Любить нельзя ненавидеть

— Кто тебе сказал, что он спит со всеми подряд? — Чонгук явно злится. — Он ведёт порно сайт, дрочит и записывает это. Ты видел, как он одевается? Как шлюха. Элитная шлюха, — свирепеет в ответ Мин, сам пытаясь со своими эмоциями разобраться. — А у тебя что, жизнь монаха? Тебя девушки и парни, одетые откровенно, не возбуждают? С каких пор? И на порно ты, конечно, не дрочишь? — ощущение, будто младший сейчас врезал бы с удовольствием этому упёртому барану. Сдерживается из последних сил. — Это разное, — сплёвывает Юнги, отворачиваясь, взгляд пряча. — Что у вас здесь происходит? — Джин прерывает явно напряжённый диалог. — Из-за него Чимин не приходит к нам! — злость Чонгука вырывается наружу. Младший катастрофически не умеет сдерживать свои эмоции. — Это их дело. Пусть сами разберутся в этом, — мягко пытается остановить зарождающийся конфликт Джин. — Ты принципиальный урод, — шипит Чонгук, не успокаиваясь, тыча пальцем в Юнги. — Знаешь, почему урод? Потому что твои принципы на хуй никому не нужны. Даже тебе самому. Мин молчит. Рычит изнутри, готов в драку броситься, сжимает кулаки, но не смотрит в сторону младшего. Даже если хотелось бы сейчас пар выпустить дракой, им это ни к чему. Чон младший матерится долго, и уходит. Не может больше смотреть на то, как его друг сам себя изводит, да ещё и мучает других. — Юнги, за что ты наказываешь Чимина? — начинает осторожно Джин, после того, как Мин, кажется, отошёл от напряженного диалога. Юн молчит, тупо глядя в обшарпанную стену перед собой. Он пытался понять. Пытался честно посмотреть в ту сторону, но ответа так и не нашёл. — За то, что не оправдал твои ожидания? — поддевает ножом раны Сокджин. — Так они были твоими, зачем ты их на него возлагал? Ты сам себе придумал картинку непорочного ангела. Он разрушил твои иллюзии. Или за то, что считаешь его шлюхой, а сам торчишь от него, как нарик? Зависимый стал от него. За это? — Он же идеальный, чёрт, — срывается Юн. — Понимаешь? Он идеал. Я его увидел и, кажется, впервые испытал такие чувства. Ты прав, меня как наркомана торкнуло. Я ни от кого ещё не был зависим так. Когда ты ждёшь вечера, чтобы увидеть его. Когда каждую минуту мыслями возвращаешься к нему. Когда даже сквозь дела, вдруг останавливаешься, и думаешь, как он там. Когда хочешь понять, не просто узнать, а понять, о чём он там думает, что чувствует, думает ли обо мне, как я о нём, — Юнги переводит дыхание и продолжает. — Но он не для меня, он для всех. Мой идеал не для меня… Он общий, а не мой. Личный. — Но ты не предлагал ему стать твоим, Юнги, — констатирует факт, а будто нож в спине проворачивает, Сокджин. — Мы знакомы всего ничего. И тут выясняется, что он… — Ты не разговаривал с ним. Как ты собирался его узнать? — Я чувствовал его! — Ты идеализировал его. А когда узнал реальность — возненавидел. — Почему тогда я не перестал хотеть его? Почему меня тянет к нему? Почему я не могу перестать смотреть на него, если вы считаете, что я ненавижу его? Вам не приходило в голову, что я испытываю совсем не ненависть? Оба парня молчат, глядя друг на друга. Джин тяжело вздыхает. Юнги зарывается руками в волосы, тормошит их, будто пытается оттуда Чимина выкинуть. — Ты влюбился, — спокойно, не отрицая. — Да неужели? — зло смотрит на друга, чувствуя, как сарказм растекается по губам оскалом. — И как ты думаешь, что я почувствовал, когда узнал, что влюбился в того, кто торгует своим телом? Эйфорию? Принятие, как ты любишь говорить своими грёбаными психологическими терминами? Или что? — Влюбляться страшно. Потому что когда ты чувствуешь, что влюбился по-настоящему, а не так, мимолётно, ты вдруг понимаешь, что это страшно. Страшно терять человека. Страшно разочаровать его и разочароваться в нём. Страшно с ним, страшно без него. Я понимаю тебя, — Джин отворачивается, всматриваясь в серую безрадостную даль. — Я знаю, что ты понимаешь меня, — вздыхает Юнги. — Но речь сейчас не обо мне, — резко прерывает его Джин. — Ты из-за своего страха просто гнобишь нормального парня. Более того, ты так сильно боишься своих чувств, что унижаешь его и выплёскиваешь на него весь свой гнев. Ты же буквально бьёшь его. Только не физически. — Для тебя нормально, что он снимает интимные видео? — бурчит Юнги, но почему-то больше не кричит, не психует. — Ты говорил с ним об этом? Вопрос риторический. Я знаю, что нет. Если вы решите, что вам стоит попробовать быть вместе, вы можете обсудить это, и принять совместно решение. Как взрослые люди, а не как истеричные подростки. А пока ты вообще не имеешь никаких моральных прав что-либо ему запрещать. Ты хотя бы спросил у него, почему он это делает? — Сокджин поворачивается к брюнету. — Нет. Я же вижу, что ему нравится это, — хмурится Мин. — А тебе разве не нравится смотреть на него такого? Тем не менее, ты не спросил, что именно в этом всём ему нравится. Он же пришёл на встречу с нами не в юбке, не соблазнял тебя. Он вёл себя скромно. Так что ты ошибаешься, если думаешь, что он играл с тобой или с нами всеми. Там всё иначе, я уверен. — Откуда такая уверенность, профессор недоделанный? — беззлобно подкалывает друга Юнги. — Что там тогда, если не игра? — Вот об этом вам и стоит поговорить, пока прозвище «принципиальный мудила» не закрепилось за тобой пожизненно, — ухмыляется Ким. *** — Юнги-хён! — кричит Чонгук в трубку. — Чимин! — Что с ним? — резко подрывается с кровати брюнет. Мин толком ничего не понимает, но при душераздирающем крике «Чимин», бежит к выходу. Сердце стучит, как сумасшедшее. Прошло несколько дней с их разговора с Джином, но Мин так и не решился поговорить с блондином. Он проверял раз за разом сайт, но там пусто. На звонки блондин не отвечал, а потом и вовсе заблокировал, видимо, номер Юнги. И тот мог бы приехать, ведь знает куда, но всё почему-то откладывал. Вёл внутренние диалоги, убеждал себя то в том, что скоро эта мнимая влюблённость пройдёт, то в том, что надо просто поехать и поговорить. Звонок Чонгука вырывает его из очередного этапа тяжёлых размышлений, которые в этот день добавляются отвратительным физическим состоянием. Ощущение, будто его придавили плитой. Юнги мучается, сам не зная почему. Юнги толкает незапертую какого-то чёрта дверь, делает себе пометку выпороть блондина за беспечность, осматривает квартиру. Пулей подлетает к двери в ванную, и видит, как блондин лежит, полностью погрузившись под воду. — Ты с ума сошёл, придурок? — кидается к нему Мин, резко выдёргивая того из воды. — Отпусти, — хрипит, отплёвываясь, Чимин. — Какого чёрта ты творишь, дрянь? — разъярённо трясёт его Юнги, не обращая внимания на расплёскивающуюся вокруг воду. — Пусти меня! — морщась от боли. — Сутенёр денег не заплатил? Папик бросил? Блять, какого хуя? — Юн боится сейчас убить его. — Я пытался убить его, — тихо, обессиленно. — Кого? — непонимающе смотрит на него Юнги, продолжая крепко сжимать в своих руках мокрое тело. — Демона!!! — вскрикивает диким воплем Пак. — Пусти меня! Блондин вырывается, не обращая внимания на стекающую с него ручьями воду. Он был в воде в домашних шортах и футболке. Теперь всё это даже отжимать, пожалуй, бесполезно. А дальше у него начинается просто истерика. Юнги до сих пор помнит всё так, словно это был сон. Чимин и вовсе ничего не помнит. Состояние аффекта. Болевой шок. Помутнение сознания. Он кричал так, что надорвал голосовые связки. С мокрой одежды стекала вода. Он дрожал от холода, но отказывался снимать её, потому что даже не ощущал её наличия. Сметал всё с полок. Звон бьющегося стекла. Скрип ломающейся мебели. Вой, дикие крики, вопли. Соседи стучали в двери, грозясь вызвать полицию. Юнги орал в ответ, чтобы съебались. Дверь закрыл изнутри, боялся проломить очередному возмущающемуся голову. Пока Чимин метался раненым зверем, бессвязно крича слова ненависти, Юнги мог бы просто уйти. Нет, не мог. Мог бы наорать в ответ. Но он молчал, до боли сжимая челюсти. Мог бы ударить Чимина. Но он лишь крепко прижимал к себе бьющееся в истерике тело. Насквозь промок, но продолжал удерживать. Блондин сходил, кажется, с ума. Мин Юнги в этой ситуации чужого надлома, вдруг понял, почему так больно. Это закончилось так же внезапно, как и началось. Чимин обессилено рухнул на пол, среди осколков, едва удерживаемый брюнетом, и отключился в кольце его рук. *** Пак еле открывает глаза, опухшие от слёз. Сдерживает стон боли, пронзившей всё тело, и садится на кровати, осматривая погром в маленькой студии. Обнажённое тело покрывается мурашками от холода. Пак ёжится. Чувствует сухость во рту, хрипит, пытаясь прочистить горло. Тяжело поворачивает голову и видит, как на него спокойно смотрят два глаза коньячного цвета. Они оба молчат, глядя друг на друга. Чимин не знает, что сказать и что делать. «Почему ты ещё здесь?» — хочется спросить, но слова застревают в глотке, потому что услышать ответ страшно. Чимин отворачивается, так ничего и не говоря. Скользит взглядом по осколкам на полу, по раскиданным вещам, по перекошенным полкам. Смотрит на вещи, которые заботливо сушатся на батарее. Не помнит, чтобы он раздевался. Вообще ничего не помнит. Молча встаёт, чтобы одеться. Он уже открывает шкаф, продолжая кутаться в плед, когда чувствует, прикосновение холодных пальцев на его талии. Мин прижимает его к себе. Осторожно, не грубо. Утыкается носом в его макушку и вдыхает запах. — Ты пахнешь по-разному, — тихо, осторожно. Ни один из них не уверен сейчас ни в чём. — Когда ты…спокойный, застенчивый, ты пахнешь как розовая вода. Нежно, тепло, тягуче. Когда, просыпается Он, — Чимин вздрагивает, а Юн сжимает его крепче, будто даря немного уверенности, — твой запах становится резким, острым, как шипы, но таким манящим, что слюна выделается. Добавляются нотки мускуса. — Я думал, только я чувствую запахи людей. Как сумасшедший, псих, — шепчет, Пак хрипловато из-за натруженного истеричными криками горла. — Значит, я тоже псих, — зарывается носом в блондинистые волосы Юнги. Мин заставляет Чимина повернуться в его руках и целует обветренные холодные губы. Целует нежно, не спеша. Зарывается рукой в уже сухие, но теперь торчащие в разные стороны, волосы. Пак впервые выглядит перед ним так растрёпано и потеряно. Беззащитно. Для Юнги он сейчас особенно красивый. Блондин отвечает неуверенно, не понимая, что изменилось с их последней встречи. Он хотел бы увернуться, но ему не дают этого сделать. Юнги уверенно, но так трепетно держит его в своих руках, что начинает щипать глаза от слёз. Пак скидывает излишнюю сентиментальность исключительно на своё нестабильное состояние. Ничего больше. Тела распаляются, прогоняя ощущение холода и чувство одиночества. Плед окончательно спадает с тела Чимина. Юнги подхватывает его на руки, заставляя обвить свой торс ногами. Держит его, как драгоценность, хрупкий фарфор. Сжимает крепко, прижимая ближе. Целует ключицы, шею. Прижимается губами к быстро бьющейся, пульсирующей венке, и закрывает глаза, будто впитывая в себя. Ритм, страхи, опасения, жизнь. Всю жизнь Пак Чимина — такого беззащитного, потерянного и в то же время, такого яркого, страстного и огненно-дикого. Руки Чимина зарываются в волосы Юнги, он мягко перебирает пряди между подрагивающими пальцами. Он так крепко жмётся к телу брюнета, будто защиты просит. И Мин Юнги защищает. Бережно, надёжно прижимает, гладит, будто успокаивает. Я здесь. Я рядом. А Чимину больше и не надо ничего. Просто с ним. Просто рядом. Юнги осторожно кладёт тело Чимина на кровать, будто опасается боль причинить. Он нависает над блондином, смотрит в широко распахнутые глаза, и ведёт рукой по лицу, такому красивому сейчас. Всегда. Мин целует сахарные губы. Оставляет дорожку поцелуев на каждом миллиметре тела Чимина, будто зализывая все свои предыдущие укусы. Обхватывает губами торчащие от холода и возбуждения соски парня, тут же кружа языком, заставляя его хрипло стонать, прогибаться, сжимать руками то простынь, то волосы Мина. Юн опускается ниже. Отрывается от исцеловывания тела перед ним, и поднимает взгляд. Чимин дрожит. Он возбуждён и напуган. Он в этой нежности видит слишком много, но поверить боится. Брюнет смотрит в его глаза, высовывает язык и слизывает кончиком языка капельку смазки, сочащуюся на головке возбуждённого члена Пака. Чимин тяжело сглатывает, давит внутри себя стон. Смотрит. Наблюдает, как Юнги продолжает делать это снова, и снова. Этот взгляд кошачий, язык дерзкий, который так много яда на него выплёскивал, сейчас просто до звёзд доводит этими играми. Дразнит, ведь. Юнги отстраняется. Он улыбается и облизывается, глядя на парня перед ним. А Чимин скользит взглядом по напрягшимся от позы рукам этого дикого кота, по довольному лицу, такому открытому, без грубости и хмурости своей вечной. Блондин завороженно смотрит, как Юнги переводит взгляд с его лица на возбуждённый, торчащий колом член, с головки которого сочится смазка. Он губами обхватывает, посасывает, ведя языком по самым нежным точкам, остро вспарывающим диким удовольствием. Чимин стонет, кусая губы, но оторваться не может. Руки ноют, сейчас бы рухнуть на подушки, толкнуться поглубже в горло Мина. Но он продолжает смотреть. Как скользят вниз губы Юнги, как он глубже заглатывает возбуждение парня, которого решил, видимо, довести до Гонконга своим языком. И у него это отлично получается. Потому что Чимин не выдерживает, падает, закидывая руки на спинку кровати, сжимая до проступающих вен, чтобы сдерживать себя хоть немного. Чувствовать одновременно язык Юнги на своём члене и его длинные, красивые пальцы в себе — лучшее, что когда-либо ощущал Пак Чимин. Так ему кажется в эту секунду, когда глаза закатываются от удовольствия, а мышцы на руках напряжены до предела, в попытке удержать себя на месте. — Юнги, — хрипло стонет Пак, свободной рукой пытаясь дотянуться до головы брюнета, чтобы тот прекратил эти пытки. Но Мину будто всё равно, он продолжает, сильнее втягивая в себя член блондина, заставляя его дугой прогнуться. — Пожалуйста, Юнги, я не могу, — стонет, судорожно вздыхая. Брюнет с громким хлюпаньем выпускает изо рта возбуждение парня, поднимает на него глаза и спокойно приказывает: — Можешь. Кончай, малыш. Он возвращается к начатому, сразу глубоко заглатывая, ведя языком. Пальцами давит на простату, продолжая мучать удовольствием Чимина. Тот раскрывается шире, раскидывает ноги, мечется по кровати, изнывая. — Юнги! — хрипит Чимин. — Отпусти меня, Юн… Брюнет лишь мычит что-то, продолжая, ускоряя свои движения. — Ты же не собираешься… Боже, блять! — вскрикивает Пак, чувствуя, как мутнеет рассудок на грани удовольствия. — Отпусти, Юн, я почти, почти! — блондин кричит, кусая себя за руку, чтобы приглушить звук. Кончает бурно, чувствуя, что Мин так и не выпустил его. Брюнет проглатывает всё до последней капли, облизывает всё ещё стоящий член и выпускает его изо рта с громким чмокающим звуком. Чимин открывает глаза и видит, как Юнги облизывает губы, улыбается. Он ложится рядом с обессиленным блондином, укрывая того пледом, прижимая к себе. — Что это было? — хрипло шепчет Пак, заглядывая в коньячные глаза напротив. Юнги нежно, едва касаясь, целует его, ничего не говоря, и сильнее прижимает к себе. Изласканный, залюбленный Чимин лежит, уютно свернувшись в объятиях брюнета. Они то молчат, то говорят вскользь о чём-то. Вроде «сегодня обещали дождь», «ты смотрел этот фильм?», «возможно, наши футболки уже высохли». Все эти разговоры, словно сквозь дрёму, перетекают один в другой. Вся эта разнеженность сопровождается поглаживаниями, лёгкими поцелуями и абсолютно чётким запретом Юнги продолжать сексуальные утехи, чтобы удовлетворить его недвусмысленное возбуждение. Чимин даже не спрашивает почему. Вопросы, которые крутятся в его голове хаотичным потоком, он старается себе запретить, наслаждаясь тем, что дарит ему кот с коньячного цвета глазами прямо сейчас.