Без сопливых гололёд

      Как-то в одной соцсети я напоролся на историю одной девчонки, знакомой знакомых. Пару лет назад она переходила дорогу на красный, пустую дорогу, никого вокруг не было как будто; переходила в наушниках и попала под машину, да так, что не один месяц провела прикованной к больничной койке. История была длинная, с моралью: никогда, никогда не переходите улицу на красный свет, даже если вокруг нет ни одной машины.       Помню, я тогда поставил её больничной фотке сочувствующий «лайк».       Не думал, что однажды попадусь на ту же хуйню. Это всё Итачи, сука, подарил мне «Эйрподсы» с шумоподавлением, с понтом, ранний новогодний презент. Ну я и подавил шум, не услышал, как прямо на меня летит с мигалкой скорая. Только и успел повернуться и по-тупому, как олень, вылупить шары.       Как будто не насмерть сшибло, но я точно ударился головой, вырубился. Не помню, как меня вволокли на носилки — помню только, как в доли секунды перед ударом синие-синие распахнутые глазищи, будто две гирляндные лампочки, светили мне из-за руля. ***       «Буханку» скорой трясёт на каждой колдобине. Молодая девчонка-фельдшер чуть слышно матькается, ища вену для капельницы, а я не шевелюсь, просто смотрю на её жалкие потуги. Бесит она меня. Я говорил, что не надо мне ничего капать, так нет ведь, лезет с физраствором своим, дура. Хотела — получай, мучайся.       — Ты наркоман что ли? — она смотрит на меня вообще без эмоций, отворачивается и кричит водителю: — Наруто, штыря везём!       Спереди, оттуда, где мне не видно, раздаётся сипучее:       — Так и что, штырь — не человек?       Девчонка цокает. Из-под бомжацкой шапки её лезут розовые волосы, такие неуместные во всём этом антураже. Неуместные, как одинокая сопля синей мишуры, по-идиотски приклеенная к забрызганному не то побуревшей старой кровищей, не то говном потолку. Как советские новогодние песенки из магнитолы.       Тошно! И это — в десять вечера тридцать первого декабря. Дёрнул меня чёрт выйти до кругляка за стиками для курилки… И что теперь? В больницу?       — Куда мы едем? — еле ворочая почему-то языком, спрашиваю я.       — В нейротравм, — крашеная девчонка глядит на меня, как на идиота. — Рентген делать.       Блеск.       Я выпрыгнул бы на ходу, клянусь. Но — в самом деле не по себе, хоть, кажется, конечности целы. Хочу спросить что-то ещё, но не удаётся: вопреки и музыке, и тряске, и злости я вырубаюсь.       Высокий седой, несмотря на молодое на вид лицо, врач задумчиво теребит свою марлевую маску, глядя в монитор:       — Пу-пу-пу… Ну, что, есть у нас ещё одно место, последнее. Но должен предупредить: соседство не очень. И постельного белья нет пока.       Сестричка с розовой чёлкой выносит, как по его команде, стопку одноразовых пелёнок. Видимо, вместо простыней. Я в ахуе.       — А когда будет? Бельё, в смысле.       Врач пожимает плечами, будто это не его работа:       — Числа третьего. Праздники, прачечная отдыхает.       Он смотрит на молоденькую девушку, которая доставила меня сюда, таким взглядом, что меня блевать тянет. Очевидно, они сейчас спровадят меня в палату и будут тут за закрытой дверью вовсю праздновать Новый год. Звезду на верхушку праздничного дерева насаживать. Когда она наклоняется, чтобы отцепить меня от капельницы — хоть на это ума хватает, — доктор, я клянусь вам, щиплет её за зад. Ошалели, животные! Мне, может, выйти?       — Наруто! — будто услышав мои мысли, зовёт врач. — Мы с Сакурой отчётностью по вызовам займёмся, проводишь пациента?       Я с кряхтением сажусь на кушетке и едва не падаю обратно, когда синие глаза из-за руля встречают мои. В дверях неловко стоит белобрысый парень моих лет в «скоропомощном» синем же, в цвет радужек, бушлате поверх невыносимо оранжевой футболки. У него густые светлые ресницы, тонкие, как от скальпеля, шрамы на щеках, губы целовабельные такие, красивые, с чётко очерченной купидоновой аркой… Сильно же я башкой ударился.       Белобрысый — Наруто, то есть, так его зовут — жестом руки предлагает мне пойти за ним. Он выглядит дружелюбным, улыбается. Очаровательный. Я бы даже не подумал, что он по вечерам на «скорой» сшибает людей, как кегли.       — Пойдём, дружище, — его рука вытянута мне навстречу, и я за неё хватаюсь, потому что его широкие ладони так и просят: возьмись.       Делаю вид, что голова кружится сильнее, чем на самом деле. Наруто крепко меня держит. Мне нравится.       Врач вручает ему, до кучи, стопочку пелёнок и бумажку с еле понятными каракулями — и бесцеремонно захлопывает дверь прямо перед нашими лицами. Наруто читает записочку:       — Учиха С… Са… Ске?       — Саске, — соглашаюсь. — Учиха.       Мы стоим в обшарпанном и жутковатом длинном коридоре, в котором не понять, куда нужно идти. Хорошо, что я с сопровождающим. Держу его под руку, как ни в чём не бывало, всё не отцепляюсь.       — Нам в четыреста восьмой, — извиняющимся тоном говорит мой проводник. — Это на четвёртом этаже… Дойдёшь?       — А лифт?       Наруто коротко смеётся, будто я спросил, заедет ли к нам сюда Дед Мороз:       — Наш лифт, брат, с позапрошлого года не ездит! Пошли.       Путешествие по лестнице мне даже нравится. Наруто крепко держит меня за талию, как даму в вальсе, следит, чтобы я не упал. Он горячий и крепко сбитый, я упираюсь плечом в его грудные мышцы, когда он помогает мне преодолеть очередной лестничный пролёт. Когда Наруто приговаривает: «Вот так, молодец, давай ещё немного,» — я чувствую, как краснею, и впервые в жизни благодарю все возможные инстанции за то, что на больницу пожалели лампочек. Вокруг нас почти совсем темно, и Наруто не видит моей красной смущённой хари. Вот это ведёт меня, конечно. Сам себе удивляюсь.       Волшебство близости в момент рассеивается, как только мы поднимаемся на этаж. Наруто отпускает меня и толкает нужную дверь. В ноздри мне ударяет микс из спирта, лекарств и ссанины; слышится храп и подвывания. Я только заглядываю внутрь и тут же отшатываюсь: в маленькой палате на три рыла одна койка занята сверхдряхлым дедом с пробитой головой (я не уверен, что он дышит), вторая — боже правый! Здоровый мужик бичуганского вида с рассечённым лбом и заплывшей синей-жёлтой гематомной рожей привязан к койке за руки и за ноги чем-то — кажется, бинтами. Он дёргается, хрипит и мычит, производя жутчайшее впечатление. Третье и, видимо, моё место — аккурат рядышком с этим пассажиром, в метре от его связанной хлипкими тряпочками невменяемой туши.       — Чё за хуйня, — тихо спрашиваю я, пятясь к удачно оставленной тут же каталке. — С этим что?       — Так это, — Наруто озадаченно чешет затылок. — Пéрепил.       — Какой перепел? Почему мужик орёт, я спрашиваю?       — Да я говорю, допился до белки, ё-моё, психоз у него, говорю! Пройдёт через пару дней, прокапают…       — Супер, — пиздец. — Я тогда пару дней вот здесь на каталке и потусуюсь.       В самом деле сажусь на каталку и скрещиваю на груди руки, давая понять, что решение моё обжалованию не подлежит. Наруто смотрит то на меня, то на открытую дверь палаты, растерянно и тупо. Хлопает глазами. Ловлю себя на мысли, что он прелесть — и тут же отворачиваюсь. Было бы логично, если бы он сейчас оставил мне мои пелёнки и ушёл. В конце концов, времени перевалило за одиннадцать, и вся больница наверняка уже собралась перед телеком в какой-нибудь ординаторской, откупоривают там отвратительное игристое и магазинное оливье. И ему, наверное, тоже хочется праздника. Не все же такие угрюмые противники веселья, как я.       Но Наруто не уходит; он садится рядом со мной на ненадёжно вихляющую незафиксированную каталку и рассеянно мнёт в руках одноразовые простынки, глядя на меня искоса. Вздыхает, цокает, снова вздыхает. Становится как-то неловко уже, сидим, молчим…       — Слушай, Саске, ты извини, — вдруг разворачивается мой «охранник». — Ну, что сшиб тебя… И спасибо, что не стал катать заяву.       — Это тебе на Новый год, — смотрю в его глаза, как заворожённый. В белом свете коридорной лампы они похожи на слом на сосульке. Так красиво. — Великодушия у меня в запасе не дохуя, так что сразу всё не трать.       Да и потом, разве я не сам виноват? Выперся на красный прямиком под колёса машины с мигалкой. Понятно, напиши я заявление, надо мной бы менты посмеялись только. Так что я честно соврал, придя в себя: поскользнулся на переходе и упал, а эти двое меня подобрали. Возможно, ценой чьей-то жизни, кстати.       — Вы с мигалкой на вызов ехали, да? — насилу отрываюсь от его глаз, смотрю куда-то в шею, в ворот футболки. У него и уши проколоты… Серёжек нет, но видны дырочки. Посмотреть бы, какой он, когда надевает украшения…       — Ну… Нет, — снова улыбка, и у меня ёкает что-то в груди, в горле и в штанах — разом. — Если честно, спешили со всеми Новый год отпраздновать. Там пиццу заказали, хотели на горячую успеть.       Моё возмущение не так велико, чтобы заткнуть им уже вовсю раскрывшуюся влюблённость — ведь, как бы я ни вредничал и не прикидывался, это была именно она. С первого взгляда и всё такое. Нахохливаюсь просто для проформы:       — То есть, я чуть не погиб из-за пеперони какой-нибудь?       — Ваще-то четыре сыра, — невозмутимо лыбится Наруто. — За пеперони я б так не гнал.       Мы тихонько посмеиваемся. Наруто прижимается своим плечом к моему, и мне начинает казаться, что, при всех вводных, это чуть ли не лучший Новый год в моей жизни. Приятно всё-таки переживать такие романтические волнения, даже если за ними ничего не последует. Вот сейчас Наруто уйдёт отмечать праздник с коллегами, а я вот тут прилягу и усну, а как проснусь — будет уже следующий год и белый день, и всё, никакой тайны и магии. Жалко, но я переживу.       — Ну иди тогда, раз четыре сыра, — отклеиваюсь от тёплого даже через куртку плеча и киваю куда-то в сторону, мол, ступай.       Внутри палаты перекрытый буйный мужик начинает дурниной орать, трясёт койку; я корчусь, видимо, заметно — стрёмная мизансцена у моей зимней сказки.       — А пойдём со мной, — бросив на меня беглый взгляд, предлагает вдруг Наруто. — До машины? Лучше, чем тут одному сидеть.       И возразить я не успеваю: Наруто подскакивает на ноги легко, звонко ударив подошвами тяжёлых ботинок в бетонный пол. Снимает бушлат и набрасывает мне на плечи:       — Погнали.       — А куртка моя? — не хочу я свою куртку, если честно — его пахнет вкусно и тёплая-тёплая.       — Не отдадут тебе, — весело говорит он. — Не положено, ты больной.       — Ты меня крадёшь? — уточняю, просто интересно.       — Одалживаю, — Наруто берёт меня за руку.       Я исцелён. Сотряс? Забыл, будто его и не было.       Мы бежим к беленькой медицинской «газельке» под хлопьями снега, похожими на чипсы- такие они крупные. Наруто подсаживает меня на пассажирское, легко вталкивает в кабину; он спешит, в футболке холодно. Мне кажется, что его глаза светятся в этом нежном вихре пушистых снежинок.       — А что праздник твой? — спрашиваю я, едва он захлопывает за собой водительскую дверь.       Потирая руки, Наруто гогочет:       — Да в жопу праздник. Я поел — и ладно!       Он заводит машину:       — Сам-то чего? Тебя дома ждёт кто-то? Девчонка? — и снова смотрит уголком глаза, как бы не палится.       — Я один живу. Без девчонок.       — Ну, тогда, — Наруто резко сдаёт назад, выезжая с парковки. — Я сегодня твоя партия на вечер.       — А куда мы едем?       — На ёлку, — он смотрит в зеркало заднего вида, оголив сильную шею.       Радио, пошипев слегка, врубает самый невообразимый для наших неожиданных покатушек саундтрек: Ляпис Трубецкой заводит сиплую шарманку о том, что когда зимой холодною в крещенские морозы щебечет песню соловей и распускаются мимозы — это любовь. Мы мчим в центр города (правда что ли на ёлку?), и Наруто врубает мигалку, чтобы успеть к полуночи: на часах без пяти. Меня украл из больницы водила «скорой», который ездит как чёрт. И выглядит как ангел. И пахнет как — стараюсь незаметно понюхать наброшенную на плечи куртку — чистый тестостероновый секс. Мне так смешно и хорошо. А мог бы сейчас дома один сидеть. Может, спал бы даже уже…       — Слышь, Саске, — не отрывая взгляда от дороги, нервно улыбается мой шофёр. — Ты… Тебе идёт… Это всё.       — Ты сотряс имеешь ввиду? — пошутил что ли?       — Да нет, — он ведёт плечом. — Ты просто так выглядишь, я не знаю. Волосы твои и… Брови, типа. Ну, ты понял! Ты как Белоснежка!       — Блядь, кто?       Наруто резко тормозит, и я понимаю, что мы приехали. Через лобовое стекло видно гигантскую ёлку, украшенную сотнями ярко-голубых огоньков, так похожих на его нахальные красивущие глаза. Народу на площади — жопой ешь. Все смотрят наверх: мы вовремя, вот-вот пробьёт полночь, и, наверное, запустят фейерверки.       — Ты очень красивый, вот, что я хотел сказать, — тихо и сипло сообщает Наруто. — И я рад… рад, что сбил тебя. Вот.       Снаружи кричат: ОДИН!       — Я чуть не умер, — напоминаю я.       ДВА!       — Да не умер бы. Я легонько.       ТРИ!       — И мне потом в палату к перекрытому алко-маньяку ложиться.       ЧЕТЫРЕ!       — Не ложись. Никто тебя не хватится ещё дня два, потом отказную напишешь.       ПЯТЬ!       — А если у меня кровоизлияние в мозг?       ШЕСТЬ!       — У тебя лёгкое сотрясение и ушиб мягких тканей.       СЕМЬ!       — Но я терял сознание.       ВОСЕМЬ!       — Нежный больно.       ДЕВЯТЬ!       — Я нежный?! Это наезд? Ты меня чуть не на руках по лестнице нёс!       ДЕСЯТЬ!       — Потому что ты мне понравился.       ОДИННАДЦАТЬ!       — Что?       — Саске…       ДВЕНАДЦАТЬ!       Наруто смотрит на меня, а я на него. Под грохот фейерверков, перекрывающий набат моего спятившего сердца, он наклоняется чуть вперёд, ближе и ближе, пока его красивое горячее лицо, всё в цветных вспышках салюта, не оказывается вплотную к моему. Он шепчет так близко, жарко, что я скорее чувствую, чем слышу:       — Ты мне понравился. Я хочу тебя поцеловать. Сейчас. Можн?..       Я целую его сам. Изо всех сил впечатываюсь губами в его, до зубного клаца. Стараюсь запомнить всеми имеющимися во рту нервными окончаниями, какой он: сухие губы, мясистые, чуть обветренные. Гладкие зубы, один резец чуть сколот, верхний. Мокрый язык, тёплый, скользкий. Это — мне на Новый год.       — Рад, что сбил? — спрашиваю между поцелуями, чутка уже задыхаясь. — Маньячина.       — Рад, — беззастенчиво улыбается он. — Как бы я иначе тебя встретил? Это судьба, балбес.       Он нежно-нежно касается моей щеки кончиком носа:       — Но на будущее — дорогу переходить надо на зелёный. И по сторонам смотреть.       Не в силах выдержать этот душный базар, я снова тащу Наруто в поцелуй:       — Без сопливых гололёд.       Фейерверки грохочут шально и разноцветно над нашими дурными головами, и полная площадь народу смеётся, вопит и аплодирует — будто нам.       Я, наверное, тоже рад, что Наруто меня сшиб. Хорошо, что я был идиотом и разочек решил перейти улицу на красный сигнал светофора. Новогоднее чудо, так его перетак. Самое что ни на есть.