Не бегством — но панацеей

Небо набухает воспаленными венами сквозь облака, за полсекунды до припева, одна нота — и вспыхнет закатно-алым. Огненный шар зависает в падении за несколько сантиметров от поверхности воды, расстреливая противоположный берег косыми лучами, где Серафим — ладошки маленькие, взгляд доверчивый и весенней зеленью снег топящий — улыбается во все молочные зубы, пуская блинчики по воде. Охватимое взглядом ощущается как обожженная временем фотография, выцветающая по глянцевой поверхности кольцами кружки кофе, как песня без начала и конца, как книжка с вырванной завязкой первого десятка страниц, и туманное «нигде» сковывает лживым умиротворением и покоем, едва пройдясь кончиком ногтя вдоль позвоночника. Но Серафиму здесь хорошо: это «нигде» остается его домом уже примерно целое «всегда». И останется до тех пор, пока ласковый прибрежный ветерок не выветрит всю сажу из острых прядей, не высушит до седин — пока не сядет солнце. — Шесть, — констатируют тягучим басом над ухом. — Кто бы мог подумать, что я вырасту рекордсменом в таком виде спорта, как пускание блинчиков! — расплывается мальчик довольно. — Ты еще не вырос, — хмыкают в ответ. — Ох, и в кого же я такой? — позируя перед невидимыми репортерами. — Точно не в меня. Я в твоем возрасте… — Значит, в маму, да? В маму? — Наверное. Отец неопределенно проводит рукой в воздухе, будто физически обрывая нить разговора, и Серафим лишь неловко пытается повторить это движение, бросив затею развернуть очередные разборки насчет личности своей матери. Ведь желание сохранить предзакатное расположение отца, хрустально-хрупкое и оттого такое ценное, перевесило неутолимое любопытство (что пока сонной мухой между стеклами, однако чуть больше взрослости по сточенным годами острым скулам — и жужжащим-жалящим под кожей до набухающих жгучим гноем волдырей). Но если он так же продолжит уклоняться от вопросов, то что все-таки окажется тяжелее: килограмм перьев или килограмм железа? — Что я делал неправильно, а, вороненок? Очередной камушек выпадает из напряженных пальцев и сворачивается клубком в траве: пронзительная искренность сорванного долгим молчанием голоса застала Серафима врасплох. — Я не… — Нет, не пытайся ответить, — вздыхает разочарованно, однако разочарованием непривычным: не в сыне и не в домочадцах, а в чем-то намного более широком, способном охватить всех их разом, но при этом не включающем никого из них, — да уж. Кто-то утром проснется, а кому-то с этим в вечности спать. На душе оседает растревоженный донный песок. Серафим долго вертит в пальцах плоский камень, идеально ложащийся в ладонь, а затем просто бросает его в воду, распугивая темные кляксы рыбьих косяков. — Правильно говорят: некоторые вещи начинаешь ценить только тогда, когда потеряешь. Серафим наивной детской интуицией улавливает, что речь идет явно не про исключительно перспективную гальку, похоронившую свои амбиции в водорослевом саване. Заглядывает в темные глаза, мазком ребра кисти выписанные, выдерживает тяжелый взгляд — вопреки. — В смысле? Я же тебя сейчас ценю, — подвешивает наугад, непонимающе голову склоняет, как щенок лохматый, а у самого — будто веер ребер из груди выдрали и зябким сквозняком зашили, иголкой ткни — и то согреет лучше, — и терять не собираюсь. — Разумеется. Я тоже в этом я не сомневался. Переносицу потирает бесконечной усталостью, от каждого движения шлейфом взметается тяжелый запах табака, пусть и нет сейчас в руке дорогой сигары с обручальным кольцом зависимости на фильтре, от которой дым не сигаретный, а костровый. Чужой экзистенциальный кризис плохо вписывается в живописный пейзаж мальчика, и он, удовлетворенный наказом не пытаться отвечать, направляет живой интерес на соревнование с самим собой. Раз — и камень летит в воду, два — еще один звонкими всплесками, раз-два-три — навстречу заходящему солнцу по красной ковровой дорожке затопивших окровавленное небо волн. — Видел?! — восторженным птенцом взмахивает перышками Серафим, подскакивает на месте, оборачиваясь всем телом назад и глазами сочными-сочными сверкая, но: — Пап? Папа?.. Под в кровь разбившимся о горизонт солнцем — сошедшиеся вместе стрелки часов — пустой берег отвечает ему шепотом затонувших камушков и морскими петлями к ним прикованных несбыточных надежд.