Мне так хорошо с тобой

      — Мне так хорошо с тобой, Олеж. — Сережа размял плечи и посмотрел на очередной небольшой барашек волн, разбивающийся о мелкие камни.       Олег достал сигарету свободной рукой и поднес её к губам. За вторую руку его держал Сережа, крепко переплел пальцы и несильно сжимал ладонь. Сережа снял кроссовки и смело ступал босыми ступнями по холодному песку. Под ногами могли попасться и острые камешки и осколки, но Разумовскому было все равно, он смотрел на спокойное море и дышал полной грудью, длинные волосы развивал холодный ветер. Олег отдал ему свою потертую кожанку, которую купил с первой стипендии.       Вокруг ни души. Днем, скорее всего, здесь было полным полно народу, сейчас — только развалены песчано-каменных замков, окурки, бутылки и чьи-то детские шлепацы покоились на особо большом камне. Они шли вдоль мирных волн, которые иногда касались ног Разумовского, и тогда тот вздрагивал, замирал на секунду и шел дальше.       Олег зажег сигарету и спрятал зажигалку в задний карман. Первых вдох. Теперь можно говорить.       — Я ухожу в армию осенью, — негромко сказал Олег. Сережа остановился и посмотрел на него с удивлением.       — Тебя отчислили в последний момент? Ты же не завалил сессию.       — Я сам ухожу. По контракту.       — Зачем?       Олег промолчал. Сережа сжал его руку сильнее и отбросил кроссовки на песок, чтобы положить вторую руку на плечо Олега, чтобы заглянуть ему в глаза. Волкову нравились глаза напротив: серо-голубые, чистые, смотрящие с любовью. Но сейчас он не мог выдержать их взгляд. Он взял сигарету и выдохнул дым в лицо Сереже. Тот продолжал смотреть.       — Я всю жизнь охранял тебя. Потому что ты был в опасности. Теперь ты в безопастности. А я хорошо умею драться. Это единственное, что я умею делать хорошо.       — Не говори так! — Сережа перехватил его пальцы с сигаретой и поднес к своим губам, чтобы вдохнуть никотин.       — Хорошо, не буду.       Олег позволил ему вдохнуть дым и выдохнуть в небо. Сережа разжал вторую руку и пошел на поиски кроссовок. Они врезались в небольшой камень, на котором баллончиком было написано хй. Только две буквы.       — Почему ты уходишь? А если с тобой что-то случится? — Сережа развернулся на полпути и вкинул руки. Он дрожал.       Олег помнил, когда они поступали, Сережа панически боялся за него. Говорил, убеждал, что он поступит, что ему не придется идти в армию. Они же детдомовские, за них никто не купит военник, никто не будет их беречь, некому будет переживать. Так говорил Сережа. Но Олег знал, что Разумовский будет его ждать. Ждать преданнее собаки из американского фильма.       — Скажи что-нибудь! — Сережа развернулся и снова пошел к кроссовкам. В ногам прилип темный песок, ему очень холодно. Когда они вернутся в общагу, Олег закутает бледные пальцы в теплый плед вопреки недовольным звукам их хозяина.       — Я люблю тебя.       Искренне. Негромко.       Они уже говорили это друг другу много раз, в шутку или нет, но говорили. В первый раз Сережа сказал это ему в семь лет, когда Олег отдал ему припасенную с ужина булочку. Тогда это было чистой правдой. Олег сказал это впервые в четырнадцать лет, тихо, ночью, смотря на темную фигуру Разумовского в кровати, когда думал, что тот уже спит.       — Тогда почему уходишь? — Сережа сел на камень и поджал колени под себя. Ветер прошелся по голой шее, скользнул под куртку и заставил толпу мурашек пройтись по спине.       — Сереж, — сделал несколько шагов на встречу и вновь вдохнул горький дым. — Я люблю тебя, правда. Ты знаешь. Я заработаю немного денег и вернусь. Мы купим тебе нормальный компьютер, чтобы ты мог…       — Все дело в деньгах?! — перебил Сережа. — К черту деньги! У нас никогда их не было, и сейчас не нужны. Я устроюсь на работу и сам куплю недостающие элементы для компьютера.       — Сереж, — Олег повторял любимое имя, как молитву. Он сделал еще одну затяжку, подошел к нему и опустился на колени перед камнем. — Я хочу этого, понимаешь? Можешь не понимать, но тогда прими. Это мой путь. Я хочу его пройти.       — А если ты умрешь? Не говори, что не смотришь новости, там опять какая-то чертовщина на Ближнем Востоке начинается, — Сережа взял лицо в свои руки. У него были холодные пальцы, неровно обгрыванные ногти и стертые подушечки пальцев.       — Я не поеду в горячие точки, — клятва, которую надеется не нарушить. Олег опустил глаза и положил руку поверх руки Сережи.       — Пообещай мне.       — Обещаю. — и добавил с улыбкой: — У нас еще целое лето, что ты меня заранее хоронишь?       — Ладно, — Сережа не смог сдержать улыбку.       Олег встал и сел рядом на соседний камень. Сережа отряхнул ноги от песка и стал натягивать кроссовки. Волков сделал еще несколько затяжек и перевел взгляд с рыжего друга на море.       Солнце садилось. Перьевые облака сгущались над горизонтом, небо становилось крепкого синего цвета, а тонкая полоска заката — желто-розовой. Эти цвета невозможно описать, да и Олег никогда не старался.       — Ты говорил про деньги, — начал философски Волков. — У тебя скоро их будет много-много. Поверь мне на слово. Я чувствую.       — Что? Как можно это чувствовать? — Сережа толкнул его плечом и улыбнулся. Их коленки соприкоснулись, бедро Разумовского было близко к его бедру.       — У меня предчувствие, что у тебя все получится, — Олег пожал плечами. — Не знаю, почему. Твой проект… ты знаешь, я плохо смыслю во всех этих компьютерах, но я чувствую, что это нужно людям. А за то, что людям нужно, готовы отдать очень большие деньги.       — Да? — минута нежной тишины. — Знаешь, что я сделаю, если у нас будет много денег…       — Когда. — поправил Олег.       — Когда у нас будет много денег, — Сережа будто и не заметил исправления. — Мы съездим в Италию. В галерее во Флоренции висит «Рождение Венеры», я хочу посмотреть на неё.       — «Рождение Венеры»? — Олег хмыкнул. Он примерно помнил, что там изображено, и мог догадаться по названию. — Этого… как его?       — Боттичелли.       — Вот его, да?       — Да.       — А знаешь, что я сделаю, когда у тебя будет много денег? — Олег заметил боковым зрением, как Сережа повернул голову на него. — Я подарю тебе кольцо.       — Надеюсь, не из бублика? — Сережа рассмеялся и положил голову на плечо родного человека. Он без слов понял, что нужно поднести к Разумовскому сигарету и позволить ему вдохнуть. — Как в пятом классе. Когда Витька кричал, что сделает предложение Вике, носился за ней по всей улице с кольцом из ломбарда. Ты подарил мне бублик, надел его на палец, а потом я его съел ночью.       — А я думал, почему ты его не носишь.       — Прости, между браком в десять лет и поеданием бублика, я выбрал второе.       — Вот ты гад, Разумовский.       Они рассмеялись в унисон. Сережа толкнул его в плечо и переплел свои пальцы с лежащими на коленке Олега.       — Так ты согласен? — спросил Олег, повернув голову на Сережу. Их губы находились очень близко друг с другу.       — Сначала нужно заработать много-много денег, — Разумовский лукаво улыбнулся. — А потом предложишь еще раз. Я обещаю подумать.       — И я внесу в это свой вклад.       Поцелуй. Медленный, со вкусом сигарет и заката. Сережа закрыл глаза и полностью отдал себя поцелую. Олег знал, что Сережа до дрожи в коленках любил целоваться. Целоваться с ним. Украдкой на перемене за огромным фикусом, в библиотеке после пар, за дальним столиком в кафе, в общаге, пока соседи не вернулись из клуба. По долгу, когда им удавалось побыть только двоем.       — Я не могу убедить тебя остаться?       — Лучше даже не пытайся.       — Хорошо.       У них были годы, проведенные вместе. Они никогда не расставались дольше, чем на два месяца, когда Олег в восьмом классе ездил в спортивный лагерь. Тогда Сережа безумно скучал, и даже представить себе не мог, как будет скучать сейчас. Но если Олег хочет этого, то кто Сережа такой, чтобы спорить.       — Тебе пойдет форма, — Сережа погладил его по щеке с довольно ровной щетиной.       — Ты так думаешь?       — Да, — он оставил поцелуй на краю нижней челюсти. — И с осени я смогу называть себя девушкой солдата.       — Ты не девушка солдата.       — Почему это?       — Потому что ты не девушка, Серый.       Глупая шутка заставила их улыбнутся еще сильнее. Солнце не заходило, на дворе белые ночи, но оно опустилось довольно низко, оставляя на небе полосу ярко-желтого света, к которому сползались облака. Нужно идти домой. Олег потушил окурок и достал из кармана плеер с комком наушников.       — О, — Сережа протянул руки, и как только там оказался шнур от наушников, он принялся распутывать. Разумовский обожал это делать, справлялся с любым узлом за считаные секунды. И сейчас он не провозился долго.       Олег воткнул один наушник себе, а другой вставил в ухо Сережи. Шнур был не особо длинный, но им и не нужно было. Волков включил первую попавшуюся композицию, и это оказалась Земфира. Сережа с первых же нот просиял так, что показалось, что глаза светятся. Олег не любил Земфиру, некоторые песни были ничего, но многие, как и та, которая заиграла, казались ему слишком ванильными и «девчачьими». Сережа обожал именно такую музыку, поэтому Олег оставлял комментарии при себе.       Они медленно шли по берегу, слушая спокойные композиции и шум ночного прибоя. Иногда Сережа останавливался, чтобы положить руки на плечи Олегу и снова поцеловать его. Потом они просто шли дальше. Когда они подошли к асфальту, Волков тихо произнес:       — Мне так хорошо с тобой, Серый.