Будни русского доминанта

— Нет, это невозможно, — торопливо говорит Лев. — Он мой ассистент, непрофессионал… Мужик смотрит с насмешкой. — Он сам за себя сказать не может? Лев ищет, колет взглядом — и я смотрю в ответ. Ему нечем крыть, «тебя это не касается» особенно громко сейчас звенит между нами. Я поднимаюсь из-за стола: — Почему бы и нет… Лев вскакивает, хватает меня за рукав и отводит в сторону. — Бредом не занимайся. — Почему бредом? Клиент обратился — я ему помогу. Терапия, знаешь ли — не словами, а делом. — При чем тут клиент, ты же это просто мне назло делаешь! — С чего ты взял? А вдруг это то, на что у меня стоит? Лев кликает колпачком от ручки — так-так-так, так-так-так. Сколько в нем сегодня нервных звуков, целый оркестр. Он еще смотрит, убеждаясь, что я не пойду на попятную, и поворачивается к клиенту: — Я буду присутствовать. Вы меня не увидите, но я буду там. — Да пожалуйста, — мужик впервые улыбается. Мне. — Евгений. Рукопожатие горячее и крепкое. — Александр.

***

Минуты тянутся-тянутся-тянутся… В модной навороченной квартире гробовая тишина — холодильник не фырчит, часы не тикают, соседи не бегают и даже транспорт через окно на такой высоте не слышен. Скукота. Эх, не быть тебе, Белкин, маньяком. Вот ведь тупые мысли лезут. Это все от нервов. Где-то за дверью тынькает сигнал приехавшего лифта. Шагов не слышно, но вот звякает замок. В животе у меня все крутится, вместе с ключами проворачиваются внутренности. Под черной толстовкой я в поту. Я все еще не верю, что собираюсь это сделать. Но упрямство убеждает: делай. Хлопает дверь. Шаги. Вспыхивает свет. Отсюда, из-за двери в комнату, мне хорошо видно, как клиент кладет ключи в хрустальное блюдце у входа, снимает ботинки, вешает пальто. Обычные домашние движения. Ничто не выдает волнения. А если он забыл? Да нет, разве такое забудешь? Это маникюр в пять-тридцать можно забыть, а изнасилование в девять — вряд ли. Он поворачивается спиной, рассматривая себя в зеркало. Отличный момент, давай, ну же. Напрягаюсь — и не могу. Цепляюсь за косяк — как пристыл. Да что такое? Ну да, придется драться, но что я, за десять лет бокса не научился, как и куда бить? Нет, тут другое. Может, то, что клиента нужно трахнуть? Ну так я и членом в жизни слава богу натыкал, пусть все больше своим, а не резиновым, так это даже проще. Нет, все не то. Напасть исподтишка — вот что коробит. Подойти из-за спины и ударить ни за что, подчинить, применить силу — вот это прямо поперек горла. Черт. Но ведь это то, что ему нужно. То, чего он хочет — так, что заплатил кучу бабок просто чтобы с ним кто-то это сделал. Так. Нужно срочно взглянуть на это по-другому. Приказывать себе не «напади», а «иди и сделай ему хорошо», не «ударь», а «заставь его кончить так, чтобы всю жизнь вспоминал», не «сделай ему больно», а «оттерапируй по самые помидоры». О, это работает. Тело снова под контролем. Я отцепляюсь от двери и мягко шагаю в коридор. Он замечает движение, и мы, как в плохом ужастике, встречаемся взглядами в зеркале. Мгновение на оценку ситуации — и вот он дергается в сторону, а я хватаю за воротник. Он выкручивается и с размаху влепляет в челюсть. Гад. Я едва отдергиваюсь. Синяк, конечно, будет, ну хоть зубы целы. Зато теперь я действительно зол. Значит, хочешь все по-настоящему? Максимальная реалистичность? Получай. Удар коленом, ребром ладони, захват на шее. Он хрипит и рвется, пытается заехать мне локтем, пнуть в лодыжку. Я стискиваю сильнее, валю на пол и, дернув руки назад так, что он рычит от боли, перематываю скотчем от локтей до запястий, прямо поверх пиджака. Ставлю колено между лопаток — и дышу. От адреналина трясет. А что клиент? Хрен поймешь. Лежит лицом в пол, дрыгает плечами и сдавленно фыркает слюной, так что я для верности сую между ног руку. Стоит, ух стоит. По-железному, чуть не до звона. Все идет, как надо. От моей хватки на яйцах он трепыхается, а я хватаю за волосы и тяну на себя: — Будешь рыпаться — шею сломаю, ясно? Молчит — я вздергиваю его на ноги. — Я говорю, ясно? — Ясно! Ясно! — Умница. Бросаю его грудью на обеденный стол и сдираю брюки. Боксеры стрянут, зацепившись за стояк. Пусть. Распинываю ноги, задираю рубаху и втискиваю руку в черном латексе между ягодиц. Молюсь, чтобы он был не совсем дебил. Слава богу. Там все мокро от смазки. Ну, поехали. Вгоняю сразу два пальца. — Аааа-щщщщ!.. Это вряд ли стон боли, так что я продолжаю. Хлюпаю громче, чаще, прокручиваю пальцы и добавляю еще. Ощущаю его через латекс. Горячо, скользко, очень мягко. Клиент скулит, насаживаясь сам. Все игры уже побоку, осталось животное желание кончить. Мозг плавится от перегруза. Эти раздвинутые перед тобой ноги, подрагивающие от похоти колени. Это и есть домспейс? Когда от кайфа нижнего, от осознания, как ему нравится то, что ты с ним делаешь, тебя взводит до максималок, и ты готов переступить свои границы, лишь бы сделать ему еще лучше? Краем сознания вспоминаю про дилдо. Тянусь в карман, но вздрагиваю. На моей ширинке — его ладонь, и тут уже не отвертишься. Да, блядь, да, у меня тоже стоит! Я же не железный! — Трахни меня, — скулит он. — Господи… пожалуйста, трахни меня… Что ж ты делаешь, козел, что ж ты… Сцепленными руками он неловко дергает вниз мои штаны — все шепчет, умоляет — и подставляет зад. Все, что мне нужно сделать, — это толкнуться вперед. По смазке совсем легко. …Честно, я плохо помню, что было дальше. Какое-то хреново затмение. Опоминаюсь, когда он вдруг стискивает меня, бьется, рычит, а потом обмякает. Я тут же кончаю. И только отдышавшись понимаю, что он подо мной рыдает. Громко, в полную силу. Так, что мне сначала страшно — а потом у самого в носу щиплет. Решаю не возиться со скотчем, просто сдергиваю пиджак, отпуская руки. Беру его за плечо. — Евгений… Его еще долго колошматит, и мы так и стоим со спущенными штанами — я держу его за плечи, он цепляется за мою толстовку. Я понятия не имею, хорошо это или плохо — и что мне с этим делать. Наконец он затихает и отстраняется. Натягивает брюки. — Спасибо тебе, Александр. От души. Несмотря на весь абсурд ситуации, я утешаю себя, что сделал хорошо хоть кому-то. Протягиваю ему руку — а он вдруг тычет в нее свернутые бумажки. — Это тебе за приятный бонус, — говорит он деловито. — Ключи можешь оставить на память, я все равно сменю замок. Вот теперь я очень ясно понимаю, почему Лев никогда не занимается с клиентами сексом. Я ухожу, оставляя ключи и деньги в хрустальном блюдце у входа. Лев ждет меня в машине.

***

— Насколько сильно я дебил, по шкале от одного до «земля плоская»? Лев молчит. В машине вообще тихо. На этом фоне мысли в голове гудят, как перегретые турбины. Говно этот ваш БДСМ. Да нет, это просто я говно. А может, это просто тот самый злополучный домдроп, у меня упал серотонин, и мне нужно срочно заесть всю эту хрень шоколадом, который валяется там, где-то в кармане куртки на заднем сиденье, но тянуться нет сил. Лень даже завести мотор. Только и могу, что зубоскалить. Лев не улыбается. — Сань, можно дать тебе совет? Ну, на то время, когда ты будешь работать один. — Один? Лев досадливо цокает языком: — Ай, да ладно тебе. Думаешь, непонятно, что у тебя за «личные причины»? Ты же хочешь у меня всему научиться и потом работать на себя, так? Он выжидающе смотрит, но правда настолько хуже, что я молчу. Лев кивает. — Это нормально, Сань, я же не против. У тебя хорошие задатки. Просто врать не надо было. — Лёв, я… Чьи-то торопливые шаги мимо машины. Бабуля с пакетами. За ней серый котяра. Железный скрип и хлопок подъездной двери. Лев убирает с лица волосы. — Ладно, я не о том вообще. Когда будешь работать один… Заниматься сексом с клиентами или нет — это личный выбор каждого, тут сам решай. Но об этом нужно договариваться заранее. Обязательно в письменном виде, чтобы он своей рукой поставил подпись. Ты потом в суде не докажешь, что он тебя в запале просил — люди в этом состоянии чего только не скажут, не факт, что он этого действительно хочет; самое меньшее — обломаешь кайф, самое большее — сядешь. Это первое. А второе… господи, я даже не верю, что это нужно проговаривать… но, черт, Сань, без презерватива… Стискиваю кулаки на руле. Спокойный менторский тон бесит. — Да понимаю, понимаю я все… — Тогда какого черта ты ему член в жопу засунул?! Откуда я знаю? Знаю только, что сейчас каждое его слово ввинчивается куда-то в печень. — Да будто ты идеальный! — При чем тут я? — Говоришь, не спишь с клиентами, а с хреном этим вы в шашки всю ночь играли? Он прикрывает глаза. — Только не говори, что это все из-за Юрия. — Насрать мне на твоего Юрия. — Кожа на руле шершавая. Царапаю ногтем протертость. — Кто он? — Он — мой дом. В смысле, был моим домом, когда я начинал. Нельзя работать с сабами, не попробовав это на себе. Я прежде чем пирсинг людям вставлять, тоже на своем бедре тренируюсь. Вот и с ним — это была просто школа, практика. Но мы до сих пор друзья. Он живет в Канаде, редко приезжает, а я… у меня вопросы накопились, хотел посоветоваться с ним, как с домом, насчет Петра… — Много советов у него на гландах нашел? Лев громко выдыхает. — Да он… он просто помог… увидел, что я уже до ручки дошел и… — До какой ручки? Почему? — Потому что у меня сил больше нет на тебя дрочить! Чего? Меня коротит, будто я пальцы в розетку сунул. — Лёв… Он только кривится от моей вдохновленной рожи: — Погоди, Сань. Послушай. Я не смогу, понимаешь? Для меня тема — это работа. Любимая, но работа. Я не смогу дать тебе это в жизни. Я смотрю на него и понимаю, что это точка невозврата. Давно пора. Я набираю воздуха в легкие и делаю решительный шаг к глубокой стороне бассейна. — Короче, Лёв… хрень в том, что я не… Меня прерывает вибрация телефона. Лев кидает один взгляд на экран и поднимает руку, затыкая. Глаза у него невообразимо теплеют. — Солнышко, привет, — прижимает трубку к уху аж двумя руками, будто боится пропустить хоть слово. Слушает, улыбается — губами, глазами, всем телом. — Черт, сегодня? День психолога? Я и забыл, представляешь? — Тихо смеется. — Спасибо, Настена. Ага, буду, спасибо. Ага, и за это спасибо, ты моя хорошая. Ты погоди, ты как там? Как в школе? Расскажи что-нибудь. Настена… Насть? — Садится прямо. — Так, дай мне сестру… Да она просто поздравить… Просто дай… Да я же не… Пап! Алло? Он откидывается на сиденье, стискивая телефон до белых пальцев, и смотрит в окно. Я не знаю, что сказать, но он вроде ничего и не просит. Только дышит через рот. А потом трет переносицу. — Полжизни убеждаешь себя, что ты нормальный, что все, что они говорят — неправда. Учишься ковыряться в себе, лепить пластыри, потом находишь работу, чтобы помогать людям, которым еще тяжелее принять себя, убеждаешь в нормальности и их. И у тебя почти получается. Ты почти веришь, что ты не больной и не извращенец. Но одного их слова — одного слова достаточно, чтобы… Черт, я так люблю его тараканов. — Лёв, — сжимаю его руку. — Ты нормальный. Он вяло сжимает в ответ. — Капец сегодня день. Нам обоим нужно срочно восстановить чертов серотонин. Где там у тебя твой марципан? Лев кликает крышкой бардачка, а я тянусь на заднее сиденье. — Погоди, он у меня там, в куртке… Копошусь — быстрее, быстрее. Но вдруг слышится сдавленное «Сань?» — и я уже знаю, что случилось. Даю себе мгновение, прежде чем повернуться и увидеть, как он сжимает удостоверение. Он растерянно молчит, а потом смотрит неверяще: — Это, что ли, твой «личный интерес»? Еще пять минут назад это было бы чистосердечным признанием, сейчас же — поимка с поличным. Никаких смягчающих. — Лёв, мне дали задание написать статью — и я согласился, я не думал, что тут… что ты… Для меня тема — тоже только работа, а ты… а тебя… я тебя… — Отвези меня домой, пожалуйста. Верчу в руках бесполезный квадрат в красной обертке. — Лёв, я не отправил статью. И не собираюсь… — Просто отвези.

***

Я смотрю, как его длинная светлая фигура исчезает в темноте подъезда — совсем как тогда, в ледяной мути пруда. Долгое время просто сижу и тихонько ненавижу себя. Потом весь мир. Потом снова себя. Делаю пару кругов около дома, съедаю половину плитки, а потом — по-взрослому, по-мужски — решаю все это дело запить. Дома как раз завалялась подаренная на двадцать третье февраля бутылка. Поворачиваю зажигание. Вместе с фарами рядом на пассажирском что-то вспыхивает. Его телефон. Забыл? Оставил? Какая разница… Я хлопаю дверью. Лифт ползет так медленно, что кажется, быстрее сразу на кладбище. Но вот наконец знакомая дверь. Неработающий звонок. Тук-тук. Он открывает, взъерошенный и хмурый, в вытянутой футболке и домашних штанах, с мокрыми волосами и каплей воды на ключице. Прижать бы его сейчас, узнать, чем пахнет его гель для душа, ткнуться губами в висок. Но хрен тебе, Саня, стой, жди и надейся. И отдай ему, наконец, чертов телефон! Я молча протягиваю трубку. А секундой позже — оставшуюся половину шоколада. Он задумчиво смотрит — и так же задумчиво берет. И то, и другое. Скажи что-нибудь, пожалуйста. Хоть что-нибудь. Хоть слово. Но тишина тянется — и с ней не поспоришь, ей ничего не объяснишь, ее не задобришь. Тишина — самый громкий знак. Недвусмысленный. Сердце ухает до земли, не дожидаясь лифта. Я рад бы так же, но приходится идти и тыкать стертую железную кнопку. Двери открываются. — Водомерка. Очень тихо — но я ведь обещал услышать. Уже через мгновение стою напротив него. Мы еще немного смотрим, цепляясь взглядами. А потом Вселенная между нами схлопывается. Гель для душа у него апельсиновый.

***

…Я устанавливаю мировой рекорд по принятию душа. В мягкой темноте комнаты шуршит дыхание. Я опускаюсь на кровать, скольжу ладонями по теплой футболке и прижимаю его к себе, чтобы зарыться носом во влажные волосы на затылке. — Злишься? Он обхватывает мои руки поперек своей груди: — Злюсь. Но радуюсь все-таки больше. И вот теперь можно губы в губы. И соединиться пальцами. И языком по шее. Глупые балласты из обиды, вранья и вины отваливаются, и мне охрененно легко. Целую уголок рта, щеки, крылья носа, ресницы. Мне так хорошо — вот так, просто быть рядом — что почти не хочется двигаться. Разве что водить рукой, вверх по соскам и вниз под резинку трусов. Он тоже не торопится, затаился у меня в ладонях. Позволяет неспешно ласкать, только подается назад, вжимаясь мягким мне в стояк. Снять с него одежду — так естественно сейчас. Чтобы голым к голому, прикусывать загривок, скользить пальцами по бедру и внутри, тереться ступнями. Он плавно качает бедрами, все настырнее проезжаясь по члену. Я очень, очень хочу, но жду. Пусть решает сам. — Под подушкой, Сань. Смазка холодит пальцы. Грею, прежде чем коснуться его кожи. Он все равно вздрагивает. И подставляется. Нет, мне не сносит крышу. Наоборот, все в максимальной четкости. Каждый задержанный вдох, каждый напряженный мускул, каждый миллиметр. Каждый поцелуй, каждый стон, каждое движение бедер. Каждый мягкий шлепок о кожу. Каждое горячее слово, когда он шепчет, чтобы я продолжал «вот так, вот так, еще…» Каждый вскрик, каждое сокращение мышц, каждый палец, отчаянно сжимающий мои руки. Каждый расслабленный выдох. Я вижу, слышу, чувствую его на языке. Я все еще держу его. Наконец можно. Я отпускаю. Я лежу, обсыхая, а он, вернувшись из душа, устраивается рядом. Я готов говорить о работе, о нас, о клиентах, о моем идиотстве — я готов даже молчать — а он вдруг заявляет: — Дай мне твою статью. Тебе — что угодно. Свет от моего телефона выхватывает его профиль. Золотит волосы, подчеркивает глаза, укладывает мягкие тени под скулами. Он читает, а я смотрю — и как тогда, на пруду, чувствую теплоту и водомерочью щекотку за грудиной. Просто сейчас, в отличие от тогда, во мне достаточно смелости, чтобы называть вещи своими именами. — Ну как? Он косит на меня взглядом: — «Будни русского доминанта»? Серьезно? — Усмехается, потом вздыхает. — Хорошая статья. Важная. Про принятие и нормальность. Надо печатать. Теперь моя очередь: — Ты серьезно? Он дергает плечами. — Имен нет, клиентов это не коснется. — А тебя? — А меня… — Он вытягивается рядом большим ленивым котом и кладет ладонь мне на затылок, поглаживая большим пальцем линию волос. — Это просто будни, работа. — Хищно хмыкает: — О моих выходных ты же никому не расскажешь? Я улыбаюсь, прежде чем поцеловать его. Ну уж нет. Выходные — только для нас: валяться в кровати, смотреть про самураев и лопать шоколад с марципаном. Всем не обязательно знать, какие мы ненормальные.