я — твой черновик.

«Я помнил снег и то, как он обжигал точечно кожу покрасневших щек. Твоих щек. Они алели, но казалось, что вовсе не из-за холода. Из-за слез, что кривыми линиями оставляли шрамы на твоем безупречном лице.

Блики уличного фонаря игрались с камнями в твоих кольцах. В твоих пушистых темных волосах запутались хлопья, а плюшевая, не по размеру куртка промокла, превращая тебя в безобразие.

Я слышал, как собственное сердце застучало в самом горле, словно оно вот-вот намеревалось выскочить наружу заместо слов, которые я так и не смог произнести.

Ты кричал и рыдал, теряясь в густом снеге. Твое пьяное и расслабленное тело изредка дергалось из-за рваных вдохов. Ты не переставал спрашивать меня. Спрашивать о том, почему же на душе так погано, почему жизнь так сложна и почему ты остался один в этой тьме.

Я не знал, что ответить тебе, Ян Чонин.

Как я мог спасти тебя, если не смог спасти себя самого?».

Тетрадный, изрешеченный узорами черной гелевой ручки лист слетел с парты. Сынмин провожал взглядом его неоднозначный полет, словно было в этом что-то значимое. Словно в этом был какой-то смысл. Голоса в аудитории превращались в белый шум, погружая в то самое состояние, в котором ты вынужден вести серьезный разговор один на один с собой. Однако в голове Сынмина было пусто. Ему нечего было себе сказать. У него не было вопросов к себе. Тех самых вопросов, что были плохо пропечатаны краской принтера на листе анкеты, которую он и его одногруппники были вынуждены заполнить в первый день семестра. Незамысловатость, фальшивое желание старосты коллектива сплотить то, что априори не может сосуществовать в одном помещении. Именно потому Ким Сынмин был единственным первокурсником, сдавшим пустой лист. Ему тяжело выражать мысли, не пропуская их через многоступенчатую фильтрацию. Каждое слово, написанное его рукой, предварительно проходило метод проб и ошибок на тетрадном листе. На черновике. Страх ошибиться. Страх сказать что-то не то, написать что-то глупое, что-то такое, о чем будешь жалеть до конца своих дней, с завидной периодичностью вспоминая бессонными ночами. Сынмин так долго варился в этом страхе, что для него все стало чересчур привычным. Лишь одна мысль — черновой тетради не окажется в сумке – была способна довести его до неосознанной задержки дыхания более чем на одну минуту. Ему нужен был черновик, та возможность, где прежде чем открыть себя миру, успеть придумать свою историю, выводя каждую букву каллиграфическим почерком. — Упало, — плечи рефлекторно дернулись в испуге, когда на стол грубо положили тетрадный лист, словно по весу он был не бумагой, а куском металла, что так не вовремя выпал из сумки посреди лекции. Сынмин никогда не смотрел в глаза людям. Ему казалось, что его глаза – все тот же черновик, и если кто-то в них посмотрит, то все узнает. Узнает то, чем он являлся на самом деле. Тем маленьким сгустком тьмы с сундуком переживаний. — Спасибо, — сухими губами, совсем бесшумно, будто произнеси он на тон выше, мир вокруг разорвется на тысячу бумажных клочков. Сынмин никогда не смотрел в глаза людям, но почему-то именно в эту секунду нарушил свое главное правило.

«У каждого правила обязаны быть исключения, любые погрешности. Не бывает истины без сомнений».

— Чего уставился? Сынмину не нравилось слово «уставиться». Оно было грубым, слишком отталкивающим и заведомо саботирующим. Сынмину нравился глагол «тонуть», потому что неважно при каких обстоятельствах, но погружаться во что-то всегда несло в себе чуть больше приятного, чем просто смотреть в пустоту. Просто «уставиться». В глазах напротив — бурлящая темнота. Кто-то наполнил небольшие котелки черной маслянистой жидкостью и довел до кипения. Именно так в понимании Сынмина выглядели глаза юноши напротив. Вся та густота избыточных, невыносимых, болезненных чувств жила и выливалась за пределы каемок. И тьмы было столь много, что она завораживала. Манила утонуть. — Ты какой-то странный, Ким Сынмин. Лекция по истории подходила к эпилогу. Последние ряды парт в зале заполнились спящими студентами и зеваками. Зрителями, до которых никому не было дела. И среди них, среди тех, кто пропускал самый скучный фильм на свете, столкнулись две тьмы в изощренном виде. Ян Чонин и Ким Сынмин. — Я вот всю лекцию смотрел аниме, а ты занимался невесть чем. Постоянно что-то пишешь в своей тетради, аж раздражает! Сынмину не было ясно, почему его одногруппник заговорил с ним. Почему поднял его лист, почему посчитал нужным высказать свое недовольство и продолжить стоять на месте, возвышаясь над ним, выжигая взглядом из гранитных текстур учебного заведения. Со стороны — дешевая завязка для первого диалога на страницах малобюджетной манги. На деле — немой крик о помощи, еще непрошедший фильтрацию в сознании Сынмина и не до конца осознавшийся в голове Чонина. — Чего ты боишься? Руки Сынмина не дрогнули, когда вопрос сорвался с его уст. Его мозг не потребовал машинально схватиться за ручку и предварительно обработать брошенное на листе. Не спросил, а выстрелил, не боясь ошибиться. Не боясь лишний раз замарать бумагу. Здесь и сейчас потрепанная тетрадь с погнувшимися скрепками степлера обрела физическую форму. — Я не знаю. Ушей коснулись звуки окончания лекции, а ступни ощутили вибрацию шустро подскочивших со своих мест студентов. Жизнь закипела, пуская рутину по кругу. По тому кругу, посреди которого стояли Ким Сынмин и Ян Чонин. Они не вписывались в ровную линию, ведь один не умел рисовать ровные линии, а второй презирал цикличность и рамки.

«Я не знаю».

***

Они больше не пересекались. Сынмин сливался со студентами в аудиториях с потоковыми лекциями, а Чонин изредка появлялся на узконаправленных занятиях, всегда садясь поближе к столу преподавателя, чтобы всем видом демонстрировать свое безразличие к важному предмету. По крайней мере, так казалось Сынмину, который в себе неожиданно после того дня отыскал страсть — поговорить еще раз. Его монохромная жизнь вполне вписывалась в рамки тех людей, которые играли массовку в сюжете каждого человека с комплексом главного героя. Ему незачем было погружать себя в то, что заставляло бы и без того облепленное темной слизью сердце биться сильнее. Но он погрузился. Он «утонул». Утонул в том коротком диалоге и захлебнулся буквами, которые после не был в силах оставить на страницах черновика. Желание. Желание коснуться того, что преследовало его всю жизнь. Наивная идеализация и отравляющая все естество романтизация — они вдвоем зажали между собой бедного Ким Сынмина, запрещали ему есть три раза в день и ответственно принимать душ утром и вечером. Содержание черновика неожиданном стало скудным. Сынмин что-то чувствовал, а что — не понимал. Ему нравилось то, как Чонин любил всем сердцем и душой французский. Нравилось то, как в глазах его появлялись блики, когда он, неловко топчась на месте перед всей группой, картаво читал стихотворения, изредка запинаясь, но поистине наслаждаясь процессом. У него амплуа бездарного студента, за которым охотился деканат. Образ мальчика-бунтаря, которому бесполезно угрожать отчислением. Но Сынмин не видел в этом поведении чего-то очевидно вульгарного, не видел желания привлечь к себе внимание и показаться крутым и независимым. Сынмин видел ту слизь, ту темноту и те узоры, которые в психологии обозвали защитной реакцией. Чонин всегда защищался и лишь на уроках французского становился более расслабленным. Становился мальчиком, который надеялся отыскать свой свет в темноте. Тьма зародилась в них по факту рождения. Она не была приобретенной, подобно тяжелым неизлечимым заболеваниям. Сынмин верил в души и в то, что люди перерождаются уже с пороками прошлых жизней. Однако их души первородные. Белые жемчужины с черными пятнами, что по ходу жизни обрели эбонитовый цвет. И в этом была их красота. Отличие от всех остальных. Особенность, встречающаяся раз на сотню тысяч людей. Им посчастливилось столкнуться и потеряться в глазах друг друга, испугаться того чувства, что прозвали безусловным доверием. Они люди с эбонитом под сердцем. — Если ты опять не просидел всю пару в своих уродских художествах, то нам задали к следующему занятию подготовить чтение пьесы по ролям. И так как ни одна живая душа в этом помещении не захочет иметь дело со мной и с моим кривым произношением, я дарую тебе честь провести со мной время и помочь мне выступить через неделю без позора. Сердце забилось неожиданно быстро и больно. Сынмин вновь смотрел в эти глаза, чувствуя внутри себя необузданную смелость. В них была сила. В Чонине была сила, с которой он не мог совладать, которую он не мог удержать в себе. — Приятно слышать, что ты сам признал свое произношение уродским, — раз. — И не упустил возможность принизить себя, заговорив о том, что ты тут никому не нужен, — два. — Не забыв завершить монолог страхом опозориться. Три. Черновик. Ян Чонин — его черновик. Чужой рот принял форму гласной, а беспокойная жидкость во взгляде начала пузыриться. Чонин комично пародировал рыбку, упираясь ладонью в угол парты, спешно понимая — останется красный след. — Я свободен каждый день после девяти вечера. После лекций я обычно захожу в продуктовый за йогуртом, а затем прихожу домой, принимаю душ и сажусь за конспекты. Выходные предпочитаю проводить в одиночестве, социальная батарейка у меня слабая, а зарядки нет. — Мне совсем не интересно то, каким мылом ты моешь свою задницу после пар и что ты одноразовая батарейка для односложных диалогов, Ким Сынмин. Все, что мне от тебя нужно, это твоя помощь в чтении и сотрудничество, не более! — речь Чонина быстрая и неразборчивая, он заговорил тихо, будто боясь повысить голос. — Я не упоминал мыло, но ты приукрасил, а значит, тебе интересно. — А ты, я смотрю, не пропускаешь дополнительные кружки смешных и нелепых по субботам, раз так шутишь, — Чонин не унимался. Он чувствовал себя парадоксально странно. Сынмин странный, ужасно странный и непонятный, но было в нем что-то, что так громко отзывалось внутри Чонина. — Дай номер, я пришлю адрес, и завтра встретимся у меня дома. Чай предлагать не буду, печенье тоже, мучное не люблю. — С чего ты взял, что я дам тебе свой номер и завтра приеду к тебе? — Потому что иначе ты бы не подошел ко мне с просьбой помочь или я ошибаюсь? — Я не знаю! У Сынмина сжалось все внутри от такой простой фразы. Во второй раз она звучала из уст Чонина не как что-то обыденное, а как что-то громкое и отчаянное. Звучала как ответ на все вопросы, которые Сынмин бы мог только придумать, лишь бы задать веселья ради. — Я не знаю, — повторил неосознанно, чувствуя сухость на своих губах. И вновь белый шум университета. Цикличность, в которую Ян Чонин так явно не вписывался.

«Я не знаю».

***

Сынмин почувствовал это первым. Эту тяжесть в груди, словно его душу напичкали той болью, которую он так кропотливо хоронил в своем черновике. Почувствовал то, как, оказывается, легко проговаривать свои мысли вслух рядом с человеком, который под тихое напевание неизвестной песни спрягал глаголы. Это оказалось так просто. Так просто не держать трясущимися руками тетрадь, прижимая её к груди. Так просто бормотать нелепости и слышать тихие попытки подавить смешки. Так просто. Это было эйфорией. Ранее непокоримым чувством, которым Сынмин лакомился каждый день, нескрываемо радуясь тому, что в каждом из этих студенческих будней Чонин был рядом. Приклеился изрисованным листом, укалывал обидными фразами и делал вид, что неинтересно, хотя продолжал начинать диалог первым. Наверное, так ощущалось зарождение дружбы. Чонин с непосильным трудом поправил свое произношение, исправил посещаемость и не заметил, как тяжелое начало первого семестра перетекло в конец второго, что обещал быть загруженным экзаменами и новогодней суетой. Не заметил, как все друзья извне, из того мира, который отторгал сущность эбонитовой души, стали плохо сшитыми между собой картонками, будто отвратительная детская поделка. Не заметил, как больно начала осязаться пустота, когда рядом не было никого, кроме белых стен комнаты общежития. У никого было имя. Дурацкое, но когда губами озвучивалось, так тут же оборачивалось смущенной улыбкой. Чонину было страшно. Было страшно играть в игру без правил и границ, в игру, суть которой не объяснялась на старте. Полгода общения обернулись нестерпимой болью в груди, когда шутливо-оскорбительные диалоги начали обретать искренность. Больно стало в тот момент, когда Сынмин, перестав изрыгать из себя шутки из комедийного клуба, вдруг задал самый обычный вопрос, перманентно въевшийся в кожу Чонина — ведь он черновик. — У тебя есть семья? Семья была у всех. Неважно, были ли то родители с братьями и сестрами, были ли то бабушки и дедушки и прочие родственники по всем ветвям пышного дерева. Общество привыкло к естественному — повстречать человека без понятия «семья» практически невозможно. Не существует ребенка без родителей, ведь он явился на свет не своим путем. Чонин явился на свет своим путем. Тем самым, которым их с Сынмином души очутились под ребрами. За простым вопросом следовали и другие. Расспросы о школьной жизни, о первых влюбленностях, первых драках и ссорах с ровесниками. Те скучные истории, которые рассказывают люди при первых встречах, лишь бы заполнить хоть чем-то неловкую тишину. Для Чонина все простое — самое сложное. Он слишком хрупок для того, чтобы без трясущихся рук рассказывать о своем прошлом. Ему не нравилось, что Сынмину стало интересно. Не нравилось, что он полез чуть глубже, чем было дозволено. Однако вместо того, чтобы поджав хвост ускользнуть из жизни парня, который стал неотъемлемой частью любого дня, Чонин напал в ответ. — Ты обычно пишешь все в тетрадь, прежде чем произнести вслух или написать на чистовике, но почему, когда я рядом, ты этого не делаешь? Слово — это оружие. Сынмин не умел им пользоваться. Ему в одночасье вручили в руки острый серебряный нож, которым он не орудовал от слова совсем. Боязно ранить, боязно оставить шрамы. Порою казалось, что однажды лезвие окажется внутри него самого. Густые глаза смотрели в душу, приставляли острие к межреберью. — Я не знаю. Долгий зрительный контакт привел к неозвученной ссоре. Чем дольше Сынмин утопал, тем больше понимал — он знал ответ, но слишком сильно боялся произнести его вслух. И с той скоростью, с которой он приближался ко дну котла, чувствовал, как все пережитое обжигало его тело, добираясь до самых костей. Установка сознания: Ян Чонин — его черновик. А потому кровать провокационно скрипнула, матрас прогнулся, и носы столкнулись. Сынмин замер, не понимая, почему вместо нелепой попытки отвертеться от вопроса предпочел схватить Чонина за руку, впервые касаясь с ним кожей к коже. Выражения их лиц нечитаемые. Ни один мускул не дрогнул у обоих, разве что губы Чонина предательски издали испуганный вздох. Ни на сантиметр ближе, но и не хотелось, чтобы на несколько подальше. Кровь стыла, а сердце не прекращало активную работу. В глазах Чонина — интерес с толикой желания, в глазах Сынмина — страх самого себя. — Ты болен, — услышав заключение, Сынмин отпрянул, вжимаясь в стену и отводя взгляд в сторону. Треснувшие и кровоточившие губы уперлись в сжатую в кулак ладонь, а ноги поджались к груди. Чувствовал себя обнаженным, одураченным. — Но я не лекарство, Ким Сынмин. «Ты — мой черновик», – пронеслось большими красными мерцающими буквами. И стало тошно, противно от самого себя. Его душа действительно черная, пропитанная пороками, жертвой которых он стал в раннем детстве. Сынмин был уверен — Чонин такой же, но не понимал, почему сумма их, казалось бы, одинаковых уравнений, не сходилась с правильным ответом. — Мне совсем не нравится то, что мы обсудили с тобой все аниме на свете, но не обсудили то, что давит на нас сильнее всего. — Не говори так серьезно, Чонин. — А может быть, я хочу говорить серьезно? Может быть, я просто устал молчать и держать это в себе? Ты же здесь, рядом со мной, у меня, в моей чертовой комнате, плакаты в которой ты вешал на свой убогий двухсторонний скотч! Почему ты рядом со мной? Я думал, что ты понимаешь меня и однажды мы все обсудим. Что ты потянулся ко мне не просто потому, что тебе нравится ковыряться у меня в волосах под видом поиска каких-то гребаных бумажек и листьев, — Чонин слышал, как голос его стал хриплым и громким. Не заметил, как переместился с кровати на пол, увеличивая дистанцию, будто боялся, что все то, что привело к треску эбонитовой души, уничтожит Сынмина. — Зачем это все было, если ты не готов к моей боли? Если ты не можешь поделиться своей? Сынмин сжался до крошечных размеров, хватая подушку с постели и пряча в ней свое лицо. — Почему? — Чонин чувствовал, как жидкость, что так шумно бурлила в его глазах, полилась наружу. — Почему ты думаешь, что меня можно пачкать словами, не задумываясь о последствиях? И почему ты никогда не заканчиваешь предложения? Словно я твой уродский черновик! — Чонин. — Я устал, Сынмин. Я в себе держу так много, что однажды скоро лопну. Мне тяжело довериться людям, мне тяжело открыть им свою душу, но ты сделал все для того, чтобы я тебе поверил. Молча, без пререканий допустил мысль, что могу пустить тебя к себе! — голос Чонина был близок к крику. — Ты же сразу догадался, что мы похожи, но я это сгусток эмоций, а ты это кладбище, на котором все эти чувства гниют и из них ничего не растет. Так почему мне так больно, а ты хнычешь в подушку? Сынмин слышал треск. Треск страниц своего черновика. Листы посыпались и смешались с грязным снегом. Они особо и не разговаривали. Сынмин был свято уверен в том, что им и не нужно было. Безмолвное понимание друг друга, игра на поражение. Все так завораживающе, как полет того чернового листа, который Чонин поднял в тот день. Это было эйфорией, окончившейся крахом. Сынмин полон тьмы, а Чонин переполнен. — Я в полном дерьме всю свою сознательную жизнь, и я никому об этом никогда не рассказывал, потому что не хотел показаться ничтожным. Мне легче вскрыть себе глотку, чем позволить кому-то увидеть мои слабости, но знаешь… — Чонин подошел ближе, его грудь тяжело вздымалась. Он выхватил подушку из крепкой хватки Сынмина, чтобы наконец-то поймать его взгляд на себе. Такой же красный, такой же жалко заплаканный. — Знаешь, мне так иногда хочется, чтобы кто-то увидел эти чертовы слабости. Я хочу быть сильным, но невозможно быть сильным, когда в руках тяжелее тетради ничего не держал. И если ты видел во мне то, что есть и в тебе, но находил это привлекательным, таким, что не требовало бы решений, то катись к черту. Я, в отличие от тебя, не играю с чувствами, не даю надежд и не жду, что кто-то меня излечит. Чтобы излечиться, недостаточно одних таблеток, чтобы быть прочитанным, недостаточно писать в стол. — Пожалуйста, прекрати, — сипло. — Почему ты вообще мне об этом говоришь? — Я не знаю! — закричал Чонин, сжимая руки в кулаки и опуская голову. И в этот раз оно звучало настоящим. То самое «я не знаю» наконец-то обрело свой смысл в правильном контексте.

«Я не знаю».

***

Лишь спустя месяц тишины в голове и снаружи Сынмин понял, что с момента искренности Чонина он не проронил ни слова. Голосовые связки заледенели, говорить хоть что-либо было сравнимо пытке. Сынмин не видел его и не слышал, а вместе с тем осознавал — его душа исчезла, заместо нее появилась огромная дыра, из которой что-то прорастало. Весь этот год им двигало эгоистичное чувство — подкреплять ничтожество внутри себя вторым человеком. Не стремиться к тому, чтобы избавиться от тьмы, а делать все, чтобы она оставалась на месте. Сынмин был уверен, что его это устраивало. Был уверен в этом до тех пор, пока не расплакался на чужой постели, понимая, что мир, который он себе описывал в черновике, оказался слишком хрупким. Листы пропитались слезами. Что было явным — Чонин сам себе противоречил, но хотя бы озвучивал это в сорванном крике. Сынмин противоречия утаивал в себе, даже не пытаясь разобраться в том, где была правда, а где была ложь. Должно было быть решение. Сумма должна была сойтись, а тетрадь была обязана улететь в открытое настежь окно аудитории. И листья, подобно крыльям воронов, такие же черные и уродливые, столкнулись с потоками ветра, улетучиваясь из квартиры Сынмина в ночное измерение. Чтобы что-то заполучить, нужно что-то потерять. «Я хочу быть сильным, но невозможно быть сильным, когда в руках тяжелее тетради ничего не держал». Грубые ботинки Сынмина врезались в плотный снег. Он знал, где найти Чонина. Знал, что, возможно, сегодня не самая подходящая ночь для их встречи. Знал, но продолжал бежать, пока мысль в его голове была ясной и настоящей, неприкрытой фальшивостью и страхами. День рождения их одногруппника шумно праздновался в небольшом баре недалеко от общежитий университета. Сынмин получил приглашение, но молча от него отказался, смеясь над тем, что общество посчитало его достаточно социальным для такого времяпровождения. Возможно, ошибся. Возможно, в который раз. Чонин при схожести с Сынмином в своем душевном составляющем по-прежнему отличался в желании быть замеченным и услышанным, пусть и с маской уверенности в себе и своих действиях. Это и привело его к тому, что после душераздирающей ссоры с человеком, которому, как он думал, мог доверять, он оказался в окружении знакомых. Боли от количества выпитого спиртного меньше не становилось. Чонин утратил что-то важное. "Важное" с именем Ким Сынмин. Когда сидеть в душном помещении оказалось невмоготу, когда боли и тьмы стало слишком много, тогда-то и пришла мысль понадеяться на морозный воздух снаружи. Перед глазами все кружилось в рамках разумного. Чонин стоял у фонарного столба, спрятав руки в карманах плюшевой куртки. Болело и ныло все. От высказанных месяцем ранее слов не стало легче. Чонин не получил то, что хотел, и злился, что по-прежнему мечтал получить желаемое. Тягучая тяжелая мысль за мыслью, и задница почувствовала холодный и мокрый сугроб. Чонин не был одарен тьмой, он был несчастен. Душа его в первозданном виде — его наказание. То бремя, которое обязано было тяжелым грузом давить на плечи. — Чонин, — Сынмин дышал тяжело, а щеки его пылали из-за пробежки. Мальчик, которого он видел перед собой, без предохранителей источал ту боль, которую так долго прятал внутри себя. Ожидал приветствия, ожидал молчания, но никак не ощущения крепкой хватки на воротнике своей куртки. Чонин набросился на него, хорошенько встряхивая, будто Сынмин стал плюшевой игрушкой для битья. — Почему? — в грудь ударили. Лоб Чонина через слои одежды пытался добраться до того, что было внутри Сынмина. В этот раз не душа. В этот раз в самое сердце, что с самого первого дня правильными импульсами билось внутри. Оно не лгало и не привязывало все случающееся к метафорам с душами и черновиками. — Почему ты не можешь спасти меня, когда у тебя для этого есть все? Почему ты ищешь во мне спасение, когда я сам нуждаюсь в помощи? Я не сильный человек и никогда им не стану, а ты слабее меня десятикратно, так какого черта я все еще хочу, чтобы ты был рядом со мной? Сынмин прибежал сюда с желанием все рассказать, но столкнулся с чужим распадом на части. — Я так устал учиться, устал пытаться найти настоящих друзей, устал от родителей и от всего на свете. Я хочу покоя, хочу, чтобы в голове было тихо, а не громко, — пальцы Чонина впились в подрагивающие предплечья Сынмина. — Почему из всех людей, которых я встречал, я так сильно хочу найти силу именно в тебе? Губы поджались в тонкую полоску. От Сынмина отдернулись, как от огня. Неуклюжие ноги Чонина спутались, и он упал в снег, закрывая лицо ладонями. — Чонин... — Я влюблен в тебя. Ужасно, ужасно, очень ужасно влюблен в тебя, и я ненавижу тебя за это. Влюблен в твою манеру грызть кончик ручки, в твои тупые шутки, в то, как ты спишь с открытым ртом и как ты ходишь вприпрыжку. Я не выбирал влюбляться в тебя! То, что я испытываю к тебе такие чувства, это твоя ответственность, так возьми же её на себя, — он кричал, в который раз кричал, пытаясь с каждым криком избавиться от груза. Сынмин дрожал от холода, дрожал от переизбытка испытываемого в моменте. Столько слов крутилось в его голове, столько ступеней фильтрации они проходили, чтобы развеяться из-за очередной громкой речи Ян Чонина. В мгновение, когда Чонин успокоился лишь на время и принял сидячее положение, Сынмин понял всю суть его восприятия человека напротив. Ян Чонин никогда не был черновиком. Он не стал заменой бумаги, он стал тем, кому Сынмин может довериться, не шрамируя ручкой. — Ты мой чистовик, — Сынмин сказал это удивительно громко и легко. Та дыра, образовавшаяся внутри, начала зарастать. Из стеблей новорожденных цветков формировалось что-то новое, неиспорченное, невинное. Колени промокли из-за снега, Сынмин схватил лицо Чонина, заставляя его поднять голову. В зареванных глазах не плескалась тьма. Её там не осталось, она вся вышла наружу, даруя Чонину наполнить себя чем-то новым. — Ты никогда не был моим черновиком. Всегда было наоборот, и именно поэтому все пошло наперекосяк. Я никогда не хотел вырывать из тебя листы и начинать все заново, я продолжал бесконечно, раз за разом вписывать новые мысли, которые ранили тебя, но они хотя бы были настоящими. Они, возможно, впервые в жизни были настоящими. — Я ничего не понимаю, — щеки Чонина были надутыми, его вид был уставшим. От выпитого спиртного не осталось и следа. Он был истощен и слегка напуган. — Ты конченый кретин со своими убогими метафорами, как же я тебя ненавижу. — Ты пять минут назад сказал о том, что влюблен в меня. — Ненависть любви не мешает. — Я тоже влюблен, иначе я бы не был здесь, — без предварительного просмотра. Сынмин ляпнул это так легко, словно до этого не искал эту мысль ночами и днями. Белый шум перестал быть белым, он обернулся снегопадом. Все то, что так назойливо отторгалось сознанием Сынмина на протяжении всей его жизни, наконец-то естественно вписалось в общую картину, лишая всяких страхов. У него в руках – его крохотный черновик. Человек, ради которого ему пришлось избавиться от тетради. Перешагнуть через себя. Их чувства — сгустки. Они живое олицетворение тех конфликтов, которые окружающие проживали глубоко внутри себя и так легко избавлялись от них. Концентрация жгучего человеческого яда — недосказанность вкупе с тревогой. Сынмин хотел от этого избавиться, полюбить Чонина, позволить Чонину полюбить его. И сжимая его крепко в своих объятиях, наконец-то чувствуя себя реальным в общепринятых рамках, ему стало легче.

«Я помнил снег и то, как он обжигал точечно кожу покрасневших щек. Твоих щек. Они алели, но казалось, что вовсе не из-за холода. Из-за слез, что кривыми линиями оставляли шрамы на твоем безупречном лице.

Блики уличного фонаря игрались с камнями в твоих кольцах. В твоих пушистых темных волосах запутались хлопья, а плюшевая, не по размеру куртка промокла, превращая тебя в безобразие.

Я слышал, как собственное сердце застучало в самом горле, словно оно вот-вот намеревалось выскочить наружу заместо слов, которые я так и не смог произнести.

Ты кричал и рыдал, теряясь в густом снеге. Твое пьяное и расслабленное тело изредка дергалось из-за рванных вдохов. Ты не переставал спрашивать меня. Спрашивать о том, почему же на душе так погано, почему жизнь так сложна и почему ты остался один в этой тьме.

Я не знал, что ответить тебе, Ян Чонин.

Как я мог спасти тебя, если не смог спасти себя самого?».

Сынмин произнес нужные слова. Сынмин знал, что ответить Чонину. Сынмин спас Чонина, сам того не понимая, что все же смог спасти самого себя.