Певчая птичка клетки не терпит

Словно и не прошли эти годы, он все еще прекрасно помнил каждую деталь. Закрыв глаза и хорошенько прищурившись, он будто чувствовал, как кожа снова трескается от сухости и солнечных ожогов, как плечи снова ноют от тяжести бронежилета, как зудят глаза от песка, который, казалось, уже никогда не вымоется из-под век. Это были безумные месяцы жизни, изменившие многое. Склон на окраине леса давно стал излюбленным местом Утахиме Иори. А вот мне здешняя пустота и отрешенность никогда не нравились; тишина и вовсе пугала. Наверное, я просто привык постоянно слышать долетающие издалека звуки взрывов, но этот склон словно существовал в отдельном измерении: затихали все звуки, будто человеческий мир вместе со всеми живыми существами отдалялся от этого места. — Лето… адская погодка. – Я упал рядом с ней на землю и устало потянулся. – Весь день мечтал снять этот дурацкий бронежилет. — Мгм. — А ты бы бросала курить тут в одиночестве. Тоскливо выглядишь со стороны. — Отвянь, Первый. – Устало бросила Утахиме и затушила сигарету. – Раздражаешь. Первый… именно так меня называли большую часть жизни. Нет, имя у меня, конечно, было, но в те времена руководство намеренно запретило его использовать, ведь оно «придавало мне человечности», что было весьма не к месту в реалиях эксперимента. Да и, кроме того, азиатское происхождение делало для них правильное произношение имени просто невозможным, так что в какой-то мере я был даже счастлив, что меня просто звали Первым. — Тебя все раздражают. — Хотя Утахиме была та еще грубиянка, она это не со зла, а скорее от переизбытка чувств, которые она была не в состоянии выразить — во всяком случае, я на это надеялся. — Ты в особенности. — Значит, я занимаю почетное место в твоем сердце? — Уровень моей любви к тебе вот-вот достигнет дна Марианской впадины. Она поднялась с травы и принялась разминать затекшие мышцы, а я продолжил всматриваться в небо. Вечерело, нежно-голубой цвет над головами сменился на глубокий синий, звезды начинали разгораться, но пока в полную силу не светили, только рисуя набросок будущей ночи. Я задумался о небесах, задумался о жизни. Моему еще юному мозгу было очень свойственно романтизировать все подряд, потому я сказал: — Думаю, Уилли наблюдает. Смотрит на нас сверху и смеется. — Я тебе не говорила, — Утахиме обернулась, теперь я смог разглядеть ее лицо. Она старалась улыбаться, но губы ее лишь кривились, улыбка никак не выходила веселой. — Вам двоим не хватает серьезности! Он никогда не бывает серьезным, а ты ему только потакаешь. Господи, а как ты пялишься на него иногда, имей же совесть! Наверное, стоило ее поправить, сказать, что правильнее было бы говорить о Уильяме в прошедшем времени, но в то же время я мог ее понять: произносить «был» рядом с его именем казалось каким-то неправильным, ненатуральным.

***

Сатору проснулся рано утром от грохота. Спросонья ему даже стало казаться, что конец света все же наступил и начался какой-то невообразимый катаклизм, но нет, оказалось, что все куда хуже… Все началось со звуков падения со ступенек и шума на лестничной клетке. Не особо желая проверять, что же там стряслось, Сатору лишь поморщился сквозь сон. Однако за тем последовало долгое копошение у двери и щелчки: кто-то явно пытался открыть замок и пробраться в квартиру. Он перекатился на другой бок, лицом ко входу, но, не рассчитав ширины дивана, с грохотом свалился на пол. Звуки за дверью прекратились — злоумышленник замер, прислушиваясь, но тишина продлилась недолго: в дверь с силой забарабанили. — Хэй, открывай там, раз не спишь! Знакомый голос — кричала Утахиме. Что она здесь делает? Ей удалось пораньше вернуться со своей командировки...? Или же какие-то обстоятельства вынудили ее приехать на полгода раньше. В любом случае, теперь она ломилась в дверь с такой силой, что и без того разболтанные петли вот-вот были готовы разлететься вдребезги. — Обычно о своем возвращении заранее предупреждают, — Сатору попытался прокричать это достаточно громко, чтобы она услышала, но голосовые связки с утра отказывались подчиняться. Он поспешил все же открыть дверь, пока Утахиме окончательно не снесла ее на своем пути, и, толком не успев разглядеть самой девушки, неожиданно оказался в крепких объятиях. — Ты меня сейчас раздавишь… — Это будет твоей виной: нужно следить за формой лучше. В конце концов она отстранилась и, словно мать давно не видевшая своего сына, стала оценивающего осматривать его со всех сторон, причем ворчливо повторяя, что он совсем исхудал без нее. Хотя, стоит признать, что и Сатору разглядывал ее не без интереса, настороженно подмечая детали: обычно Утахиме одевалась старательно и со стилем, ей было важно, чтобы вещи хорошо сочетались друг с другом, но в этот раз она словно напялила на себя первое, за что схватилась; вещей она привезла немного — всего один чемодан, хотя уезжала с двумя. Все говорило — нет, кричало — лишь об одном: собиралась она в спешке, а, значит, что-то случилось, и приехать ее вынудили обстоятельства. — Мы не можем стоять здесь вечно, может, зайдешь в конце концов? — все же предложил Сатору в надеждах сохранить хоть какую-то часть своего тела без синяков, которые непременно появлялись после дружеских похлопываний и объятий Утахиме. — Я просто оттягиваю момент твоей смерти. — Моей смерти? — Да, ведь я боюсь и представить, во что ты превратил нашу квартирку пока меня не было. Сатору нервно сглотнул: в памяти тут же всплыли все неубранные носки, забытые в раковине кружки и, что самое ужасное, кухня… — Как думаешь, у меня есть шанс быстро успеть все убрать? — Судя по твоему лицу, шансов нет. «Шансов нет» — оставалось смириться. Наигранно вздохнув, Сатору подхватил чемодан Утахиме и, пропуская ее вперед, последовал за ней, захлопнув дверь. — Ну как бы сказать… — Утахиме медленно обошла зал, — пыль-то мы вытрем, но вот что со стеной? В комнате только одна стена не была заставлена шкафами и книжными полками, но вся ее поверхность была покрыта равномерным слоем приклеенных к ней газетных вырезок, распечатанных фотографий и просто записок. Многие бумажки местами были черканы красным маркером, а иногда заметки выходили за поля распечаток, и продолжались уже на обоях. Кстати говоря, кое-где обои и вовсе отсутствовали, а их останки лежали вдоль плинтуса оборванными лоскутами вперемешку со старыми конвертами. — Это помогает думать, — прокомментировал Сатору и усмехнулся. — Мы оба прекрасно знаем, что у тебя это все прекрасно может поместиться в голове, совсем не обязательно выписывать все, что придет тебе на ум, на этой стене. Боже, — она присмотрелась к одной из записей, — это что, список продуктов? — Это относилось к делу. — Уж надеюсь. — Успокоившись, она продолжила обходить квартиру, словно ищейка высматривая детали одинокой саторовской жизни. Утахиме, отнюдь, простой девушкой не была, хотя прекрасно себя выдавала за таковую. Глаз ее был наметан, а мозг с критической точки зрения все оценивал. Сердилась она отнюдь не на беспорядок и пыль, а на разгульный образ жизни, который вел сосед в ее отсутствие. И стоит отметить, что некоторые свои секреты Сатору пожелал бы сохранить в тайне, ведь иначе это грозило бы ему чуть ли не ограничением свободы передвижения, что вмиг бы лишило его возможности спокойно проводить расследования. Предупреди Утахиме о своем приезде, у него было бы время убрать все улики, но так как сожительница нагрянула совершенно неожиданно, по хаосу в зале всю жизнь Сатору можно было прочитать как открытую книгу. Удивляло лишь то, что Утахиме все еще не закатила скандал, но она, вероятно, просто дожидалась улик более очевидных, чтобы не изнурять себя объяснением своей цепочки мыслей. Медленной походкой обходя по кругу квартиру, она напоминала змею, которая притаилась и ждет удобного момента для нападения. Сатору готов был поклясться, что сейчас она думает, как бы подольше растянуть интригу, чтобы он понервничал. Не выдержав, он усмехнулся. — Радуешься, да? — она точно знала заранее, что найдет, но, открывая дверь на кухню, все же изобразила удивление. Ни одной свободной поверхности в этой комнате не было: все было занято колбами, штативами и немыслимыми агрегатами, в которых бурлили жидкости и конденсировались белые кристалы. Но хуже всего выглядела раковина: гора немытой химической посуды давно возвысилась над краями, столешницу вокруг проело кислотами и щелочами, а запах стоял такой, что подходить было страшно. — Годжо Сатору, — по слогам проговорила Утахиме, — в твоих интересах сейчас убегать со всех ног. — Я уже давно потерял ту форму, в которой мог тебя обогна-а, — он бросился из квартиры, так и не договорив, уж слишком угрожающе надвигалась Утахиме. — Тебе здесь не лаборатория! — кричала она из-за спины. — Менделеев ты гребаный! Я тебя закопаю! Закручу в рулон из бумажек и закопаю нахрен! Выбежав на улицу, Сатору успел пробежать всего пару подъездов, и Утахиме нагнала его. Будь он серьезен, то, наверное, смог бы уйти от такого преследования, но смех так сдавил живот, что он просто не смог дальше бежать. Он согнулся пополам и звонко захохотал, улыбнулась и Утахиме, но тут же одернула себя и снова стала грозной. — Я серьезно. Тебе придется сдать анализ. — Ой, да что ты как мама меня опекаешь. — Если бы я была твоей матерью, ты бы уже второй год лечился. Наркоман ты хренов. — Она забавно подняла большой палец, как бы предостерегая. — И что мне, воздать славу небесам за то, что ты только моя соседка? — Как вариант. Отвлекшись от бессмысленной перебранки, Сатору осмотрелся: город понемногу начинал оживать. Утро еще совсем раннее, но из-за активного движения и пробок в центре города, офисные работники уже вовсю покидали свои дома и отправлялись в самое сердце делового города — район бизнес-центров и стеклянных высоток. — Ты голодная? — Даже не представляешь насколько. — Тогда, полагаю, время навестить миссис Уайт. *** Чем еще, кроме необычной компании, славилась небольшая кофейня, так это завтраками. Слава эта, конечно, была совсем небольшой и за пределы Йорк-стрит не выбиралась, но местные, чей график позволял приходить сюда утром, любили провести полчаса в кофейне, поедая горячую яичницу и слушая утренние новости. Утахиме поедала свой завтрак с невероятной скоростью, запихивая новые куски бекона за щеки, толком еще не прожевав предыдущие. Как-то даже жалко было смотреть на такую расправу, потому Сатору нашел себя в скучном «чтении» других посетителей. Сначала его внимание зацепилось за пару супругов, мирно болтающих за соседним столиком — скука смертная — затем за девушку в спортивном костюме, явно спорящую с самой собой о дополнительной ложке сахара в кофе — тоже скука. Ну что за день? Сколько бы не пытался Сатору отвлечься, как бы не старался занять свой мозг сторонними мыслями, взгляд его невольно возвращался к барной стойке у окна, где он всего пару дней назад встретил странного журналиста. Но долго это не продолжалось: Утахиме лихо подчистила тарелку с едой и уже довольная развалилась на стуле. — Ты точно не хочешь есть? — она вдруг вспомнила, что Сатору тоже не завтракал. — Точно, но вот за еще одним кофе я с радостью схожу. — Сколько ты сегодня спал? Хреново выглядишь. Три часа. Три часа удалось поспать Сатору, а все остальное время он ворочался на неудобном диване, будто пытаясь увернуться от плохих мыслей, но едва ли это помогало: назойливый голос в голове все громче и громче повторял бесчисленные метафоры про птиц и про клетки, про свободу и справедливость. — Могу я тебе рассказать кое-что? — серьезно спросил Годжо. — Как другу или как сотруднику Службы Безопасности? Этот вопрос был своеобразным ритуалом. Каждый раз она задавала его, когда Годжо хотел поговорить, и его ответ всегда определял курс разговора: будет это беседа по душам и дружеские советы, или же ему придется иметь дело с почти равным ему интеллектом. Однако в этот раз, задавая вопрос, голос Утахиме дрогнул, словно она уже знала, о чем будет идти речь. Может, предчувствовала? — Как другу. Она едва заметно поджала губы — это не ускользнуло от взгляда Сатору, и он насторожился. Утахиме что-то умалчивала, с самого приезда ее гложут какие-то сомнения, но пока она молчала, а Сатору не спрашивал, только притаился и ждал. — Хорошо, — сказала она скорее для себя, снимая последнее напряжение и расслабляясь. Так она подтверждала, что теперь она ему только друг, и все, что будет сказано сейчас, не повлияет на профессиональную часть их жизней. — Пару дней назад я встретил одного человека, журналиста, прямо здесь в кофейне. Мы разговорились. И недавно тоже встречались… — Он тебе нравится? — Она странно поспешила с вопросом, но Сатору лишь вскинул брови и промолчал. — Он интересный. Хотя… Бо-о-же, я никогда не отделаюсь от позора. Вчера мы виделись в баре, нужно было поговорить. Но я просто застыл! Ни пошевелиться, ни вздохнуть. У меня руки так с четырнадцати лет не дрожали. — Значит, сильно нравится. — Дело не в этом… просто у нас расходятся профессиональные интересы. Он говорит много вещей, с которыми невозможно не согласиться, но в глубине души я знаю, что это неправильно — он не говорит всего, хранит баланс между правдой и ложью, оставаясь где-то посередине. Знаешь, это все вообще большой театр, а мы актеры. Мне нравится как он играет свою роль: он делает это превосходно, прямо завораживает. Но я раскусил его, я знаю, что это маска. Мне интересно, что за человек под ней. Он точно не менее интересен, чем тот, за кого он себя выдает. Но я не знаю как подступиться, да еще и все с работой спуталось. С каждым словом напряжение на лице Утахиме отражалось все четче. В конце концов она не выдержала и сильно сжала руку Сатору — он тут же прервал свой рассказ и с удивлением уставится на нее. — Прости, прости, — она тут же начала оправдываться, — я случайно. Все так непросто… Она уже открыла рот, чтобы продолжить, но неожиданно была прервана, ведь для такого разговора они оба, кажется, выбрали не лучшее место: — Кого я вижу! — голос миссис Уайт ни с чем нельзя было спутать, ведь только он всегда звучал в самый неподходящий момент. — Я же не помешаю вашему воссоединение, голубки? Ой, как давно я не видела вас вместе. — А я гляжу, вы в своем репертуаре, — не выдержал Годжо, но старушка, кажется, не поняла, о чем он, и уже устроилась за их столиком. — Долго ты была в командировке, нельзя же оставлять своего мужчину так надолго. Хотя с ним тебе повезло, — она самодовольно вздернула шею, будто готовясь похвастаться той невероятной информацией, которую собрала, и заговорщицки глянула на Утахиме, — парень твой верность хранить умеет: налево не ходил — всем коллективом следили. Проверку он прошел! Сатору так и застыл с отвисшей челюстью, не в силах больше комментировать происходящее, а Утахиме так согнулась пополам со смеху, что чуть не врезалась в стол. Но миссис Уайт хранила невозмутимость. — Это вы сейчас смеетесь, а ведь это же прекрасно, что есть такие чувства. Потом еще спасибо скажете. — Знаете, — прокашлявшись начал Сатору, — мы, наверное, пойдем. — Да, я понимаю. Давно не виделись, молодые… — она мечтательно закатила глаза. — Помню, как моего Майкла выпустили из тюрьмы, так мы тако-о-е творили. Конечно же, очередную сумасшедшую историю о безумной молодости миссис Уайт выслушать все же пришлось, но слишком долго она их все же не задержала, только заговорщицки поглядывала на Утахиме и улыбалась уголком губ. Выйдя из кофейни — даже скорее выбежав, они захохотали уже оба. Добрых пять минут не удавалось даже нормально разогнуться — потом стало легче, и они, будто опьяненные, побрели домой. — Я все же куплю ей толковый словарь и принесу открытым на странице с объяснением слова «гей». — Я пробовала, — отозвалась Утахиме, все еще похихикивая. — И что она сказала? — Сказала, что не разбирается в молодежных течениях и ей это не интересно. — Меня всегда удивляло, как мастерски она игнорирует некоторые вещи. — Нам бы стоило у нее поучиться, не правда ли? — Она хихикнула, заметив, как забавно Сатору вскинул брови. — У нас обоих профессия по сути — сбор информации и ее соединение в единое целое по крупицам, но тебе не мешает это в жизни? Ну, например, когда ты знаешь чуть больше других, и тебе становится трудно общаться? — Не знаю, из нас же только ты да я остались. С трупами я, к счастью, еще разговаривать не начал. — Секо бы обиделась на такие твои речи. — А что Секо? Она вон уже давно с мертвецами болтает.

***

Вернувшись домой, Сатору намеревался все же расспросить Утахиме и узнать, что она хотела сказать перед тем, как Уайт их прервала, но только дверь захлопнулась за его спиной, как в комнате тут же повисла тихая неловкость. Утахиме паниковала, ее взгляд заметался по комнате, а Годжо лишь внимательно следил. В конце концов она посмотрела на стену, оклеенную заметками, и ликующе спросила: — Над каким делом ты сейчас работаешь? — Это было второе, о чем я хотел поговорить. — Сатору потер шею, чувствуя себя виноватым за то, что так сразу нагружает подругу, но помощь ему действительно требовалась, ведь странностей в новом деле становилось все больше, а полномочий для выяснения всего происходящего ему уже не хватало. — Последний мой клиент — тот еще головорез. Он вроде как обладает странной манией величия и считает себя истинным правителем, владыкой, да кем угодно! Хотя при этом творит… — он достал из кармана телефон и папку с фотографиями, сделанными тайком в «катакомбах». Утахиме равнодушным взглядом пробежалась по фотографиям и кивнула. Теперь уже Сатору говорил не с другом — перед ним стоял сотрудник Службы Безопасности, одна из самых опасных личностей в стране, особенно для обсуждения таких дел. — Я знаю, что вы как-то связаны с этим. Джон же ваш человек — ну, или как там его настоящее имя. — Мы спутаны с этим сильнее, чем ты думаешь. — Ты поэтому вернулась? — Да, — подтвердила Утахиме и устроилась на диване поудобнее. — Это будет долгий разговор.

___________________________________________________

«Tell me what you know, and I'll tell you if you don't know it».

— «Revolver», directed by Guy Ritchie.