Карма нависла над Гусу

      Над крышами Облачных Глубин вспыхнуло голубое пламя, в миг разлетаясь искрами во все стороны. С грохотом разбивающейся черепицы на землю рухнула фигура, и тут же, вместе со всплеском потревоженной ночной реки, раздался протяжный болезненный стон.       Старейшина ордена Гусу Лань, известный своими строгостью и педантичностью, сидел по пояс в воде и с кряхтением потирал ушибленную спину. Спустя годы безуспешных поисков ему наконец-то удалось найти нужный обряд, позволяющий душе усопшего переродиться, но во время исполнения что-то пошло не так. Он и без того поступился собственными принципами и кучей правил ордена, забравшись посреди ночи на крышу своих покоев, так ещё и перепутал иероглифы от волнения. Ему необходимо было начертать своей кровью на рубахе имя человека и завернуть в неё предмет, связывавший их, после чего положить под свет растущей луны и зачитать слова. Но, не успел он закончить предложение, как рубаха вспыхнула и взорвалась, не оставив после себя ничего.       Лань Цижэнь с трудом поднялся на ноги и направился в спальню. Он не видел ничего перед собой из-за глубокого потрясения и слишком поздно осознал, что потерял древние записи.       — Неужели и они сгорели… — убитым голосом пробормотал он, опускаясь на ступени.       Подъём казался ему непосильной задачей. Перед его мысленным взором вновь появилась прекрасная девушка, волновавшая его чувства в молодости как никто другой. Она рассказывала ему что-то, обворожительно улыбаясь своими пухлыми губами. А после, как и тысячи раз до этого, замертво падала молодому Лань Цижэню на руки, поражённая мечом. Этот кошмар не заканчивался уже долгие годы, когда все уже позабыли её имя и не вспомнили бы голоса, он просыпался каждую ночь в холодном поту.       Цзян Хуа.       Её имя звучало мягким голосом в памяти и алело кровью на белоснежной рубахе.       У Лань Цижэя был шанс, один на миллион, вновь увидеть её, поговорить, полюбить… А он так глупо потерял его. Теперь уже ничего не спасёт их.

***

      С осады горы Луаньцзан прошло уже несколько месяцев. Шумиха чуть улеглась, но не злость старейшины на нерадивого племянника. Случилось худшее, что он только мог вообразить — Лань Ванцзи нарушил самое главное правило и ослушался его. Он самовольно ушёл на гору, приволок оттуда маленького ребёнка и оставил его, больного, на дядю. Наказание получил он вполне заслуженное. Однако говорить что-то против ребёнка было уже поздно, так что Лань Цижэнь взял его на воспитание.       Теперь он, стоя на пороге класса, наблюдал ужасающую картину: маленький мальчик разложил на его столе свитки и размазывал по ним тушь. Кисточка давно упала на пол и укатилась в сторону, оставив за собой след из чёрных капель, а мальчик рисовал пальцами. Старательно высунув язык, он не замечал Лань Цижэня, даже не подозревая, что обычно следует за такой самодеятельностью.       Старейшина не двигался и молчал. В нём боролись два чувства: накричать на ребёнка, поставить на место, показать, что значит дисциплина в их ордене и… И не трогать. Оставить всё как есть, сделав вид, что не заметил. Почему-то маленький Вэнь Сычжуй, «Лань Сычжуй» — поправил он себя, казался ему слишком невинным для наказаний. Даже то, что тот перепачкал важные записи, не влияло на это жуткое чувство. Это было поистине пугающе. Лань Цижэнь, столько лет выпускавший приличнейших учеников, перевоспитавший множество сорванцов, вдруг оказался безоружен перед каким-то молокососом.       Вдруг на пол со звоном упала баночка, вокруг неё стремительно расползалось чёрное пятно. Мальчик испуганно замер. Лань Цижэнь тут же пришёл в себя и воскликнул:       — Ты что себе позволяешь, бесстыдник!       Сычжуй перепугался ещё сильнее и отскочил от стола. Оставаться безнаказанным ему не удастся.       Так и тянулись их дни: Лань Цижэнь раз за разом ловил мальчишку за мелкими хулиганствами и каждый раз переступал через себя, назначая наказания. Со временем становилось легче. Сычжуй постепенно привыкал к местным устоям, учился различать, что здесь считается «хорошим», а что «плохим». Стоило признать — детство, проведённое в постоянном беспорядке клана Вэнь, было не так легко искоренить. В особенности мешало влияние Вей Усяня, оставившее за собой полнейшее бесстыдство.       Но Лань Цижэнь взял своё. Даже такой тяжёлый случай был ему под силу, с гордостью подмечал он.       К моменту, как Лань Ванцзи вернулся, Сычжуя уже было не узнать. Из вездесущего и наглого он превратился спокойного и покорного. Сычжуй исправно выполнял поручения и занимался, всё реже и реже провоцируя гнев. Однако, едва Ванцзи пришёл проведать его, то тот сразу же забыл и выкинул все привитые правила со скалы.       Он без зазрений совести сорвал урок и кинулся ко входу, радостно размахивая руками и выкрикивая: «Богатый гэгэ вернулся! Богатый гэгэ! Богатый гэгэ!». Мальчишка прицепился к его ноге, изо всех сил прижимаясь. На белом халате отпечаталась его маленькая ладошка, перемазанная в туши. Это было просто неприемлемо. Но Ванцзи не сказал ничего против, более того, наклонился к нему и положил руку на спину. В его глазах читалась боль, лишь усилившаяся при виде мальчика. Ванцзи погладил его по голове и откланялся, не смея более злить дядю.       Отчитывая Сычжуя за отсутствие дисциплины и кляксы, старейшина даже почти смог уверить себя, что ничего странного к нему не чувствует. Он получал по заслугам, как и все другие ученики. Он ничем не отличался от них и не мог иметь к себе иного отношения.       Вот только Лань Цижэнь совсем позабыл о своём обряде.