видишь перед собой открытую пасть хищника: медведя, или тигра, или волка, или... —...в прямом. — субин, — как ни в чём не бывало достаёт из шкафа удобные кроссовки, не понимая, что сейчас перед ним оголённый провод, — я тебя не спрашивал. грудь рвано поднимается для очередного беспорядочного вдоха сквозь сжатые зубы, а тело заводит дрожью. — всё будет хорошо, не беспокойся. я вернусь не позже семи. — хён, всё, блять, не будет хорошо! — его накрывает за секунду, потому что рёбра больно сжимают лёгкие, и внутренности ощущаются так неправильно, и лицо горит от взрыва эмоций под кожей, — ты что, не видел, что там происходит! ты идёшь на верную смерть! я... я не хочу ждать тебя и не знать жив ли ты вообще они... они... я, блять, не хочу потом искать тебя в списках, ты это понимаешь? понимаешь, что я волнуюсь за тебя! ты думал, каково будет мне сидеть в неведении?! ком сжимает глотку так сильно, будто это чёрствой подошвой давят на кадык, когда с губ вылетают слова. субин не может. он просто не может не кричать, когда ёнджун легкомысленно идёт на верную смерть. если он самолично подписывает своё завещание, кидая усмешки и ведя себя так, будто в этом нет ничего такого. будто никто не будет топтать его в обезумевшей от страха толпе, будто никто не будет оставлять на его медной коже налитые кровью гематомы, будто никто не пустит ему кровь за непослушание. глаза щиплет от колких слёз, затекающих в рот, когда он в очередной раз кричит, потому что по-другому не понимают! — а ты видел, что происходит? спокойный тон бьёт под дых и заставляет замереть, покрыться липким слоем пота, когда ёнджун смотрит на него до простоты остро, а его лицо ничего не выражает. субин жалеет о сокращённом расстоянии в порыве эмоций, потому что видеть таким старшего ему страшно. ему теперь всегда страшно. — ты просто сидишь и ждёшь, что у тебя заберут последние шансы на жизнь. и ты ведь их спокойно отдашь, — субин открывает рот, хочет хоть что-то ответить, но его прерывает холодная сталь любимого голоса, — ты просто адаптируешься. потому что ты не знаешь, что такое, когда тебя не считают за человека, у которого есть мнение. за человека в принципе не считают. ты либо инкубатор с красивой обёрткой, либо отвратный на вид мусор, которому приходится рвать жопу, чтобы хоть как-то заработать, потому что никто не захочет трахать страшную омегу ровно так же, как и брать замуж. знаешь почему, субин? руки сжимаются в кулаки в готовности ударить, когда с глаз против воли срываются раздражающие воспалённую кожу слёзы. — потому что омеги — это расходный материал. с губ срывается язвительный смешок, разрезающий накалённый до предела воздух. — ты просто погряз в своей ненависти к альфам! хва... — я погряз в ненависти?! — ёнджуново лицо, его милосердное и любимое лицо растягивается в гримасе неверия, злости и желчности. мягкие щеки подпирают острые уголки губ, показывающие блестящие на свету зубы. и на него совершенно не давит нависающее над ним тело, руки, вперившиеся в шкаф и стену, чтобы подавить. кровавая гниль въедается в ноздри, когда зубы клацают при каждом сказанном слове. — как ты можешь оценивать меня, когда сам наполнен ей до краёв? ты ненавидишь каждого встречного незнакомца, потому что состоишь из неё, субин. не стоит открывать рот, когда даже не знаешь, о чём говоришь. с каждым произнесённым словом повышается тон, больше не отдавая пугающим спокойствием лезвия, наоборот, вселяющим животный ужас раскатом гильотины. — хватит отходить от темы!... я, блять, тебя никуда не пущу, а если ты сейчас уйдёшь, то меня уже не будет, понятно?! — в собственной крови циркулирует жёлчность в перемешку со страхом, когда субин хватает запястье, удерживая на месте и не позволяя сдвинуться. и ему уже нет разницы, что слетает с языка, если это поможет ему остановить старшего, то субин пойдёт на любые меры. его захват, каким бы сильным он ни был, с лёгкостью расцепляют, а собственные щёки до боли сжимают. к его лицу приближаются, и в былом взгляде, не кишащим нежностью, он не может развидеть горящие огни, потому что по лицу стелится отвратительным налётом гниль вместе с жаром дыхания. — не надо, блять, мной манипулировать и ставить ультиматумы, — выплёвывают и глаза цепляются за то, как в приоткрытом рту лопается густая слюна, — мы разные и тебе это должно было быть понятно, потому что я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать с моря ебучей погоды. я буду вгрызаться в любую возможность и мне похуй, если ради этого меня будут пиздить. если такие, блять, как ты в будущем смогут жить без задней мысли, то я буду не против сдохнуть от рук этих мразей! потому что в этом мире либо ты, либо тебя!! ты знал, с кем встречаешься, субин, и не можешь мне запрещать делать то, что я считаю нужным. каждое слово полосует лезвием по груди, отчего лёгкие беспомощно раздуваются выталкивая жалкие рыдания и закипающую кровь вместе с рваным дыханием. — хватит, блять, нести бред! — отталкивает от себя, не боясь гулкого стука, с которым стукнулся затылок об стену, — заткнись, заткнись, блять, просто заткнись!! все застилает пелена слёз, когда в него впериваются ошалелыми глазами, а затем дверь громко хлопает, оставляя его сгорбленную спину в одиночестве. звенящую тишину раздувает от нарастающих рыданий и воплей, когда руки беспорядочно хватаются за каждую поверхность, чтобы удержаться. ноги еле держат грузное тело и дышать тяжело от разрушающего всё страха. хватает беспомощно воздух, в пустоту скуля беспорядочные мольбы вернуться уже ушедшему. тело испускает душащий жар чего-то прокисшего, отчего дышать с каждой секундой все сложнее. слепо двигается к кухне, чтобы открыть окна. чтобы продышаться и успокоиться, потому что руки заходятся тремором, и субин не знает куда себя деть. врезается в форточку, беспорядочно дёргает за ручку, чтобы вдохнуть, чтобы наконец-то вдохнуть немного воздуха, без которого глотку сводит спазмами. наступает тревожное затишье, только кожу саднит от непрекращающихся слёз, которые затекают в рот и тлеют на языке горечью. с носа капает сопля и субин стирает с лица месиво влаги, боясь хоть на секунду прикрыть глаза, чтобы не столкнуться с гримасами ужаса, которые теперь имели не неизвестные черты, а самые родные воспалённому сердцу. стекающая по кастрюле вода отвлекает, и он рваным движением подходит к плите и ослабляет огонь. на столешнице лежит недорезанное мясо, и рука, сводимая тремором, хватает нож. в ладони зажат отвратительно розовый пласт, который сочится кровью, стоит только надавить. смотрит с секунду на это, после чего грудь снова стягивает тупой болью, а раздражённые глаза топит от слёз. жмурится, и под веками вместо неизвестных ему людей — любимое лицо ёнджуна, которое скорчено ужасом и болью, а на периферии сияет кровь. рванное дыхание бьет набатом по раскрасневшимся ушам, когда губы приоткрываются глупо и с них срываются беспомощные рыдания. субин плачет навзрыд и рука сильнее сжимает нож, не глядя отстукивая по пластмассовой доске, когда натыкается на препятствие из собственного пальца. тянет забитым носом воздух и вопли бессилия режут по ушам, потому что изнутри жрет и обгладывает его кости ядовитая боль. рыдает, как маленький ребенок, и пытается спрятаться в дрожащих руках. пытается смахнуть с себя раздражающий налёт слёз, лишь размазывая по лицу кровь. и ведь непонятно: своя она или вытекшая со свежего мяса. швы с треском расходятся и, кажется, задевают жизненно важные органы.

***

из тревожных кошмаров вырывают щекочущие прикосновения к щеке. субин подрывается, пытаясь вобрать побольше воздуха после увиденного ужаса в стране грёз. тело, ещё не отошедшее ото сна, тормошится от острой необходимости найти ёнджуна, поэтому он беспорядочно шарится руками в темноте, натыкаясь на холодную от улицы толстовку. — ты пришёл... выдыхает облегчённо, потому что все эти ужасные сцены под веками со старшим в главной роли больше не имеют никакого значения; потому что он здесь, с ним. глаза мокнут непроизвольно, и губы дрожат. в тишине комнаты раздаётся шмыганье. — иди сюда, — гнусавый голос больше не сквозит желчью, и он послушно следует за ним. ведомо ложиться на мягкий живот, слыша тихое шиканье. неужели всё-таки случилось? не могло не случиться. обязательно найдёт каждую ссадину, каждый синяк и залезет в каждый уголок кожи, чтобы убедиться, что его хён не пострадал. жмётся ухом плотнее чтобы услышать, как в ёнджуновом животе журчат кишки, скрытые под слоем кожи, жира и мышц. удостовериться, что живой, что это не его грёзы. холодные пальцы ласково гладят там, где днём впивались с силой, и ресницы дрожат от нежных прикосновений. — ты чего плачешь? — волнительно спрашивают, а субин не знает ответа. он просто сжимает холодное после улицы тело, пригвождая к себе. никто не отвечает. — прости меня, зайка, — его волосы аккуратными волнами смывают со лба, чтобы провести пальцами по коже, — я не должен был кричать на тебя и... срываться. — он почти на все сто уверен, что язык скользит между обветренных губ, чтобы смочить их. — прости меня, правда, я очень тебя люблю, веришь мне? — если любишь, то больше не уходи, — журчит сипло в тишине. — этого я не могу обещать, прости...

***

субин никогда не забудет вид разбитой, пухлой губы и цветущих синяков на рёбрах, которые самолично мазал на следующее утро. квартира больше не была безопасным, тёплым местом спасения: она стала такой же серостью, как и всё вокруг. потому что менялось всё, и они, к сожалению, не исключение. ёнджун больше не был спасательным маяком во тьме. не то чтобы субин перестал любить, нет, это разрушающее чувство привязанности наоборот сильнее пускало корни в сердце. просто... просто они разные, да. и, наверное, их букетно-конфетный период тоже должен был когда-то закончиться, сменяясь на американские горки: блажь, сменяющуюся на постоянные ссоры, потом снова блажь, а потом ссоры и так по кругу. и стоит отдать старшему должное: ни разу не было необдуманных слов, слетевших с его губ, нет, только субин мог на эмоциях ударить в больное месте, в то время как ёнджун всё время пытался сгладить углы и найти компромисс, путь решения их проблемы. усаживал за кухонный стол и вёл разговор на тему всего, что беспокоит, прося говорить, если что-то томит слабое сердце. пытался научить говорить такое простое «прости», которое почему-то давалось ему с трудом. пухлые губы никогда не приоткрывались с жёлчном порыве больше, но зато то и дело полосовали по груди уже покрытые коркой шрамы, когда ёнджун уходил на митинги. когда его действия так рознились с мягким «люблю», причиняя больше боли, чем ссоры. зато пытался научить принимать свои ошибки и нести за них ответственность. и, может, даже получилось, потому что после очередного слетевшего с языка необдуманного слова, послышалось искренне-напуганное: «прости».

***

— думаешь, всё получится?.. ладони потеют, не находя себе нигде места, пока чужие ласково поправляют чёлку. — субин-а, кай не страшный монстр и не съест тебя, — на мягких губах стелится снисходительная улыбка, а взгляд исподлобья плещется родительской любовью. — ему будет очень приятно знать, что ты поборол себя, чтобы поговорить с ним. он ведь тоже очень сильно скучает по тебе, даже если скрывает. выдыхает рвано и пытается впитать в себя немного спокойствия. — если честно, мне очень страшно... — в туалет заходит незнакомая ему омега, которая здоровается с ёнджуном и смеряет их долгим взглядом. — что, если там будет бомгю?.. успокаивающее хихиканье оседает эхом на кафеле. — бомгю тоже не страшный. он даже больше тебя боится, чем ты его, — стирает с щеки грязь пальцем, смоченным слюной, — мы сходим в кафетерий пока, поэтому у вас будет время, чтобы поговорить. тёплые руки поправляют воротник и ложатся на грудь. — поцелуй меня на прощание. мягкие губы оставляют после себя приятную, хоть и горьковатую, липкость. как ёнджун и говорил, кай сидит один в зоне отдыха во время окна и читает конспект в тетради, тихо шепча что-то себе под нос. субин, если честно, чувствует себя так, будто идёт на казнь, когда ступает ближе и молчаливо останавливается рядом, тут же привлекая к себе заинтересованный взгляд из-под бровей. — мы можем... поговорить? — за спиной перебирает пальцы волнительно, когда ему безразлично пожимают плечами и вновь возвращают всё внимание конспекту. знал, что это будет непросто, но столкнуться лицом к лицу с каем оказалось слишком страшно, что все заученные слова попросту вылетели из головы, пока губы беспомощно приокрывались, то и дело силясь начать разговор. — я думал, ты пришёл поговорить, а не молчать, — звучит язвительно, когда в тишине шелестит тонкий листок, — попробуй контролировать эмоции, я прекрасно чувствую твой страх. — ох... я-я... — смачивает быстро губы языком и набирает побольше воздуха в лёгкие. —...я хотел извиниться перед тобой. напускное безразличие исчезает, стоит только брови вздёрнуться неверяще ко лбу. — это стоило бы сделать раньше, да? но ты меня знаешь, я трус... и ты прав, я боюсь, потому что... не знаю, мне страшно смотреть тебе в глаза, — опускает взгляд на свои мельтешащие пальцы, находя в этом успокоение бушующему сердцу. — это всё на самом деле такая мелочь... вся эта ссора на эмоциях. я даже не рылся в твоём телефоне, просто, если ты, конечно, поверишь, случайно увидел уведомления, пока ты спал и... вспылил. ох.. почему это так тяжело? — тихо шепчет себе под нос ругательства, боясь пересечься с тёмными глазами, в которых может быть всё, что угодно. — и ты прав... я истеричка, — нервный смешок, — правда не могу держать в себе эмоции и выливаю их на первого попавшегося. и... я, честно, не знаю, что ещё можно сказать. просто... прости меня. за всё, что было в принципе. когда в ответ разносится звенящая тишина, то субин только жмурится, изначально зная, что так и будет. кай не примет его извинения спустя такое долгое ожидание. любой бы устал, и он не может за это осуждать, потому что сам бы давно забил на общее прошлое. — знаешь... тебе пора сепарироваться от хёна. поднимает в недопонимании глаза, встречаясь не с ожидаемым безразличием, а лукавой улыбкой. — без тебя пусто как-то. никто не принесёт мне молочка. из груди вырывается нервный смешок, который только разжигают похлопыванием по спине. — боже... я думал, что это будет очень сложно, — произносит сквозь смех. — тебе стоит сказать спасибо, потому что я сжалился только из-за твоего жалкого вида,— это никому не нужная ложь, потому что кай сам хохочет рядом с ним его привычно-дебильным смехом, схожим с говором дельфина. — спасибо? ёнджун был прав, потому что хюнин абсолютно не страшный и уж точно его не съест.

***

он проживает день сурка, который разбавляется лишь редким вмешательством кая и постоянным ёнджуном под боком, исчезающим на митингах чуть ли не ежедневно. ему и вправду очень не хватало младшего рядом, чтобы чувствовать себя полноценно. а ещё, на удивление, субин открыл для себя, что чхве бомгю больше не раздражает его, наоборот, без его присутствия в университете было слишком скучно. это было странно, но ведь всё должно меняться? поэтому, совсем робко, субин позволяет себе дать слабину и, пусть совсем поверхностно, но вслушиваться в яркий басистый голос. всё начало налаживаться, однако его мыльный пузырь больше не мог держать скорлупу неведения, всё больше заполняясь волнениями в стране и болью ожидания старшего. участившиеся задержания, преступления и беспорядки тревожили, но никто не даст ему передышку от работы и учёбы. поэтому, возвращаясь после очередной смены, высосавшей все силы, субин отворяет дверь, погружаясь в густую чернику. — хён? всё нормально? спрашивает нервно с порога и стягивает с себя кроссовки, когда к нему выплывает абсолютно довольный ёнджун, несущий за собой усилившийся феромон. сердце уже на автомате заходится быстрой рябью толчков в грудину. — м-м-м, лучше не бывает! губы растягиваются блаженно, что лишь сильнее напрягает. на волнение тратятся последние силы, отчего тело сводит онемением, а перенапряжённые ноги за весь день активности — болью затёкших мышц. — у тебя предтечка? недавно же была, всё точно, — выделяет интонацией, — хорошо? — просто гормональный фон меняется, не беспокойся, малыш, — горячие руки оплетают его шею и почёсывают сзади, отчего язык застревает в глотке, так и не высказав недовольство. — не бойся, я уже отметил в календаре и записался к врачу. — ага... — выдыхает сдавленно из-за плотного запаха возбуждения и безумно прилипчивого старшего, не давшего ему даже раздеться. у него нет сил даже почувствовать от этого что-то, только прикрыть глаза раздражённо. было стыдно, но сейчас ёнджун только выводил из себя, а его пронзительный феромон — пускал по вискам разряды головной боли. — ты ещё не слышал? —...нет. губы приоткрываются в удивлении, а брови приподнимаются, отчего вызывают укол ненависти к своему «я», которое не реагирует на это никак иначе, чем тяжёлым вздохом ожидания. мычит отрицательно с натянутой улыбкой, всё же позволяя снять с себя куртку и обвить руками-лозами. — этот ебучий сноб провалился! сначала хмурится непонятливо, но спустя пару секунд до него доходит, о чём так горестно общались клиенты-альфы, привлекая к себе внимание всех в зале. сегодня был тяжёлый день, потому что этим горе-политикам не понравилось обслуживание молодого омеги и они начали кричать, размахивая руками, а когда подоспел его коллега, то и вовсе рваться ударить с яростью в глазах и криками «думаешь, раз твой соевый президентюшка вступит на свой пост, то ему будет не всё равно на всех вас». закончилось всё малой кровью: парой ссадин на лицах и чёрным списком. и субин на самом деле рад, потому теперь никто не оставит его в одинокой квартире. просто его радость где-то там, внутри, делит шаткое сердце вместе с застоявшейся желчью. — поэтому у меня хорошее настроение, ну и потому что мой масик вернулся с работы, — к щеке жмутся щекой и по коже бежит вибрация мурчания. — масик? — да-а-а. укладывает на голые лопатки холодные после улицы руки, ловя дрожь, и медленно скользит вниз, отчего плавленное тело поддаётся, повторяя каждое движение неспешными раскачиваниями бёдер. — я очень соскучился, — нос тычется ему в ухо, вызывая только недовольство. — чувствуется. — тогда не стой, как истукан, а сделай со мной хоть что-нибудь! — ёнджун бьет его по груди со скуксившимися губами и огоньком в глазах, сбегая на кухню, после чего по квартире разносится приглушённая стенами музыка. субин надевает тапочки, чтобы хоть как-то сбавить гудёж в ступнях и жизненную необходимость лечь, а не играть в подростковую романтику. он завидует. завидует чёрной завистью, что несмотря на состояние в ёнджуне плещется нескончаемая энергия, которой мало одного маленького тела, и она старается заразить собой всё вокруг. ну конечно, только субину приходится работать, как проклятому, чтобы выжить. старший не наделён таким «счастьем». плетётся вслед, пока каждый шаг отдаётся колющей болью, а мозг так и умоляет свернуть в спальню и свалиться там, не доходя до кровати. кухня одаряет тёплым свечением после полутьмы прихожей, музыкой, вибрирующей из динамика телефона по столу; пляшущим старшим, чьи резкие движения размываются рябью, и запахом крепкого алкоголя. ёнджун, не глядя, подхватывает его и пытается закружить грузное тело в танце, но с крахом проваливается, смеясь чересчур громко. — зачем ты пил? — субин-а-а-а, — тянет приторно и продолжает двигаться по маленькому пространству без тяжёлого балласта, — не будь таким букой. от одной бутылки виски ничего не будет. ему хочется скулить от глупости, потому что это же надо умудриться пить во время течки. видимо, старшему не запрещали есть мороженое, когда тело охватывает высокая температура, или питаться одним лишь сладким, когда желудок воспалён гастритом. это же понятно, как дважды два. — хён, прекрати танцевать и иди ложись. тебе нужно поберечь себя, — пропускает мимо скуксившиеся губы и берёт увесистую бутылку виски, убирая в холодильник, — пойдём спать. неизвестно, станет тебе хуже или нет. — я ждал тебя весь день и хочу немного повеселиться. ну же! — ёнджун прикипает к спине жаром и лезет в подмышки, чтобы пощекотать, но от него отстраняются дёргано, опаляя воспалённым сердитостью взглядом, что вызывает лишь лёгкий смех. субин вздыхает, силясь собрать последнюю волю, чтобы не сорваться, и трёт грязными руками переносицу. — хён, я очень устал, поэтому успокойся, — ему строят глазки и снова лезут, обвивая спину руками, желающими пролезть под джинсы к заднице, — пожалуйста... и его опять не слышат, сколько бы сил не было приложено; снова веселятся с угрюмости; снова лезут к лицу с поцелуями. — раз ты мне запрещаешь танцевать, то хотя бы трахнись со мной. жмурится, потому что невозможно смотреть на лицо, расслабленное алкоголем и гормонами. в нос ярко бьёт возбуждение и перегар, и ему хочется скривиться. — хён... — я так ждал тебя... знаешь, как было тоскливо моему телу без твоего запаха, — мягкие поцелуи вдоль шеи не разгоняют по крови щенячью нежность, а мазки языком рядом с плечом вызывают лишь отвращение, — а сейчас ты так обламываешь меня. терпит до последнего. терпит губы на себе, терпит жар тела, терпит чужое опаляющее ноздри возбуждение, терпит руки, лапающие его, терпит отвратительный звук рваных вдохов, когда ёнджун пытается насытиться им, терпит, пока собачку на джинсах не подцепляют, желая расстегнуть. это последняя капля, это катализатор взрыва, это слетевшая чека с гранаты. его не хотят услышать, и субин грубо отталкивает от себя разморённое алкоголем тело, которое пошатывается с секунду, пока не цепляется за столешницу. — хён, я устал, — чеканит, стирая с шеи слюну. — ты всегда устаёшь. субин усмехается неверяще с этих слов, смотря на скрытые под нахмуренными бровями глаза. — потому что я всегда пиздецки сильно устаю, или это непонятно? у меня нет сил удовлетворять твои хотелки после одиннадцатичасового рабочего дня, не будь эгоистом. — ёнджуново тело плавится от его эмоций, заменяющих возбуждение в пределах кухни, на кислоту сгнившей сладости. — просто так и скажи, что ты больше не любишь меня. — при чём тут это вообще, ты себя слышишь?! — при том, блять! — крик резонирует по плитке, отдаваясь звоном по посуде. крупные капли слёз, которые должны давить на жалость, не вызывают в груди ничего. — ты всегда слишком уставший для меня и у тебя никогда нет сил! ты только работаешь, учишься, работаешь, учишься, работаешь, учишься, а на меня у тебя нет времени!! будь он в здравом уме, не охваченным желанием поскорее уснуть, то понял бы, что это просто гормоны, которые и заставляют любого омегу быть в период течки гиперэмоцианальным. но, к несчастью старшего, у него нет сил входить в чужое положение, думать, а тем более заниматься сексом. ёнджун может прожить один день без этого, а субин сойдет с ума, если сейчас же не ляжет спать. — иногда мне кажется, что тебе всё равно... сиплая искренность бьёт по ушам, пока плечи напротив дрожат, а лицо кутают руками, чтобы скрыть красные пятна и непрекращающийся плач. — блять, хён, с тобой сейчас невозможно разговаривать. — это с тобой невозможно! когда в последний раз мы занимались сексом?! когда в последний раз выбирались куда-то вместе?! когда ты в последний раз говорил, что любишь меня?! — голос нарастает отчаянным криком в конце, заставляющим зажмурится посильнее, — я пытался поговорить с тобой! я, блять, пытался!! но ты всегда уходишь, говоришь, что занят и тебе некогда, а когда тебе, наконец-то, будет до меня?! я просто скучаю по тебе!!! по тебе из прошлого, у которого всегда было время на меня! — я устал от тебя, хён, прекрати, — выдыхает обессиленно правду, закрывая глаза на ненужную сломленность перед собой, — может у меня быть хоть немного пространства без тебя, нет? — субин-а... ёнджун потерянно бредёт к нему, пытается схватиться за руки, что пресекают на корню, отчего расширенные до предела глаза смотрят так сломленно. — субин, пожалуйста... пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, посмотри на меня, — взгляд уводит на кафель под ногами, отчего под ухом расходится раздражающий вой, — пожалуйста, субин! пожалуйста! просто побудь рядом со мной! пожайлуста!! ты мне очень нужен, субин... умоляю тебя... пожалуйста, субин! не будь таким чёрствым!!! ты же не такой, ты очень добрый, нежный, хороший!! пожалуйста... прости меня, прости меня, субин!! ёнджун ревёт надрывно и невпопад выдаёт какой-то бред, хватается за него отчаянно, встречая безразличие. его попытки лишь заставляют кровь кипеть, а кулаки сжиматься. — не трогай меня, хён, — но в противовес словам мокрые руки обхватывают щеки, пытаясь обратить на себя внимание. его дёрганые движения распаляют сильнее желчь под кожей, — я говорю тебе, не трогай меня или я сейчас ударю тебя! я, блять, не шучу!! охваченные тремором ладони оставляют после себя влажные и беспорядочные следы на лице, когда их грубо скидывают, а грудь сжимается. он, как и хотел того ёнджун, смотрит на раскрасневшееся лицо, на открытые в немом стоне губы, на опухшие веки — на всё это отвратительное месиво. — ты прав: мне всё равно. барабанные перепонки обволакивают мольбы, рыдания и скулёж, когда за спиной хлопает дверь и субин, наконец-то, может лечь спать.

***

всхлипы вырывают из такого манящего сна, и субин пялится в дрожащую спину поутру. — прости меня, хён... кажется, после этого рыдания только усиливаются.

***

субин не понимает, о чём ему говорит старший уже второй месяц подряд, потому что мысли захвачены только грядущей сессией. профессор под конец года совсем озверел и решил ни с того ни с сего дать групповой проект по программированию, поэтому ему приходится делить свою любимую библиотеку с нерадивыми одногруппниками, смотрящими на него, будто учёные на подопытного кролика. — я хотел давно спросить, если ты, конечно, не против, — поднимает глаза на омегу, которая робкой улыбкой пытается завести диалог в напряжённой тишине. был бы тут кай и ему бы не пришлось мучать себя коммуникациями с другими, потому что младший взял бы это на себя, — это правда, что ты и ёнджун встречаетесь? опять это. заинтересованные взгляды одногруппников раздражали ровно так же, как и енджун, от которого даже здесь не скрыться. раньше от такого вопроса субин хоть и отщитинился бы, но не скрыл горделивости в своей груди. —думаю, это не твоё дело.

***

—воу, хён, ты и в правду настоящий мудак,— выдаёт кай со смешком, попивая молоко из своего любимого стакана в виде пингвина.        субин закатывает глаза, продолжая бегать пальцами по клавиатуре. дома было спокойнее, хоть и теснее, чем квартире старшего. хотя бы потому что тут не было всепоглощающей черники, которая, честно, уже вымораживала. — я тебе это рассказал не для того, чтобы ты мне читал нотации. — ладно-ладно, мистер опасность, — мышка бесперерывно щёлкает, — просто меня заебало это. что все смотрят на меня странно из-за ёнджуна, расспрашивают об отношениях и не жалеют подъёбов. пытаюсь успокоиться, а мне как будто весь мир назло напоминает о нём. — я, конечно, понимаю, что я твой лучший друг и все дела, но тебе действительно стоит извиниться, — хюнин опускает смешки, становясь враз серьёзным и смотря на него предупреждающе, — не представляю, каково хёну, когда ты его бросил в разгар течки и просто съебал ко мне. купи ему цветы, конфет или что там любят омеги, и извинись нормально. вздыхает тяжело и цокает. — ага. — я серьёзно, хён. — ага... и субин слушается наставлений младшего, хоть и скрепя сердце покупает букет. ёнджун, сначала обиженный и напряжённый, всё равно смотрит на него, как щенок на хозяина. все равно обнимает сильно и прижимает к себе, целуя. и он позволяет одному вечеру бессмысленно сгореть из-за совместного просмотра фильма, выбранного старшим. белый флаг рвётся сильнее, расходясь уродливыми нитями.

***

они разные. абсолютно. ёнджун никогда его не поймёт, а субин никогда не сможет понять чужие мотивы, когда к нему вновь лезут даже после часовых лекций, что его лучше не трогать вообще, не то что целовать, обнимать и ластиться. «хён, я не могу проводить с тобой все время, ты это понимаешь? у меня есть дела и обязанности, на которые я не могу забить в угоду тебе». «я и не прошу. просто не забывай обо мне...» сколько бы ни разговаривали, сколько бы ни ссорились, всё оставалось на своих местах. субин больше не проводил всё свободное время в прогретой квартире, больше не ночевал там неустанно, предпочитая собственную, хоть и неудобную, койку. и даже изредка просыпаясь рядом, смотря на плавно вздымающуюся грудь и расслабленное со сне лицо, субин больше не чувствовал щенячьей нежности. вообще ничего, если честно. тогда то, наверное, и стоило капитулироваться, а не продолжать спектакль, набирающий обороты. они снова поссорятся, снова помирятся, снова поссорятся, снова помирятся, и ёнджун снова будет смотреть на него такими раздражающими искренностью глазами.

***

просторный заливистый луг напоминает о прошлом лете, когда все мысли были забиты только нервотрёпкой поступления. яркое солнце озаряет уединённое местечко свечением. среди длинной травы, колышущейся на тёплом ветру, скачет охотничий пёс, игриво покусывающий лисицу за хвост. она хохочет и бегает от него кругами, чтобы уже в следующую секунду в отместку погнаться вслед и кусать за лапы. из открытой пасти свисает длинный язык, а с него капает слюна куда-то на землю. раздаётся лай, ничуть не пугающий дикую лису, наоборот, она катается спиной по траве и собирает шерстью утреннюю росу. гремит выстрел. птицы разлетаются из вершин зелёных деревьев. мокрый нос тычется в рыжую шерсть, которая в момент перестала сверкать на солнце от резвящихся движений. грузное тело нависает сверху и нового друга тянут за хвост куда-то выше, но он, почему-то, совершенно не сопротивляется. пёс пытается подначить внезапно остановившуюся игру: покусывает за замеревшую морду, бегает вокруг чьих-то ног и лает. но морда продолжает волочиться по земле безжизненно, она оставляет после себя на траве яркий росчерк крови. субин подрывается, хватая ртом воздух и пытаясь отдышаться, когда по голове стучит молотком страх. озирается по сторонам — та же комната и неуютная койка под телом, скрипящая от любого движения. — ты чего кричишь с утра пораньше? из дверного проёма высовывается недовольное хюниново лицо. —...не знаю, приснился сон... странный. — лучше собирайся, а то пары начнутся через час. — ага... сердце продолжает, почему-то, бешено биться, а из головы не выходит безжизненность лисьих бусин, так сильно напоминающих глаза ёнджуна. ну и бред. в университете все бегают нервно из крыла в крыло, пока он самолично заваливает зачёт, по билетам которого готовился всю ночь. как всё заебало. его встречает на пороге ёнджун, улыбается сожалеюще, укутывает мягкими поглаживаниям голову и выпускает побольше успокаивающих феромонов. субин благодарен, но всё равно мысли заняты только завтрашней пересдачей, а не горячим телом в руках. в спальне свалены на столе его тетради с конспектами, в которых он безуспешно пытается найти нужную, но её нет. нигде нет. с глаз готовы сорваться позорные слёзы отчаяния, когда руки беспорядочно ищут везде, где только можно. её нет. всхлипывает, не сдаваясь, ползает по полу. может, упала? — всё хорошо, зайка? — хён, не сейчас. резко встаёт и по новой перебирает кипы бумаги, которую, по-хорошему, стоит вернуть на квартиру. тетради летят в стороны, когда на глотку давит подступающая истерика. она не могла просто испариться! — эй, эй, субин-а, успокойся, — руки ложатся на спину, желая успокоить, и мягкий голос шуршит под ухом, — что случилось? — хён, не трогай меня, блять, пожалуйста, — его взгляд бегает сиротливо по кривому почерку на обложках, желая найти ту самую. сердцевину сводит больно, когда ничего нет и он начинает по новой, но более лихорадочно и истерично разбрасываться своими трудами на право и налево. — вдохни поглубже и-... — слушай, не доёбывай меня, пожалуйста? — цедит, скалясь и даже не пытаясь сдержать эмоции, которые, должно быть, звучали в его феромонах ужасно. ёнджун одёргивает руки, будто коснулся огня, и смотрит. смотрит так напуганно и болюче-плаксиво. на крест лезть хочется, пока пухлые губы не открываются. — прости, малыш.. я просто-просто хотел помочь... — я уже раза два попросил меня не трогать, или этого мало? хватит этих отвратительных прозвищ. — во рту копится слюна, которую спрессовывает язык, прижимая к небу, челюсть плотно стянута, а зубы прижаты плотным рядом. это самое «малыш», которое раньше не вызывало никакой агрессии и даже звучало мило, становится отправной точкой. он и сам видит, как вылетают слюни, когда яд слетает с языка. — хотел помочь? займись делом, блять! у тебя же там горит твоя ебучая защита диплома! я, конечно, понимаю, что тебе нихуя делать не надо и к твоим ногам всё готовенькое положили, но я, блять, не такой, окей? я каждый день ебашу без продыха! — сглатывает и тяжело вздыхает, произнося уже с мёртвой скептичностью: — поэтому, прошу тебя, отъебись. голубика всегда сладкая рядом, щекочущая ноздри, пахнет до одури, разъедающе тоскливо. не сложно понять, что феромон пропитан раздирающей печалью. субин отворачивается, будто ничего не было, и снова возобновляет свои попытки выкарабкаться из ямы отчаяния, когда под руками не появляется магическим образом нужная тетрадь. — я просто хотел помочь, — сиротливо шепчет в спину. — окей, кто-то в этой комнате просил твоей помощи, нет?! я тоже почему-то, блять, не вижу! втягивает воздух носом, чувствуя вперившийся в затылок взгляд всеми фибрами тела. — почему ты кричишь... — потому что ты меня раздражаешь! оборачивается диким волком, и его, честно, ни разу не трогают чужие слёзы, когда в собственном теле всё стоит вверх дном. — хорошо, тогда я уйду, чтобы больше не раздражать тебя, — руки скользят по лицу, смазывая с раскрасневшегося лица боль, вместо неё — принятия, и тоска во взгляде, — но когда я вернусь, чтобы тебя и твоих вещей больше не было в моей квартире. дверь хлопает, и он остаётся один. а потом и один во всей квартире, потому что всё в мгновение затихает. наверное, субин погорячился. выдыхает рвано, понимая, что никакой конспект не найдёт, так ещё и только что снова сорвался на ёнджуне. трёт виски и закидывает в рюкзак все нажитые за несколько месяцев совместного проживания тетради, пособия и справочники. старший и вправду ушёл, потому что нигде его нет. грудь дерёт виной и желанием извиниться. ёнджун проделывает с ним странные метаморфозы, потому что в один момент ему абсолютно всё равно на чужие слёзы, улыбки и слова любви, а в следующий... в следующий его разрывает от нескончаемых эмоций, вызванных простым фактом существования ёнджуна. это, наверное, и называется нездоровая привязанность. потому что в моменте ему не стыдно вылить всё накипевшее. а сейчас, глядя на раскрытый холодильник, снова наполненный всем вредным, субин вспоминает, как зимой постоянно готовил, чтобы ёнджун перестал плохо питаться; чтобы хоть и вредничал, но всё равно каждый раз хвалил его стряпню; чтобы просто позаботиться. всё вернулось на свои места, стоило ему только перестать вставать раньше, чтобы успеть к чужому пробуждению приготовить что-то полезное, сделанное не из полуфабрикатов, усилителя вкуса и консервантов. сердце жмёт болезненно, и он не замечает, как первая слеза спадает с ресниц, а руки плотнее комкаются.        зря. зря субин начал это. зря тогда поцеловал. если бы не было никаких отношений, то енджун определённо был бы счастливее, а не переживал каждый день эмоциональную мясорубку. смазывает рвано щеки влагой и тычет костяшками в глазницы, рыдая от ряби под веками. так будет лучше. они разные. субин всегда это знал, но почему-то поверил в себя. они не созданы для существования друг с другом, как воздух и земля, и субин будет сегодня сильным ради старшего. закончит этот порочный круг. дождётся. извинится искренне. закончит то, что давным-давно изжило себя. почему-то от одной мысли об этом плечи содрогаются, а губы приоткрываются в немом плаче, когда вспоминаются хладнокровные последние слова ёнджуна. «когда я вернусь, чтобы тебя и твоих вещей больше не было в моей квартире». да. так будет лучше. только никто не появляется ни через час, ни через два. субин подскакивает и бежит к двери заждавшимся щенком, когда та наконец-то открывается. но, честно, лучше бы она навсегда оставалась закрытой. лучше бы этот день никогда не начинался. лучше бы его никогда не существовало. все мысли о благой цели испаряются. не успев взглянуть за плотный металл, он понимает всё. тело немеет и пересохшее горло сжимается, когда до носа доходит запах бесконечной гнили и чего-то крепкого, что полосует острым лезвием по груди, ломая рёбра и пуская мощную кровавую струю из сердца. на корне языка застревает желудочный сок, наровясь вылиться в рвотный рефлекс. ему страшно. страшно от того, что он видит перед собой. всё тело дрожит от страха и спину покрывает липкий пот, когда мёртвую тишину разрезают рыдания. утробный вой, попытки вдохнуть немного воздуха, скрипящая от сокращения глотка и болезненные стоны. руки тянутся слепо, осекаясь, и застывают над взлохмаченными смольными прядями, покрытыми слипшейся кровью и грязью. всегда может быть хуже, но хуже этого — ничего. ёнджун поднимает подбородок и смотрит так безжизненно и беспомощно. его стеклянные глаза цепляются за застывшие ладони и он тянется к ним, за мало-мальским спасеньем, если уже умер за пределами квартиры. но руки одёргивает и с его глотки срывается отчаянный вой, пока слёзы огибают разбухшее веко. субину страшно. ему страшно коснуться, хотя хочется спрятать и утешить. но, смотря на кровь на лице, заплывший от синяка глаз и разбухшие губы, ему хочется вернуть назад искусственный металл, вместо настоящего, который оседает на коже вместе с зловонием, которое покрыло родное тело отвратительным налётом. — хён... «что случилось» застревает в сжатой глотке, потому что он прекрасно понимает; потому что на гниющей чернике прекрасно чувствуется чужая крепость. — пожалуйста... по-пожалуйста, — ему, правда, хочется поддаться на провокацию и прижать к себе крепко, но нельзя. —...нам нужно в больницу. — суб...ин, пожалуйста, — слова тонут в стекающей по открытым губам слюне и потугами попросить помощи, потому что сложно произнести что-то членораздельное, — не... н, гх, не смотри-и-и, — высокий плач впивается болью в перепонки, — я... я-я теперь грь..зный для тебя?.. когда отвечают только собственные рыданья, ёнджун сгибается пополам и волочится по полу к его ногам, пытаясь зацепиться. субин сам не знает как прекратить рыдать, как только появившееся дитя. смотреть на любимую пижаму старшего, в которой и ушёл, невозможно: она вся покрыта грязью, потёрками крови и высохшей спермой. ёнджуново тело содрогается в иканиях, он не знает, что делать, когда против воли тело замерло и отказывается пошевелить даже пальцем. — хён... нам... нам надо в больницу. вибрация прокатывается по ногам от криков и воплей. всегда может быть хуже. особенно, когда в его ноги вцепились так, будто это единственный буй среди бескрайнего океана, а ёнджун не умеет плавать от слова совсем и через считанные секунды пойдёт на дно. так и есть, иначе зачем его пальцам впиваться в мышцы. — х-хён... давай... давай я вызову такси и... и... уши закладывает от какофонии жалобных роптаний, когда меж его бёдер мажут лицом, чтобы спрятаться, оставляя после себя на брюках взмокшие слезливые пятна и следы крови. субин только и может, что впериться взглядом в темечко, почерневшее от слипшихся волос. среди них спутаны кусочки щебня, травы и земли. когда едут в такси, когда сидят в приёмной, ожидая врача, то субин думает только о ёнджуне, который прячет лицо от заинтересованных глаз и сильнее кутается в его кофту, чтобы никто не мог его увидеть. субин прячет за пазухой, держа в своих растерзанные ладони с кровавыми ошмётками под ногтями и рассечённой кожей на изнанке. неспешно поглаживает там, где ничего не болит и ссадин нет, но кого из них двоих успокаивает — ответить не сможет, потому что ёнджун никак не реагирует, продолжая надрывно плакать. двое молодых омег за ресепшеном не спускают с них встревоженных взглядов, тихо говоря что-то в стационарный телефон. — хён, всё будет хорошо, сейчас тебе помогут,— совсем тихонько произносит, но енджун от этого только надрывнее плачет, с ногами залезая на диван и даже их скрывая от чужих любопытных глаз. когда наконец-то выходит врач, альфа лет сорока пяти, то уже и полиция приезжает. они все смотрят с долей усталости, потому что старший только вопит и испуганно жмётся к нему, умоляя его никуда не забирать. субин пытается успокоить, вселить немного уверенности, что теперь, правда, его никто не тронет. собственный голос звучит сломленно, а в жилах закипает кровь от откровенной снисходительности в глазах полицейских, забавляющихся от этой картины. — хён, тише, я от тебя никуда не уйду, — рвано шепчет на ухо, чтобы никто не мог слышать, и аккуратно обхватывает опухшую щеку, пытаясь успокоить зрительным контактом. но всё ровно наоборот. вряд ли он когда нибудь забудет этот день, все снятые побои, ёнджунов взгляд и образец спермы. в заказанном на последние деньги такси ёнджун затихает, становясь пустым местом: никак не реагирует ни на прикосновения, ни на собственный тревожный взгляд, ни на внешние раздражители. его лопнувшая нижняя губа плотно прижата к верхней, а глаза отражают темноту ночи, не выражая абсолютное «ничего». он все ещё кутается в субинову кофту, но когда машина подпрыгивает на кочке, а с плеча спадает нагретая ткань, не делает никаких попыток вернуть её. двое альф, полицейские местного округа, пареньки лет двадцати семи, не больше, смотрели так замученно, будто это не их работа — помогать нуждающимся. нехотя снимали побои, паковали улики. слушали вполуха показания, которые еле проталкивала измученная глотка. совершенно случайно услышал: «сегодня что, бум изнасилований?», проговорённое вполголоса и с усмешкой. желваки до сих пор играют, а кровь кипит в ушах и, если бы не разбитый старший рядом, он бы не побоялся наброситься на них с кулаками. ёнджун всегда говорил с лукавой улыбкой: «ты же меня защитишь». нет. не защитит. помогает снять кроссовки и, заглядывая под длинную чёлку, видит бледные щеки, обрамлённые тихими слезами. — хён... в глотку впивается тугой ком, а глаза жжёт из-за подступающей влаги. — хён, прости меня, — прижимает к себе порывисто и утыкается носом в бинт на макушке, пока руки прижимают к себе опущенные плечи, —... пожалуйста, хён, — субин всхлипывает, заходясь рыданиями и совсем не слыша тихое шелестение губами, — прости меня, хён, это всё я... это я виноват, хён... холодное безразличие режет по груди тупым лезвием, а гниль, въедающаяся в заднюю стенку глотки — потрошит все внутри. — не трогай меня. кутает в объятиях сильнее. жмётся носом в темечко, чтобы снова почувствовать чернику, а не пронизывающую стены горечь. руки, висевшие до этого апатично вдоль тело, пролезают между двух скреплённых тел, совсем беспомощно пытаясь оттолкнуть. ямка в ключице наполняется слезами, а давление в грудь всё нарастает. — не трогай меня. слабый шелест обветренных губ заставляет сильнее сжимать ёнджуна в объятиях, чтобы больше никогда-никогда-никогда не отпустить. в кольце рук брыкаются, дышат порывисто через рот и стонут болезненно, когда задевают вскрытые побои. — не трогай меня! ёнджун вырывается из последних сил, будто все это приносит невыносимую боль. его сорванный голос до колкости жалобно-ненавистно изливается в рыданиях. — хён, хен, хён, посмотри на меня, — судорожно обхватывает воспалённое багровой кожей лицо, пытаясь найти что-то прежнее, что было ещё сегодня днём в тёмных глазах, когда его встречали объятиями на пороге, — прост-и... прости-прости-прости меня, хён! это я... это я виноват! умоля-я-яю... собственный голос срывается вторя так же жалобно, когда губы приоткрываются, натягивая пузырь густой слюны. — хён... умоляю, я очень лю... — не трогай меня!! — вопит, словно ладони на щеках — опалённое огнём железо. ёнджун сейчас хуже дикого зверя, заражённого бешенством: брыкается в руках и, в конце концов, впивается своими пальцами в глазницы, чтобы вырваться. субин хватается за глаза, рябью отдающие тугой болью и чувствует, как тянут за волосы, чтобы избавиться. перед глазами всё стелется помехами, но зато среди всех них прекрасно видна гримаса на лице ёнджуна, совмещающая презрение, ненависть, ужас, тоску и отчаяние. его стеклянные глаза прожигают дыру во лбу. его выталкивают за дверь, несмотря на мольбы, протестующие крики и тянущиеся руки.

***

невыносимо. невыносимо смотреть на ёнджуна, ставшего собственной безликой копией. невыносимо находиться здесь ежедневно. если бы не дубликат карты, то субин, должно быть, больше никогда бы не увидел старшего, который теперь никуда не выходил. в принципе больше не вставал с затхлой постели. невыносимо слушать надрывные рыдания ежедневно. подойти и успокоить — страшно. прикоснуться — невозможно. он только и мог готовить, чтобы ёнджун хоть что-то поел, потому что и это больше не имело никакого значения. невыносимо дышать одной лишь гнилью, которая совсем не выветривалась, оседая на стенах налётом. нужно было обрабатывать раны, но субин не имел понятия как это сделать, потом что к ёнджуну было страшно подойти, не то что трогать. все просьбы затыкали тихими всхлипами из-под одеяла. приходилось действовать. он соврёт, если скажет, что где-то глубоко внутри ему не нравился хоть какой-то контакт с кожей, но мозг всё равно знал, что за это придётся расплачиваться. красные полосы от ногтей, удары невпопад и до звенящей боли сомкнутые зубы на коже не имели значения, дежа если всё тело потом саднило и ныло. имел значения только взгляд, полный ненависти, слова, которые каждый раз резали заточенным лезвием по сердцу, хоть субин и пытался абстрагироваться, пытался думать, что ёнджун на самом деле не думает так. не ненавидит его. но всё равно, стоя перед зеркалом и смотря на своё изуродованное рёвом лицо, понимал, что как бы лучше ни хотел, ни хотел помочь — ёнджун каждый раз после этого становится всё дальше и дальше. настолько далеко, что ни руками, ни ногами — ничем не схватишься. даже заламывая грубо руки за спину и пытаясь снять прикипевшую кровью повязку с чужой головы, субин старался думать, что хоть немного облегчает чужие страдания. делает лучше. старался думать, что делает «лучше», когда ежедневно ночевал в заброшенной мастерской, ютясь на маленьком диванчике. правда кому лучше он так и не понял, потому что сам по ночам утыкался в льняную подушку и старался хоть немного заглушить свой надрывный плачь, хоть ткань и так раздражала воспалённую кожу. но оставить ёнджуна ему было страшнее, чем жить в кошмаре. смотря на темноту дверного проёма, мозг невольно рисовал несбыточную фантазию, что сейчас старший зайдет и вальяжно разляжется на нём, спрашивая, почему он не перестает плакать уже как несколько часов. но сказка быстро стиралась, стоило только услышать громкий и надрывный плач, который напоминал обо всём. это субин во всём виноват. мысли о стипендии, которую больше не видать из-за хреново закрытой сессии, больше не волновали воспалённый мозг. субин каждое утро вставал рано, готовил завтрак, который останется покрываться коркой к его приходу, и шел на работу, чтобы оплатить больничные счета и все анализы. бежал, сломя голову, потому что было по настоящему страшно. не знал за что, ведь его как всегда встретит силуэт из одеял на кровати и плач, но всё равно было страшно. кай написывал каждый день и причитал, что он слишком засиделся, залюбовался енджуном и пора уже домой вообще-то. и субин каждый раз отвечал, что не может. просто не может. без причины, потому что страшно было сказать правду и так же страшно было соврать, боясь сделать только хуже враньём. но, видимо, только кай не придавал этому значения, потому что спустя неделю в дверь позвонили. не открыть субин не мог, потому что в дверь стучали бесперерывно. даже сквозь металл чувствовался невыносимый запах крепкой ярости. — хён, тебе правда лучше уйти, — тихо молил, прислоняясь к вибрирующей от ударов двери лбом, вновь глотая слёзы, как последний слабак. — я не уйду, пока не увижу своего друга, блять! — голос, заглушенный преградами, сильнее ковырял воспалённую ранку в груди. субин сдался, потому что спустя час дверь уже начали выламывать, а соседи, должно быть, начали вызывать полицию. он трясущимися пальцами поддел замок и не успел даже вдохнуть гнили, как его с силой вдавили в стену, не обращая внимания на глухой звук, с которым затылок отскочил. — что ты, блять, сделал с хёном?! — обжигающий жар чужого дыхания обволакивал зарёванное лицо, пока глаза, обрамлённые кукольными ресницами, сузились до крошечных щёлок, сквозь которые прекрасно была видна вся ненависть. рука нанизывает узел из воротника, почти что душа в захвате, а вторая заведена над лицом в плотно сжавшемся кулаке, сжимаясь до побелевших костяшек, чтобы не ударить. — ты, ёбанная мразь, что ты сделал?! прекрати уже держаться за него! ебучий паразит. может, хватит все соки высасывать из ёнджуна! что он тебе, блять, сделал, выродок?! субин не мог ничего ответить, потому что глотка то и дело извергала надломленный скулёж. бомгю прав. во всём виноват он. — хватит ныть, ублюдок! отвечай мне, сука! — поджилки предательски дрожали при виде разъярённого альфы, а тело слабло из-за сильных феромонов и железной хватки. тело вбивают в стену, отчего по черепушке прокатывается резкая боль, когда никто не отвечает. — сука, я убью тебя! ты понял меня, блять?! ёнджун тебя не спасёт, я тебя... крик прерывает уже привычное рыдание из спальни. густые брови сначала надламываются, секундно, а потом сжимают переносицу ещё сильнее. его бросают, а грузное тело движется к спальне. — стой! хватает за футболку, оттягивая её до скрипа ткани, но это всё равно не мешает бомгю открыть дверь и остановиться от пронзительного вскрика, больно резонирующего в ушах. что-то внутри ломается. и, наверное, не у него одного, если точечные черты лица в секунду разглаживаются, а всё тело замирает, стоит только увидеть ёнджуна. такого ёнджуна. ёнджуна, который вопит от животного ужаса, натягивает на себя одеяло, чтобы спрятать тело, и так скрытое под слоями одежды, и отползает слепо к краю крови, пока не падает с неё, но всё равно продолжает жаться в угол, как испуганное перед смертью животное. эпицентр гнили разгоняет головную боль, как и вскрики вперемешку с надрывными рыданиями, которые разве что обычный человек слышит в ужастиках, когда героев фильма пытают. — хён, тебе... правда лучше уйти, — тянет слепо за рукав, но, наперекор ему, бомгю только ступает на негнущихся ногах глубже в комнату, отчего крики становятся болезненней. —...эй, енджун-а, это же я... слышать сломленность в низком голосе сложно, потому что сам испытал это. прошёл первый круг ада, скалясь от боли. — даже не разозлишься, что я обращаюсь к тебе без уважения?.. жилистые руки дрожащей поступью тянутся к клубку одеял, совершенно не боясь нарастающего воя. —...ёнджун-а, давай же... скажи, что всё хорошо. хён, пожалуйста... скажи, что ты рад меня видеть, — всякая ненависть пропадает из голоса, сменяясь на нежнейший отчаянием тон, который понемногу начинает трескаться дрожью тембра. когда бомгю становится слишком близко, когда его руки обвивают кокон, когда он слишком ёнджун пытается выбраться из сильной хватки. кричит, плачет и скалится, слепо вырываясь. дёргается безустанно, хватается за предплечья, стараясь оторвать от себя, мажет отросшими ногтями невпопад, а когда это не помогает — режет острыми зубами по глотке. — хён, прекрати! пытается оторвать, но что субин может сделать альфе? цепляется за плечи, прикладывая все силы, когда ёнджун лишь сильнее сжимает челюсти на горле. в глаза бросается красный, отчетливый красный, наполняя все тело взвинченным адреналином. ёнджун, как бедный маленький лисёнок, будет биться до конца, когда на кону его жизнь. будет впиваться зубами, если это позволит ему выжить. — хён, прекрати, ему больно!! отпусти!!! глотку режет от криков, а глаза дерёт от непрекращающихся слёз, въедающихся в кожу розовыми дорожками. когда бомгю наконец-то отпускает, субин судорожно кутает дрожащее тело в одеяла. смотрит с ужасом на кровь, размазанную по рту, не находя в себе сил её стереть. —...всё хорошо, всё хорошо, хён... сейча... сейчас альфа уйдёт... всё хорошо, ты в безопасности... пытается выдавить улыбку, но дрожит, сильнее натягивая кожу, потому что в любимых глазах нет ничего, кроме животного страха.

***

легче не становится ни через неделю, ни через месяц. только хуже. ёнджуново тело увядало на глазах, будто с каждой секундой испарялось по килограмму, сколько бы он не пытался заставить его съесть хоть что-то. ему всегда отвечали рыданиями, а если субин пихал насильно — то эти жалкие попытки оставались на теле побоями. про какую-то гигиену и речи не шло, хоть и резкий запах пота въелся в постельное бельё: ёнджун возненавидит его, если не вцепится зубами в глотку на месте. но, сидя на кухне после получения результатов анализов, субин был искренне рад, даже если радовалась всего лишь маленькая корпускула из всего сборища частичек сердца. даже если радоваться было сложно из-за гнетущего отчаяния. он правда был рад.

***

субин смирился. адаптировался. больше льняную подушку не проедали слёзы, а лицо ничего не выражало, когда ёнджун кричал и бил его, вырываясь. рутинным стало заходить после работы в полицейский участок, каждый раз спрашивая: «есть продвижения по делу?» но каждый раз мозг не принимал раздражённое «расследование идёт», потому что всё, блять, на поверхности. все улики, записи камер, слова жертвы — всё! только, видимо, это не имело значения для молодых альф, весело обсуждающих новую серию любимой дорамы. в первый раз субин не сдержался, устраивая истерику, требуя что-то сделать с этим ублюдком, который уничтожил его хрупкого ёнджуна. было странно вот так кричать на незнакомых людей. но чем чаще он посещал полицейский участок, тем легче было начать слать этих уродов куда подальше. они ничего не делают. и субин тоже. ничего не делает. было каждый раз стыдно смотреть в глаза старшему. но ёнджуна это не волновало. его глаза не выражали ничего. ни боли, ни страха, ни ненависти. тогда он и понял, что бывает хуже, потому что квартиру больше не разрывали непрекращающиеся крики и рыдания, с каждым днём становясь тише и, в конце концов, исчезая. потом исчезла и гниль. субин ненавидел себя, что скучает по страданиям любимого человека. но находиться в пустой квартире было ещё ненавистнее, чем в стенах, наполненных сквозящим отчаянием. не было ничего страшнее одиночества, которое он испытывал ежедневно, когда от касаний перестали отбиваться. ёнджун как будто перестал существовать. больше не извивался диким зверем, больше не царапал и кусал до крови, больше не кричал слова ненависти, больше не плакал. просто... молчал. единственной отдушиной была работа и сообщения кая, которые всегда оставались без ответа. субин понимает, о чём все это время говорил ёнджун, потому что, принимая очердной заказ у одного из столиков, почувствовал ладонь, заползшую под рабочий фартук и сжимающую его бедро. голос не дрогнул и он просто отошёл на пару шагов назад. ёнджун бы, скорее всего, навёл шумиху. ёнджун бы устроил скандал. ёнджун бы сделал... хоть что-то. глаза непрозвольно намокли, и вовремя подоспевший коллега сменил его, шепча тихонько, чтобы он отдохнул. и, сидя в раздевалке, субин глотал вязкие сопли со слезами, ласково оглаживая их совместную фотографию, сделанную на полароид на одном из свиданий. она уже пожелтела из-за прозрачного чехла и постоянно нагревающегося телефона, но он ни за что её не уберёт, потому что на ней ёнджун, который еще способен улыбаться, постоянно его тискать и говорить сокровенное: «люблю тебя». дома, чтобы сделать себе больнее, вбить кол ещё сильнее в сердце, субин листал инстаграм старшего. с любовью смотрел на каждую фотографию, даже на ту, на которой было его собственное лицо с нелепо открытым ртом во время сна. он тогда кричал страшно и плевался желчью, когда увидел этот пост. но сейчас, если бы можно было отмотать время назад, субин был никогда не сказал енджуну слово против, никогда бы не кричал, не ранил безразличием и холодом. только бы извинялся бесконечно, целовал любимые руки и сидел в ногах покорным псом. несмотря на комканое отчаяние внутри, был смысл продолжать жить. продолжать работать, заботиться, приходить туда, где его ненавидят. продолжать стараться ради старшего, чтобы его ласковые руки хотя бы раз перед смертью обхватили щёку, а изодранные губы прошептали: «люблю тебя, зайка». субин хотя бы раз будет сильным. будет сильным, чтобы енджуну стало хотя бы немного лучше. субин будет сильным за двоих.

***

как бы сильно не адаптировался, каким бы живучим тараканом не был — принять одиночество было невыносимо. продолжал говорить в пустоту, держать за холодную руку и смотреть сожалеюще в стеклянные, ничего не выражающие, глаза. скулы натягивали тонкую кожу, губы, хоть и зажили, были напоминанием о войне: такие же изодранные и сухие. жирок исчез из под глаз и родинка сползла ниже. —...хён, я люблю тебя,— колени саднили, но ничего не имело значения, пока холодная рука была в собственной. хоть она не обхватывала так же крепко в ответ и грела мертвецким холодом,— где ты, хён?.. он бы сделал что угодно, чтобы хотя бы раз вдохнуть полной грдью сладкую чернику. как бы не прислушивался, не тянул воздух носом — ничего. даже гнили больше не было. —пожайлуста... хён, накричи на меня, ударь меня!—субин льнёт к ногам, скрытым спортивными штанами. зрачки больше не были наполнены отголоском жизни, больше походя на мертчину, как и ослабевшая ладонь в хрупкой хватке. слёзы капают на неё, затекая меж. губа предательски дрожит, как и голос: — назови меня своей зайкой ещё хотя бы раз.... *** мыть енджуна было больно. собственное сердце озлоблено вопило, что он предатель. выцветшая кожа больше не блестела медью на свету, пропуская через себя рой синеватых сосудов. на ней суопилась чешуйками грязь, которая не вызывала отвращения, только вину. ванная больше не была местом единения, как тогда в декабре, или источником рванных вдохов, как когда они занимались сексом. она была похожа на место казни, где субин самолично кладёт голову под гильотину, когда стягивает с задеревеневшего тела одежду. усадить в ванну сложно, потому что конечности не гнутся, не слушаются, а енджун так и норовит упасть и проломить себе голову. —прости меня. шепчет в пустоту, когда против воли смотрит на выпирающие кости, касается их. енджун похож больше на скелет, чем на живого человека. лучше бы он вырывался, кричал, проклинал, кусал до крови, чем... отсутствующе смотрел на плитку. сальные пряди не пенятся. они спадают мокрыми паклами на плечи. сквозь пену и черноту виднеется белёсый шрам, на котором больше не растут волосы. субин глотает слезы, когда подмывает и касается там, где нельзя, где физически больно. —...умоляю, прости меня.

***

субину кажется, что постепенно он начинает сходить с ума. даже если привык, даже если нашел стимул стараться. поэтому, когда перед глазами спустя два месяца он видит кая, то вперивается в него удушающими объятиями, не боясь промочить излюбленный лонгслив младшего слезами. — я так больше не могу... может, потому, что снова вернётся в пустую квартиру, сжираемый одиночеством. снова приготовит поесть и переоденет. снова встанет утром на работу и вернётся под ночь.

***

на работе приходится задержаться из-за генеральной уборки. никакие упрашивания не работали на менеджера, да и, если честно, субин плетётся еле-еле «домой», боясь снова оказаться в этом одиночестве. пиликанье открывающейся двери, он дёргает ослабленно за дверную ручку, но, когда заходит, все мысли проносятся за секунду в голове. нет, все сокровенные моменты перед глазами. дыханье спирает, а сердце подскакивает в глотку, когда субин срывается с места, боясь не успеть. на кухне виднеется силуэт, стоящий на табуретке с петлей на шее. подхватывает за ноги в миг, когда грубая верёвка становится единственным, что держит на весу. тело в руках дрожит, руки дёргаются судорожно, а над головой слышен свист дыхания и глушённые верёвкой хрипы. сердце бьётся, как бешеное, боясь хотя бы немного ослабить хватку. — что ты творишь, блять?! молится будде из последних сил, надеясь, что хватит сил удержать. не будет второй попытки. он потеряет ёнджуна. из глаз брызжут слёзы, когда перенапряжённые до предела мышцы пытаются вытянуть. пытаются поднять. всё тело болит, а стоять становится всё сложнее, и субин рыдает надрывно, не зная, что делать, потому что против воли верёвка всё сильнее сжимает глотку, а тело всё интенсивнее начинает дёргаться, боясь подсознательно смерти, хоть ёнджун уже всё решил. решил так просто сдаться. — ты подумал, что будет, если ты сейчас умрёшь?! ты подумал обо мне?! — собственные крики режут отчаянием. поднять голову страшно. посмотреть на посиневшее лицо и закаченные в предсмертной неге глаза страшно. — я всё сделаю!! только не оставляй меня!.. вжимается носом в икры, из последних сил стараясь подтолкнуть выше. — хён, ум-ляю не оставляй м-ня! глотка сжимается, когда наступает понимание, что субин ничего не может сделать. если попытается достать до табуретки — ёнджун умрёт, если дёрнет вниз — то убьёт самолично. — пож-луйста!! пальцы впиваются в ноги, которые холодели прямо в руках. — если ты умр-ёшь сейчас, то я т-же! я тоже уб-ю себя!! ёнджун валится на него сверху, больно впиваясь костями, когда люстра падает, с грохотом разбиваясь и разметая осколки по всей кухне. субин глотает воздух через рыдания, когда сжимает с силой в объятиях ёнджуна, который ненасытно делает вдохи через непрекращающийся кашель. затылок дерёт от яркой боли после столкновения с кафелем и, кажется, волосы начинают липнуть из-за крови, но он счастлив. счастлив как никогда, надрывно плача и сжимая в руках живого ёнджуна. — не ты ли мне говорил, что будешь вгрызаться зубами за любой шанс! не ты ли так сильно хотел свободы! — судорожно ищет острую челюсть, чтобы обхватить такое же влажное, как и у него, лицо от слёз; чтобы впериться в посиневший подстенок взглядом; чтобы аккуратно нащупать раздражённую с вкраплениями красного кожу. — сейчас ты так просто, блять, хочешь сдаться?! ёнджун ничего не отвечает. но через щели его зажмуренных от непрекращающихся слёз глаз он видит хоть какую-то ясность. видит страх умереть. и субину достаточно этого, чтобы крепче сжать в объятиях, размазывая по кафелю собственную кровь.

***

сначала было очень страшно. страшно возвращаться в квартиру, прикладывая дрожащей рукой карту к индикатору, и бояться животно каждый раз увидеть, что ёнджун всё-таки закончил начатое. что его давно уже нет. хотя это должно быть правда, ведь его родного и любимого хёна больше не вернуть. не вернуть его радостной и смущённой по началу улыбки. не вернуть щенячьего блеска в глазах и постоянной заведённости. ёнджуна больше не вернуть. поэтому субин каждый раз залетал в квартиру, спотыкаясь обо все на пути, чтобы обнаружить лишь отсутствующий вид и пустое выражение лица. внутренне радоваться, но надрывно, не так, как когда происходит что-то долгожданное. радоваться чему-то плохому, но меньшему злу из нескольких. — я дома. стены отражают глухое эхо его одиночества, потому что никогда в ответ не послышится щенячий трепет. никогда ёнджун не подскочит с кровати и не встретит. никогда не завалит такими надоедливыми раньше рассуждениями о несправедливости. он, наверное, уже понемногу начинает отрывать от сердца слой за слоем, больше не выдерживая терпеть. терпеть боли, отчаяния и безысходности. наверное, стоило бы с этим смириться. смириться существовать так. существовать в принципе. руки опускаются вдоль тела, и хриплым скрежетом вырывается выдох. один он не справится, сколько бы ни пытался. поэтому теперь каждую секунду он проверял мессенджер, написывал и звонил, даже если никто не ответит. поэтому установил на телефон старшего приложение, чтобы отслеживать его местонахождение. поэтому купил дорогие смарт-часы, чтобы видеть, что ёнджуново сердце всё ещё бьётся. поэтому сказал каю, что больше не будет жить с ним, потому что не потянет кварт плату. поэтому нашёл дорогого психотерапевта, который сдирал за один приём сто тысяч вон. но для ёнджуна ему не жалко. если ёнджуну станет легче, то субин может и поголодать лишний раз. поэтому искал другого специалиста, когда от старшего вновь отказывались. поэтому покупал дорогие лекарства, антидепрессанты — всё, чтобы ёнджуну стало легче. поэтому, хоть и скрипя сердцем, просил бомгю посидеть хотя бы в прихожей, потому что было страшно оставить одного. поэтому взял академ, когда началась учёба: не потянет ещё и посещать вуз. это ощущалось так, будто отдирают частичку души, но, опять же, ёнджуну не жалко отдать и собственную жизнь. поэтому посещал полицию ежедневно, действуя им на нервы, и снова, снова и снова устраивал истерики, слыша ненавистное «расследование ведётся».

***

субин знает, что за это его возненавидят, но все равно идёт на встречу с представителем крупного новостного журнала. он умолял о встрече месяц, если не больше, слыша каждый раз отказ, но, кажется, сам будда его благословил, когда наконец-то ответили: «встреча назначена сегодня на шесть часов». сорвался с работы и протискивался сквозь толпу, чтобы не опоздать. дышал загнанно, когда поднимался по бесконечной лестнице из-за лифта, уехавшего далеко за двадцатый этаж. старался, не прекращая прикладывать усилия, что услышать желанное: — здравствуйте, чхве субин, готовы дать интервью? поправляет воротник любимой рубашки, подаренной старшим. — да! *** сидя после интервью в мастерской, уже давно обжитой по минимому своими вещами, раскрывает конверт. руки дрожат. нет, всё дрожит, когда глаза впериваются в красивый, ровный почерк. на глазах застывают непрошенные слёзы и субин задерживает дыхание.       знаешь, сначала ты показался мне таким снобом: вечно недовольный и пукающий своими феромонами. поэтому я до последнего пытался найти кого-нибудь другого, но, как на зло, ко мне подошёл кай и радостно начал лепетать, что ты идеально впишишься в мой показ! потому что это правда. не было ни одного омеги, которого я уже не завербовал и который подошел бы под параметры.       но это меня забавило! твое недовольство)       поэтому я на зло пытался понравиться, быть добрым. не то чтобы это было не искренне! просто мне хотелось побесить тебя)))       но в мои планы абсолютно не вписывалось влюбиться в тебя. я правда не знаю, как это вышло!!!! меня цепляют эпатажные омеги, не знаю, как я, что ли. а ты абсолютно не такой, ты... нелюдимый, грубый и... я не могу больше придумать что-то плохое про тебя, окей!!! просто я правда не знаю... можешь мне не верить, но в моих глазах ты идеальнее всех, кого я встречал и в кого влюблялся до этого.       меня так смущали, но заставляли плавиться твои ухаживая-забота-ненавязчивые действия... впервые я понял, что попал, когда ты пришел ко мне примерить костюм, не знаю, это наверное странно, что меня тогда ещё больше влюбила в тебя твоя неловкость? ха-ха. может я и самую малость дурак, но это было мило.       и, знаешь, тогда я сказал про овец просто по приколу... но, на самом деле, есть книга. "охота на овец" называется. прочитай её как-нибудь, если не забудешь. она мне напоминает тебя и... я её очень люблю. считай это самым серьёзным моим откровением, понял?!       а ещё, раз мы раскрываем все карты, то мне стоит сказать, что ты очень-очень-очень красивый! твоё милое личико, твоё тело и эта мини родинка у глаза!!!! ты, наверное, и так знаешь, но, просто смотря на тебя, я не знаю, что чувствовать, потому что от даже твоих ненавязчивых действий я завожусь, но потом сразу думаю, что порочу твой прекрасный лик. но, блин, ты же знаешь меня!!!! я ещё тот развратник!!!! поэтому прости меня грешного ха-ха       ты бы просто знал, как у меня свело последние извилины в голове, когда началась течка. это нечто!!!! я все не мог понять: придуриваешься тупым или я тебе не нравлюсь. хотелось просто тебя снямкать, а ты, как на зло, бегал от меня и расстраивал!!!! ещё раз будешь меня обижать, то я тебе устрою взбучку, понял?!?!?       я тебе, вообще-то, много позволяю, потому что всех своих партнёров до этого я держал в железных рукавицах!!! а тебя, почему-то, не получается.       я так волновался, когда устраивал тебе сюрприз!!! ах, это было незабываемо. ты был таким милым с розовыми щечками! и, если честно, я понял, что не могу терпеть больше, когда увидел, что ты плачешь... я обычно никогда не плачу, когда кто-то рядом ноет, кроме бомгю, потому что он мой любимый пупсик!!! но ты... блять, я тогда понял, что все бери хватай, но ты меня опередил!!! и да, я скопировал идею кая писать тебе письма) а что, это очень трогательно, поэтому я очень надеюсь, что прочитаешь это в трудную минуту, когда почувствуешь сердцем!       я уже начал шить тебе костюм на рождество, поэтому надеюсь, что ты из будущего согласишься пойти со мной на тусу! а вообще, что-то я не о том, не о том пишу.       я, правда, люблю тебя моя зайка. это, конечно, рано говорить всего лишь после ( скольких, трёх?) месяцев общения. да и странно, что все так завертелось, закружилось... но я хоть и не знаю будущего, надеюсь, что ты будешь терпеть меня ещё о-о-о-очень долго, чтобы я всегда мог по утру любоваться твоим смешным лицом! да и тобой полностью)))       я всегда смотрю на тебя и вдохновляюсь. ни разу я не видел человека, который способен столько работать, буквально без продыха. поэтому не думай, что твои старания никто не ценит! как минимум я воздыхаю по тебе, а остальные, я надеюсь, не имеют для тебя значения.       люблю тебя бесконечно, мой маленький пупсик. пожайлуста, никогда не бросай меня и всегда будь рядом, потому что я не выживу без своей любимой омеги под боком :(              п.с. ты постоянно так внюхиваешься в мой запах, что я по немногу начинаю оттаивать. может, когда-нибудь, я и прекращу ползоваться парфюмом. поверь, мне самому не нравится!!!              п.с.с когда-нибудь ты уже смиришься с тем, что я хочу за тебя платить!!! может мне нравится за тобой так ухаживать !!!              п.с.с.с люблю твою большую попочку и сиси :З        губы растягиваются в улыбке и слезы затекают в рот, слетают пару лёгких смешков. чёртов енджун, снова обыграл его. так странно читать это, понимать, что не всегда был этот кошмар. хочется неприменно вбежать в спальню и обнять спящего енджуна, его исхудавшее и безжизненное тело. погладить по глупой голове и прошептать такое ценное: «я люблю тебя». это письмо, хоть и стелит мнимую радость, всё равно напоминает об ошибках прошлого. о том, каким уродом субин был. не ценил такой желанный момент. его можно оправдать усталостью, да, но, почему-то, самому не хочется этого делать. хочется ударить посильнее, до звезд под веками, чтобы до одуревшего разума дошли последствия своих действий. крупные капли огибают щеки, приземляясь рябью на тонкую бумагу, а губы подрагивают, изгибаясь. так хочется ещё хотя бы раз услышать ту живость, с которой представляются написанные слова. услышать воркования, причитания, глупые прозвища. ещё раз обнять и почувствовать на своём теле крепкие руки, сжимающие до ломоты в костях. субин точно не сдастя. точно не бросит своего хрупкого хёна. даже если они расстанутся, даже если не будет этого "долго и счастливо". если в будущем енджун будет счастлив с кем-то другим, счастлив впринципе, то ему будет достаточно и этого.

***

делом ёнджуна наконец-то занялись только после прогремевшей на всю корею новости о безалаберных полицейских, которые не предоставляют должной защиты гражданам, только живут на их налоги. смехотворно наблюдать, как они сразу же спохватились, прося прощения и говоря, что вышло недопонимание. ага, недопонимание длиной в полгода. многие омеги вышли на протесты, а читать комментарии под видео с его историей было больно, потому что кроме озлобленных альф там встречались слова тех, кто так и не был услышан. «здравствуйте, спасибо большое, что набрались смелости и рассказали! ваш парень, должно быть, счастлив, потому что его омега всегда будет рядом. хочется пожелать вам счастья. не обращайте внимание на общество, которое будет против вашего союза!» или «искренне завидую вашей омеге. я хоть и приверженец нормальных отношений, но не могу вспомнить, чтобы мой альфа хотя бы раз за меня заступился. часто распускает руки, насилует, но в полиции разводят руками. говорят не приходить, пока не убьют. да я его даже не люблю, но развестись не могу из-за ребёнка. все эти однополые отношения это уже извращение, но всё равно приятно видеть, что кто-то за свою пару планету обогнёт». читать это всё было больно. слава богу, что в итоговом монтаже его лицо заблюрили. родители, должно быть, не были бы рады таким новостям. но субин был искренне рад надломленной душой, когда наконец-то поймали урода, который сломал ёнджуну жизнь. узнав это, сразу же ринулся в спальню, тормоша кокон из одеял, привычно не отвечающий ничего на его радость. всё начинает налаживаться. во время суда он всюду следует за старшим, пытаясь поддержать пустоту во взгляде. как бы енджун не закрыл себя на миллион замков, субин знал, что находиться здесь, смотреть в глаза тому, кто заставил ненавидеть себя целиком и полностью, — сложно и больно. аккуратно подтирает скопившуюся влагу на ресницах платком, когда оглашают приговор. виновен.

***

не хватает времени. чертовски не хватает времени. субин выскакивает с пресс-конференции, суматошно прося отложить интервью, и садится в пойманное такси, рвано диктуя нужный адрес. лёгкие покрываются корочкой льда, когда он в своём лёгком пиджаке бежит по лестничным ступеням, то и дело цепляясь каблуком за наледь. дыхание морозит глотку. у парадного входа собралась огромная толпа. он выискивает среди бесчисленных альф, одетых все до единого в чёрные костюмы, знакомую фигуру и сдёргивает с чьих-то протянутых рук овечью шубку, слыша в след недовольное цоканье. гладкая подошва туфель скользит по льду, когда он, чуть не врезавшись в охрану, наконец-то достигает цели, накрывая продрогшие плечи шубой. в его руках дёргаются и оборачиваются испуганно, чтобы, завидев родную мягкость взгляда, улыбнуться, как раньше. как когда-то двадцать лет назад. — ты пришёл... из губ вылетают клубки пара и ёнджуновы ресницы трепещут, а руки ложатся на воротник пиджака, оглаживая лацканы. — я просто не могу доверять твою сохранность кучке тупоголовых альф. снисходительный смешок ласкает слух так же, как и возрастные морщины на любимом лице — взгляд. — как это благородно, чхве субин, — ёнджунова обольстительная улыбка действует на последние остатки здравомыслия, делая из него не больше чем влюблённого по уши подростка. но, если честно, после просиживания драгоценного времени за дискуссией с альфами, застрявшими в двадцатом веке со своими устоями, субин очень-очень-очень рад наконец-то понежничать с ёнджуном, даже если тот опять с ним играется, — как обстоят дела? — ты же знаешь, хён. они как всегда гнут свою линию и не слушают меня, пока им на член не надавишь каблуком. — руки, в противовес словам, нежно поглаживают загривок, на котором лёгкой поступью ощутим розовый шрам от метки. — боже, у меня такое чувство, что я обручён не с серьёзным дядюшкой-политиком, а со школьником, — ёнджун льнёт в объятия и облокачивается всем телом, подустав бегать на тонкой шпильке весь день. ладони пропускают волосы сквозь пальцы, пока тянутся к выбеленному затылку. рядом с темечком до сих пор ощущается голая кожа, которую старший так старательно прятал, сменив цвет волос и поменяв фасон причёски. — ты не опоздаешь на собственный показ? — точно!

***

— когда я начинал, то все говорили мне, что омега не сможет достичь того, что может альфа, — ёнджунов силуэт в ярко-красном платье контрастирует на фоне белоснежного подиума, но, даже если бы всё вокруг сияло кармазином, то субинов взгляд всё равно был бы устремлён на него одного. на его лучистую снисходительностью улыбку и нагло вздёрнутую бровь, — времена меняются. то, с какой высокомерной лёгкостью были сказаны последние слова, заставляют бёдра сжаться, а щеки порозоветь. ёнджун сейчас похож больше на супер злодея-омегу из детских мультиков: такой же наглый и с такой же огромной, неудобной шпилькой. эта мысль заставляет губы расплыться в влюблённой улыбке. взгляд скользит по залу, натыкаясь на знакомые черты. значит всё таки пригласил? чуть поодаль, так же на первых рядах, сидят кай и бомгю, возбуждённо что-то шепчущий на ухо младшему.

***

— и зачем ты их коллекционируешь? — мне нравится, — просто отвечает ёнджун, прежде чем уйти в ванную. субин разглядывает журналы, на обложках которых ярко красуется эпатажность ёнджуна в их поцелуе на его показе мод, конференции в парламенте и ещё множество скрытых страниц между глянца, где посвящена хоть одна статейка их отношениям. да уж. сложно быть серьёзным дядей в дорогом костюме, когда твой супруг так и норовит выпрыгнуть из штанов, чтобы показать всем, кому он принадлежит. не то чтобы это не нравилось субину. ещё больше ему нравится видеть, как распаренный ёнджун выплывает из ванной в своём длинном красном халате, оседает рядом на кровать изящно и, подперев тело рукой, говорит что-то ужасно пошлое: — знаешь, — специально уводит взгляд, не скрывая своей улыбкой то, что таилось в белокурой голове, — я думаю, нужно наградить тебя за старания, поэтому предложение об отлизе в силе. — не при них же, — стреляет глазами на журнальный столик, где на него всё ещё пялилось собственное лицо. — стесняешься себя на обложке журнала? — да, не хочу, чтобы кто-то видел тебя таким, каким вижу я, — рука вплетается в одну из половинок халата, утягивая ближе и открывая кусочек блестящей, медной груди. — даже ты сам? — ёнджун нависает над ним и продолжает улыбаться слишком нагло, что эту дурацкую улыбку хочется непременно стереть с пухлых губ. — даже я сам.