Дирхаунд

Я не знаю, что делать. У меня есть один шанс, одна женщина и совершенно нет идей, куда её вести. Ну, то есть, идеи, конечно, есть — куда-то же я водил своих женщин, да и чужих тоже водил, но среди них не было графинь дочерей герцогов. В гризи спун такую не пригласишь, в экзотическую жральню в Кэмбдане, где все под ЛСД, тоже, хотя… Да нет. Эдди предложил отвезти её в театр, а потом в KFC, чтоб на контрасте сыграть, шизофреник, мать его. В Хэмпстед подгоню билетик, посмотрит, как играю алкоголика-наркомана актёра — почти автобиография — отличный вариант закадрить кого-нибудь навроде барменши. Я даже попробовал загуглить, куда ходят графини — выдало дом-музей Фрейда. И это, кстати, лучше, чем предыдущий вариант со съёмочной площадкой: встреча с Джудом Лоу обрушит мои акции. У него-то зубы — хоть сейчас в Британском музее выставляй. Допиваю второй литр минералки, аж печень скручивает, но зато лагер теперь точно не влезет. Старичок Тинки встаёт с подстилки, подходит, кладёт лобастую голову на колени. Чеши, мол. Чешу. — Ну, дружок, чего-то ничего у меня не клеится. Видать, хозяин твой все же дурак. Тинки всхрапывает, с трудом вспрыгивает на диван, гнездится в продавленном им же углу. Грусть подкатывает к горлу желчью, только вот желчь можно выблевать, а грусть наоборот, разве что обратно внутрь загнать… Но плохо не это, плохо то, что торможу, обсасываю одно и тоже — а может так, а может сяк — да не насрать ли, сделай уже как-нибудь. Такого быть не должно, особенно, если ты хочешь себе Пенелопу, Томми, потому что есть три типа женщин: те, которые тормозят и потому не замечают, что ты тормозишь; те, которые вечно спешат, они сами надают тебе пинков под зад для ускорения; а есть женщины-дирхаунды, породистые, с длинными лёгкими ногами, в одну секунду они стоят, а в другую уже бегут в противоположную от тебя сторону за облезлым зайцем и ничего им больше, кроме этого зайца, не надо. С дирхаундами надо быть деятельным, как балаганный зазывала, а не диваны просиживать, старый ты алкаш. — Погулять хочешь? — Тинки даже лапой не дергает. — Гулять? Ну понятно. Тринадцатый год собаке, какие уж тут прогулки под луной. Интересно, а звонок Пенелопе у меня тоже один? То есть, вот если я позвоню, и спрошу, как там дела с её… её… книгой? Она пишет сейчас книгу? Писатели ведь по идее все время что-то пишут… Что вообще знаю о Пенелопе? Ничего. А кто знает о Пенелопе все? Открываю смс от Колина. Ну, ничего не теряю; если не ответит, поведу графиню Пенелопу в китайский ресторан за углом, там-то она точно не была. На восьмом гудке снимает трубку. — Это Том Флеминг, привет, Сара. На том конце молчат и молчат потрясенно, аж в трубку не дышат. Обойдёмся без реверансов — усилим эффект. — Ну это, ты знаешь, куда Пенелопа хочет сходить? — Сейчас первый час ночи. — А голос-то не заспанный. Ничего, после того, как перестал запивать риталин водкой, у меня тоже график сна слегка сместился. — Не может быть. Ну, так что насчёт Пенелопы? — Не имею представления. — Тинки всхрапывает во сне. Даже собака понимает, что ты брешешь, Сара! — Да ладно, секретарь и представления не имееешь? Не верю. — Знаете, я когда вас лично не знала, вы мне больше нравились. — Не тебе одной, не тебе одной. Слушай, ну что тебе стоит, подскажи. — Спросите у неё сами, так обычно люди делают. — А я не понял, у меня один шанс куда-то её пригласить, вдруг я и позвонить могу только один раз, и вот я позвоню спросить, и все обнулится, и что я буду делать, ты меня просто убиваешь, Сара, я… — О, господи. — То-то же, мой поток мысли даже я перенести не всегда могу, а для других это вообще оружие похлеще женской истерики. — Она пошутила. Леди Бервик… — Ага, это ты так говоришь, а потом леди Бервик меня продинамит, я останусь одинок и… — Остановитесь! Пожалуйста. — Еще немного и завизжит. — Она давно хочет сходить в магазин Генри Пордеса или к Расселу, но у неё не хватает времени. Только я ничего вам не говорила. И не звоните мне больше никогда. Вы беспардонный неуважитель личностных границ. Неуважитель? Серьёзно? Такое слово вообще есть?.. И это секретарь лауреата Букеровской премии, какой позор.

***

Я весь в предвкушении: бью копытом, как лошадь перед конкуром, и хриплю, как престарелый амстафф. Пенелопа попросила забрать её в час с Бедфорд Сквер пятьдесят, а сейчас уже двадцать минут второго, и вместо графини Пенелопы я разглядываю облезлую белку на дубе. Успел разрядить в ноль вейп, облить фантой джинсы и загнать кончик зубочистки между передних зубов. Интересно, тут рядом есть пивные тошниловки на случай полного провала?.. Пенелопа выкатывается из арочного входа Блумсбери, чуть не сшибая горшок с пальмой. Бежит на десятисантиметровой шпильке так лихо, что аж дыхание перехватывает. У меня понятно откуда такое нетерпение, а у неё-то чего? Даже пальто не надела: пола волочится по плитке, кашемир сгребает мусор, ещё и сумка расстегнута, из неё торчат, чуть не вываливаясь, бумаги. Оборачивается. А, понятно, несётся от, а не к. Выхожу из машины, даже успеваю сделать пару шагов, надо ж дверь открыть — графиня, все дела, но Пенелопа справляется и без меня: зашвыривает пальто на заднее сидение, на переднее впрыгивает сама. — Поехали-поехали. — Она снова оборачивается, я смотрю в зеркало заднего вида и… Да ладно. Из того же входа вылетает брокер, которому я третьего дня вдарил по роже. Сносит к чертям собачьим горшок, выбегает на середину улицы, крутит башкой. А нос-то, как слива. Где ж ты его сломал, родной?.. Сворачиваю на Аделин Плейс, брокер пропадает за углом дома. — О, а я его уже видал, это ты от него так припустила? — Пенелопа, наконец, поворачивается ко мне, стоим на светофоре, я смотрю на неё — как будто всегда сидела на этом сиденье, как будто ауди вместе с ней покупал. — Где ты его видел? — Ну, у Фойл, на входе меня подловил. — Наверное, не стоит рассказывать, что я ему ещё и врезал. Вдруг они заклятые друзья. — Он что-то говорил? — Не особо понял. — Да все я понял, но даже если бы Пенелопа украла корги королевы и сожрала его живьём, меня бы не смутило. Я куда-то еду, но плохо понимаю куда, навигатор постоянно требует поворачивать во все стороны света разом по узким улицам с велосипедистами, половина из которых решила свести счёты с жизнью именно сегодня. От Пенелопы пахнет лавандой. А может, и не лавандой. Может, это тубероза. Запах рассыпается по машине пудрой. — Какой позор. — Она откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза ладонью. О, дорогая, я однажды ехал на пробы, а проснулся под мостом в заблеванной вельветовой куртке, что происходило между, до сих пор вспомнить не могу. — Это был Джордж Вольф. Пауза. Поворачиваем на Малет Стрит, я смотрю на высокое бежевое здание, сделано уступами, вроде как лестница в небо, вроде как я Лед Зеппелин в свое время переслушал. Пауза длится. Ну, видимо, я должен знать, кто такой Джордж Вольф. — Слушай, тут недалеко есть… Пенелопа молчит так долго, что мы это самое недалеко уже триста раз проезжаем. — А далеко ничего нет? — Есть. Но туда два часа ехать. — Вот и прекрасно. Поехали. Какая смелая женщина. Видела меня два раза, а уже готова отправиться в Глостершир, любоваться на старых пятнистых свиней, где главная свинья угадай кто. — У Джорджа шизофрения. — А у кого её нет. — Точнее… Большую часть времени он в ремиссии… У есть тебя сигареты? — Хочу сам открыть перчаточник и достать, но вовремя соображаю, что могу задеть её колени, я-то не против, я-то прям за, но мало ли, поэтому просто тыкаю пальцем. Но Пенелопа не замечает, смотрит, не мигая, в лобовое стекло. — Обычно его кладут в больницу, но в этот раз что-то не получилось, не могу найти номер его жены, чтобы уточнить. И каждый раз Джордж решает, что я украла его рукопись… Каждый раз. Какую рукопись… Я даже не знаю, начинал он что-то писать после «По течению воды», ты читал «По течению воды»? — Шутишь, нет. И давно он так за тобой бегает? — Около месяца. Наверное, надо сообщить… Но он был другом моего мужа. — Почему бы не добавить бывшего мужа или мёртвого мужа, прям слух режет. — И такой хороший писатель. Роджер, наш издатель, обещал его пока не пускать, но видишь, чем кончилось. Джордж такой хороший писатель. — Делает паузу, как с мыслями собирается. — «Он научился оборачиваться в саван благопристойности, приемлемый для мира и отвратительный для него самого, лишь эта уловка позволяла спасаться от бесконечных вторжений назойливых чужаков». Как тебе? Заумная муть. — Улет. Это конечно не моё дело. — Конечно мое, чего уж. — Но этот очень хороший писатель тебя… ну… — Он безобидный. Но я попросила пока пожить со мной Ники. — Твоя подруга? — Кто угодно, только не любовь всей её жизни. — Брат. Николай. Мама любит русскую литературу. Из всей русской литературы знаю одно матерное слово, да и то не до конца уверен, что оно значит. — Да уж, а говорила, что с тобой скучно. — В пять лет я упала с пони и сломала руку, на этом, пожалуй, интересное заканчивается. Мы едем в Сайренсестере? — Вроде того. — Консультировался с Сарой? — Слышу улыбку, вроде не злится — хорошо. — Сам догадался. — Ты не против, если я переодену туфли, честно говоря, была уверена, что ты повезешь меня в Стори или в Файф Филдс. Понятия не имею, что это. Наверное, рестораны. — Без проблем. Отвлекаюсь на ниссан, который оттормаживается каждые пятьсот метров — и это на М40 — словно мечтает, что въеду ему в зад. Когда снова смотрю на Пенелопу, у неё в руках белые кеды. Откуда их вытащила? Сумка ж слишком маленькая. — А где ты учился? Я кашляю и перестраиваюсь в другой ряд, подальше от сумасшедших. Нет, а каких вопросов ты ждал? — Ну… там… — Наверное, стоит опустить школы, из которых меня выгнали. — Да в Святого Мартина. — Молодец, звучит неплохо. Пенелопа молчит, вижу краем глаза, как наклоняет голову вниз, кожей чувствую, как пытается вспомнить хоть кого-нибудь из своего окружения, кто учился там же. Вот уж вряд ли. — Эмилия Портер, дочь Арабеллы МакКинли, ты её должен знать. И я её знаю. Даже помню, как она выглядит, помню эти её клетчатые юбки и выглядывающие из-под них дорические ноги. Сколько интеллектуальных сил потрачено, чтобы перекинуть мостик из графского замка в мою деревню. — А вы дружите? — Можно сказать и так. — Значит, пару раз чай пили. Снова смотрю на неё, туфли на шпильке исчезли, на ногах белые кеды. Да не могла же она туфли в сумку… — Ты когда-нибудь был у Рассела? — А что, я похож на человека, который там бывал? Смеётся. Сглатываю вязкую слюну. — Нет, не похож, но ты и не похож на человека, который готов меня туда отвезти. — Это все из-за бороды, на самом деле я самый милый человек на свете. — Она нужна для роли? — Ну, и для этого тоже. — Чтобы спрятать мою рожу она нужна. — Я не уверена, что тебе понравится сам магазин, но… — Мне все равно, куда ехать с тобой. Пенелопа не отвечает. Чувствую, что смотрит на меня, а я смотрю на виниловую наклейку на заднице форда. «Сперва выучи правила, потом нарушай их». Какая глубокая мысль, потрясающе, почти этот, как его. Фарадей. Нет. Флобер, во.

***

Вываливаюсь из машины. Чудом доехали за час пятьдесят, и это не по платной дороге, а по А40. Наверное, стоило все же выбрать что-то поближе — задницу отсидел конкретно, но мне сказали подальше, я и повёз подальше. Пенелопа вот ничего не отсидела, Пенелопа стоит ко мне спиной, держится одной рукой за дверь, прямая, как флагшток на Арке Адмиралтейства. Захлопываю дверцу, Пенелопа оборачивается. Она волосы в машине замотала в пучок, теперь видны серьги: маленькие, цветочки такие перламутровые, навроде таких, наверное, есть и у этой, как её, которая жена этого, который… на К? Остановись, Томми, мать твою, давай лучше… — Леди Бервик! Какая приятная неожиданность! От магазина редких книг Рассела идёт не иначе как сам мистер Рассел. Белая рубашечка, начищенные ботиночки, пиджак в талию, зализанные волосы: да, такому либо магазины книжные держать, либо банды в Ист-Энде шестидесятых сколачивать. Обхожу машину, встаю рядом с Пенелопой, не близко, но и мистер Рассел между нами никак не влезет. Одергиваю куртку. — Рада видеть вас, Бенджамин. — Смотрю вдаль, выдыхаю медленно, вдыхаю медленно, говорили, успокаивает. — Это мистер Флеминг, он был так любезен, что отвёз меня к вам. — Очень рад. — Мистер Рассел подает руку, смотрю на неё, пока протягиваю свою — маникюр. Двадцать лет назад маникюр расслабил бы мой загривок. — Я мог вас где-то видеть?.. Может быть… — О, нет, точно нет. — Отвалите от меня уже с этим «Дюнкерком», боже. Магазин за спиной мистера Рассела выглядит как идеальное место для чисто английского убийства, потому что: изгородь из боярышника, слуховые окна, шпросы и… я даже могу его совершить. Убийство. Но маленькие цветочки-серьги кажутся слишком нежными, чтобы стать свидетелями кровавой резни.

***

Скриплю зубами, играю на телефоне во «Фруктового ниндзю». Почти часовое ожидание — инвестиция, только пока никак разобраться не могу, во что именно. У Пенелопы хирургические перчатки, просматривает книги, которые приносит Бенджамин. Всё жду, когда он споткнется и сломает себе ноги, но старина Бенджи сама грация и обходительность — даже стул вынес, когда я чуть шкаф не опрокинул, навалившись на тот плечом. Ну, бывает, чего, сам виноват, надо к стенам прикручивать. Гудит лампа дневного света, хочется пить, спать и в туалет, как будто мне снова пять, и будь тут моя мать, устроил бы скандал и вытянул её на улицу за подол платья, но тут только Пенелопа и если начну дёргать за платье ее, не так поймут. Когда Бенджамин в очередной раз уходит вглубь магазина, встаю и подхожу к Пенелопе. Тут главное правильно подойти: вставание за женской спиной самая точная из наук — любой просчёт наказуем — в лучшем случае просто не заметят, в худшем получишь по роже. Пенелопа одного со мной роста, можно дышать ей в шею. Но я не дышу. Я джентльмен. Правда, с той стороны Суэцкого канала. Заглядываю через плечо. На развороте ни буквы, сплошные картинки: кружочки, что-то вроде ромашки, вензельки, подсолнух. Самая бесполезная книга в мире. Посмотри на меня, Пенелопа, ну посмотри. — Извини, что так долго. Но вряд ли попаду сюда ещё раз в ближайшее время. — Перелистывает страницу. Новая порция завитушек. — Что это? — Это для Роджера. — Так она ему звонила, слышал бас в трубке даже на стуле для изгоев. Эх, Бенджамин, что ж ты не догадался ещё колпак вынести. — «Грамматика орнамента», можно сказать, справочник по дизайну. — А тебе что понравилось? — Третий том «Британского цветущего сада» Суита. Мне как раз его не хватает. Она чуть поворачивается, чтобы не загораживать вторую книгу. Её плечо касается моего. Мысли — уф — и нет. В солнечном сплетении сплетается. — Улет. Не вижу ни цветов, ни стола, весь в точке соприкосновения. На ней пальто, на мне куртка, я ведь ни черта не должен чувствовать, почему тогда чувствую. — Эта… Ну… — Шестьсот фунтов. — Вот это да. — Как приятно, аж в глазах двоится. Пялюсь на синие ирисы. — Мне тоже кажется, что дорого, тем более дефектов многовато. — Давай сопрем томик, — говорю быстрее, чем соображаю, что именно говорю. — А как же добродетель? — О, это не про меня. Внутри моей башки спрашивает: «Что тогда про тебя?», отвечаю: «Хочешь, покажу?!», она: «Да», и я показываю все свои добродетели, а, может, и немного больше, но в реальности Пенелопа молчит, поднимаю на её глаза — только не накосячь, только без слюней — она не просит меня ничего показывать, она только улыбается губами, но не глазами, в них движение, листва колышется от ветра — муссон. Ты чувствуешь, Пенелопа? Соприкосновение. Или ты специально это делаешь? — Боюсь, что… — Бенджамин выкатывает. — Слушай, Бенджамин, мы вот эту возьмём. — Киваю на книги с цветочками. Пенелопа снова чуть поворачивается, плечо пропадает. Мне холодно.

***

Сидим в «Чёрной лошади», Пенелопа сама сюда предложила зайти, сама заказала ведро картошки фри: в прямом смысле ведро, маленькое, правда, но кто вообще такое придумал. Деревянная утка стоит на полке у неё над головой. Уродливая, прям жуть. Утка. Голова-то что надо, но смотреть на неё долго не могу. Пенелопа так ест, что мне плохеет: втыкает вилку в картошку, кладёт картошку в рот. Где-то между накалывает и кладет, успеваю представлять, что кормит картошкой меня. Сейчас сдохну. Рука дёргается, кусок мяса падает с тарелки на стол, быстренько закидываю его назад пальцами. Пенелопа пьет вино, журчит про котсулдский камень и высокую — высочайшую, мать её — изгородь из тиса. Вообще не понимаю, о чем речь. — А ты тут хорошо все знаешь. — Она кивает, допивает вино. Не завидуй, Томми, ты бы выжрал такой бокал за десять секунд на одном глотке и даже вкуса бы не почувствовал. Пока иду ей за новой порцией, приглядываюсь к пабу: странный, вроде для туристов, но все новодел, ну как новодел: буфет икеевский, а обшарпан под восемнадцатый век. Под дартсом стоят два кресла, обалдеть задумка — дротиком в глаз при первом же броске. Ставлю перед Пенелопой бокал, улыбается. Ох, Пенелопа, когда улыбаешься, у тебя нос морщится, тебе кто-нибудь говорил? Да, конечно, говорил, каждый второй. — Это хоть пить можно, или ты через силу? — Мы раньше часто ездили сюда с мужем. Ему нравилось. — Выдирает из подставки салфетку, волшебным образом не рассыпая остальные. Тщательно вытирает пальцы. Сара, чтоб тебя, ненавижу, надо было вести Пенелопу в KFC, там великолепный Артур Бервик точно не бывал. — Том, то, что ты купил книгу, очень приятный, щедрый подарок… — Давай только без но. — Конечно, шестьсот фунтов дороговато за книжку с картинками, но, с другой стороны, чехлы на ауди стоят примерно столько же, а я на них вообще задницей сижу. — Хорошо. Ты на него похож этим. На Артура. — Этим? — Я видел фото, я не хочу быть похожим на селёдку. — Способен на широкий жест. А я похожа на кого-нибудь? Так долго пережевываю мясо, что челюсть сводит. — Ни на кого. На Мону Лизу. К ней тоже ходят сумасшедшие мужики, слюни пускать и все такое. — Надо же. Обычно все на кого-то похожи. — Ну, а случилось-то с ним что? — Инсульт, он был старше меня на двадцать четыре года, но слишком молодой для инсульта. — Ужасная тема для беседы, молодец, нет бы на Википедии почитать. Как теперь с неё срулить? Глотку сушит, вода не помогает, самое время припасть к пивному крану, разрядить атмосферу. — О. — А ты был женат? — Откладывает вилку, откидывается на стуле назад, смотрит вниз, потом вверх. Графиня Пенелопа, похоже, набралась с одного бокала. Шардоне теперь картофельным самогоном разбавляют? — Нет, я это… Не думал, что буду прям счастлив в браке. — Какие высокие стандарты. Счастье в браке. Выдуманные зверёк. Как гиппогриф. — Она делает большие глаза — смешно. Гиппогриф — это из Гарри Поттера. Я ирлашка только на четверть, читать умею. — А ты что не была? — Не знаю. Артур был ценителем искусства, а я, наверное, тоже своего рода искусство. — Артур был не ценителем, Артур был явно не дурак. — Кажется, вино было лишним. Пенелопа поправляет волосы, на руке браслет, перламутровые цветочки, такие же, как в ушах. У нее украшения с цветочками, книги с цветочками, даже духи цветочные, только вот Пенелопа совсем не цветочек. Кто ты, Пенелопа? Вчера по Дискавери говорили, что ягуары одиночки и жрут капибар. Наверное, все же лучше мне быть похожим на селёдку. — Почему ты дала мне не ту визитку? — Почему мы говорим только обо мне? — Потому что я… — Много о тебе думаю, ох, Томми, ты жалок, ты придверный коврик, Томми. — Потому что вот. — Откуда ты знаешь Минди и Маркуса? — Маркус сценарии пишет. А ты? — А я и не знаю. Минди в хороших отношениях с моей двоюродной теткой, пригласила меня через неё. Графиня на свадьбе. Свадебный генерал, как у Чехова. — Долго смотрит на бокал, потом за мою спину; шампиньоны уже в глотку не лезут. Лучше бы про забор из тиса дальше говорила, хотя тема с мужем, как в чужое окно поглядывать, — очень интересно. — С чего ты решил, что это была не та визитка, я им владею. — Да ты чего. Спасибо, боже, что не подвернулось случая сказать, что я думаю по поводу зебриных задниц и голого мужика. — Пополам со старшим братом. Так что, если бы ты позвонил, и попросил соединить со мной, тебя бы соединили, я предупредила. Я не понимаю, что с этим вином, у меня в голове звенит. — Она оставляет пустой бокал, видимо, посиделки закончены. — Да это не из-за вина звенит, это из-за брокера ты перенервничала. — Кого? — Ну тот, который в саван заворачивается. — А, Вольф. — Снова поправляет волосы. Нос морщится, но улыбки нет. — Боже, а он и правда похож. Я же говорила, все на кого-то похожи. Да, наверное, это был тяжёлый день. Спасибо, что провел его со мной. — Она дотрагивается до моей руки. Кусок мяса встаёт поперёк горла.

***

Графиня Пенелопа настоящая графиня — живёт в Мэйфейр, Керзон Стрит, прямо между Парк Лейн и площадью Беркли, дальше только в Букингемский дворец остаётся переезжать. Паркуюсь перед домом. Белый таунхаус с викторианским фасадом, свет не горит, что-то её братец рано ложится, всего-то начало десятого. Пенелопа молчит, пару секунд сидит, не двигаясь, потом открывает сумку, запускает внутрь руку и через секунду достаёт золотой айкос со стиками. Чудеса. А как же порыться? У меня плохое предчувствие. Отщелкивает, достаёт держатель, вставляет стик, включает. Неправильно: сначала нужно включить, а потом стик вставлять. — Это был прекрасный вечер, но я так быстро не могу. Чтоб меня. Чтоб меня. Сейчас выйдет из машины и все. успокойся успокойся успокойся Нет, так ни хрена не успокоишься. Держи себя в руках. Не бей башкой по рулю, тебе не полегчает, а её испугаешь. — Что не так сделал, а? — Том. — Смотрю вперёд. Мужик выгуливает золотистого ретривера. Ретривер ссыт на гидрант. Не надо устраивать трагедию. Все нормально. Чего ж так плохо-то тогда, если все нормально. — Посмотри на меня. Другая интонация. Впору вставать на одно колено, присягу приносить. А присяга-то твоя нужна кому? Поворачиваюсь. Шея деревянная. Индикатор айкоса горит белым. Ни разу не затянулась. А я бы всю пачку сейчас высадил. — Спасибо. — Да уж всегда пожалуйста. — Я не могу так быстро начать отношения, Том. Потому что я ни с кем не хочу отношений прямо сейчас. Мне надо привыкнуть. Ты все сделал так. Ты меня услышал? — Затягивается. Фиолетовый запах. Ягодный. — Да. — Ты ведь не сделаешь ничего из того, с чем долго боролся? — Чего? Я… — Она поняла. Твою мать, она поняла. — Откуда ты знаешь? В интернете прочла? — У меня четыре брата. Мне ничего не надо читать в интернете. — Сидит. Смотрит. Затягивается. Вообще непробиваемая, да? Четыре брата у неё, угадай, какой из них алкоголик, ставлю на Ники. — Ты меня это… прости-прощай? — Настойчивость и решительность — чудесные качества, но мне нужно время привыкнуть. — Настойчивость и решительность. Решительность и настойчивость. Новенькое что-нибудь скажи. Забираю у неё из рук держатель. Не сопротивляется. Затягиваюсь. Выдыхаю дым через нос. Всё равно курить не умеешь, Пенелопа. Сначала включить, потом вставить стик. Твою мать. — Я тебя ещё увижу?  — Через неделю премия Косто, я на ней буду, могу достать для тебя пригласительный. — В смысле?.. Как плюс один к тебе? — Мы пойдём отдельно, а там увидимся. Мне надо привыкнуть. не трогай её ничего этим не добьёшься сдерживайся затягивайся Она кладёт руку на моё плечо. Пенелопа не выглядит усталой, у неё не растрепалась причёска, глаза без хмельного огонька, она как брату руку на плечо кладёт. Мне это не нравится. Да я прямо убит. — Постарайся не делать выводы о себе по моей просьбе. Всё хорошо. Индикатор айкоса моргает. Мог бы перехватить руку и дёрнуть её на себя. Мог бы заблокировать двери. Мог бы впасть в ярость. Ничего не делаю. Просто смотрю на неё. Она такая красивая. Убирает руку. Черт бы тебя побрал. Верни руку на плечо. Ну пожалуйста. — Ну лады. — Пусть будет по-твоему. Ты у нас ягуар, я капибара, да насрать, в самом деле кто я. Ты не Хло, у тебя голова работает точнее атомных часов. А ещё ты дирхаунд, и, если дать тебе увидеть зайца, убежишь. — Я хочу пойти на этого Косту. Флеминг моя фамилия. Не забудь. — Я помню. Приятного вечера, Том. Индикатор гаснет. — Да лады, пока. Хлопает дверью. А духи остаются. Бью кулаком по рулю, попадаю по клаксону, он орёт, она не оборачивается. Да чтоб тебя, Пенелопа, да чтоб тебя.