Игра в охотников на ведьм

Каждый раз Филип слышал это ломающее «Больше такого не повторится», брошенное Калебом в его сторону. С самого детства он выпаливал эту фразу, и какое-то время это действительно не повторялось. Каждый раз это превращалось в какую-то игру — кто дольше продержится; и каждый раз проигравшим выходили разные люди. Но было закономерно одно: когда проигрывал один, второй также рьяно поддавался искушению. Их любимая игра в братьев, которая с годами становилась всё абсурднее, всё более похожа на какую-то извращённую фантазию. Ведь каждый раз брат Филипа прижимал его к столу на тесной кухне, заставляя сердце трепетать и губы расплываться в ухмылке. И этот же человек, что отчаянно пытался вырвать из уст младшего Уиттебейна как можно больше неприличных вздохов, под утро говорил: «Этого больше не повторится, Фил», натягивая на себя сорванную в вечернем порыве одежду. Но мужчина знал, что это ложь; признаться честно, Калеб врал настолько часто, что непонятно было, осталось ли в нём что-то правдивое. Но Филипу было всё равно — он любил в нём даже это, каждое ужасное и прекрасное качество он в нём обожал до сдавливающей внутри боли, которая ослаблялась лишь в его объятиях. Казалось, это колесо Сансары продлится всю жизнь; и Филип был не против. Но вот пришла Эвелин; прекрасная, замечательная Эвелин, которая высосала из Калеба всю его душу. Он был сам не свой с ней — такой улыбчивый, мягкий, совсем как певчая птичка. У Уиттебейна волосы вставали дыбом от вида этой ведьмы; противная, гнусная ведьма, что околдовала его дорогого брата. Забрала его всего себе, не желая отпускать; и Калеб был не против — впервые в жизни он видел искренность в его глазах, и она была направлена не на него, на Клаторн. Филип рвал свои волосы на голове, царапал кожу и уводил Калеба в лесную гущу, будто бы они снова — совсем как в детстве — играли в охотников на ведьм. И у младшего Уиттебейна, как и всегда, выходило поймать проказную колдунью, прижать её у дуба без шанса на спасение и сжечь всё её нутро до тла. И ведьма не сопротивлялась, наоборот: поддавалась мукам с таким рвением, что Филипу кружило голову. Кареглазая колдунья была сильнее и ловчее, но не делала ничего, чтобы вырваться — лишь сильнее ласкала кожу охотника, заставляя его чаще дышать. И тот был вовсе не против; он жаждал этого каждой частичкой своего тела. Но стоило им перейти ту черту дозволенного, которая вела к приятному пику, Калеб сжимал руки младшего брата, держа его в узде. Уиттебейн глотал слёзы, пытаясь выбить из старшего мужчины всю эту демоническую дурь, которая залезла в его голову, а тот лишь безразлично смотрел. Это было не подлое безразличие: мягкая улыбка всё также озаряла его черты, а брови были нахмурены так, словно он обеспокоен таким поведением. Но Филип знал, что это не так — знал, потому что этот взгляд так сильно отличался от того, что он давал Клаторн; и это разрывало на кусочки, заставляло рвать и метать, даже не пытаясь остановить слёзы. — Пип, прошу тебя, — Калеб мягко качал младшего мужчину в своих объятиях, проводя вдоль трясущейся спины подушечками пальцев. — Это больше не должно повторяться. А Пип всё сжимал руками рубашку брата, задыхаясь от солёных слёз, которые не было возможности остановить. Его милый Калеб был искушён чарами ведьмы, он мягко водил пальцами в её волосах, шептал за ухом и кружил в волшебном танце под яркими лучами; он обещал ей весь мир, сплетая их пальцы вместе, а Эвелин лишь тихо смеялась, поддаваясь его игре. Когда-то он был на её месте; а, может, никогда и не был. Возможно, теперь он этого никогда не узнает — ведь мертвецы не могут поведать тебе того, что смогли бы живые. И Филип прижимает к себе совсем недавно такого живого Калеба, ещё тёплого, даже, кажется, дышащего; он снова плачет, — как и всегда с тех пор, как они оказались в этом причудливом измерении — сокрушённый осознанием действительности, которая сейчас была перед ним. Ничего больше не повторится, и у него нет права быть недовольным. Он сам в этом виноват.