Допредставлялась

Удача сама текла в мои руки. Мне удалось сбежать от Тома так, чтобы он не заметил сразу. Его отвлекли воспитатели, а я юркой змейкой проскользнула к выходу. Площадь, на которой располагался текстильный, была в минутах пятнадцати быстрой ходьбы от приюта, которые превращались в десять, если бежать. Итого, если побыстрее закончить с тёткой, то, может, и уложусь в полчаса. На улице было свежо, и я поёжилась: чтобы не терять время, выбежала без верхней одежды. Мёрзнуть не хотелось, поэтому я сорвалась с места в сторону площади. Вокруг кипела жизнь и мелькали яркими пятнами люди. Из-за атмосферы Рождества, что витала по улочкам, народ был разодет кто во что горазд: то шаль яркая на глаза попадалась, то подвязки какие, а то и вовсе юбка красная, как пожарище. Одевались так в основном, конечно же, женщины: быть красивой хотелось всегда, даже если возможности нет. Но хоть раз в год, а нет-нет, да и разоденешься. Рядом звякнул колокольчик, приоткрылась дверь, и до меня донесся сладкий аромат выпечки. Пахло тёплой сдобой и пирожками с мясом — удивительные запахи для нашего района. Слюнки невольно потекли при мысли о вкусной сочной говядине с картошечкой и со сметанкой, которые бабушка готовила так, что пальчики не просто оближешь, а откусишь. Желудок недовольно заворчал на подобные фантазии — все же завтраки у нас были не шибко плотными. Никакой говядины, только лытки, Эмми, пора бы уже привыкнуть. Знакомая площадь уже выглядывала из-за домов, но людей там было настолько много, что я решила обойти вокруг. Знакомое здание текстильного стояло хмурой тучей посреди украшенных домов. Люди изо всех сил старались привлечь клиентов, кто чем: ёлки, снеговики, подобие гирлянд — всё, чтобы показать наличие праздника. Праздник пришел ко всем, кроме магазина тканей. Я хихикнула. Мысль напомнила о приставучей песне из рекламы кока-колы. Дверь замаячила перед глазами, и я, накинув отвод глаз, вошла внутрь. К счастью, было не заперто, а хозяйка сидела за столом с кислой рожей. Я показала ей язык (всё равно не увидит!) и от души пожелала заиметь совесть, чтобы подумала над своими поступками и мучилась, сгорая от вины. Тётка подавилась и уставилась прямо на меня. Медленно моргнула. Я замерла посередине движения. Отвод глаз всё ещё был на мне — я чувствовала, но то, как тётка смотрела мне в глаза, пугало до глубины души. Её взгляд, будто у дохлой рыбы, замер на моей фигурке. Мысли лихорадочно заметались, но тело оставалось всё таким же неподвижным. Тётка со злостью, но уже какой-то усталостью, так, без огонька, прошептала: — Чёрт бы побрал этих магов… Звук родной русской речи вверг меня в ступор настолько, что я, не задумываясь ни на секунду, ляпнула: — Вы тоже из этих, что ли… Тут уже Агата пялилась во все глаза. — Ты меня понимаешь? Я вяло кивнула. У меня даже слова прилично выходили. Когда я только попала, единственным способом борьбы со стрессом стало пение. А так как песни я знала в основном только русские, то и акцент пропал фантастически быстро. Я бы даже сказала, феноменально. Это в какой-то мере было даже забавно: говорила я на русском с английским, типично британским, акцентом, хотя на этом языке изъяснялась из рук вон плохо. — У родителей в предках русские были. Мы дома на нем разговариваем. Легенда была готова давно — всё же знание русского и парочки других языков вызвали бы ненужные вопросы. А так… Ну родители, ну учили в детстве, ну эмигранты. Кому какое дело? Глаза Агаты вспыхивают виной. — Сказала бы, что своя, я б тебя к этому старому ублюдку не послала бы. — А у вас на лице национальность не написана. Я раздраженно фыркнула, сдувая выбившуюся прядку со лба. — И почему вы меня видите? И про магов откуда знаете? Агата вздрагивает и снова виновато косится на меня. Может, я ей совесть подарила своим желанием? — У меня родня… Была. С Российской Империи когда бежали, почти все на границе и сдохли. Одна лишь я маленькая, да мать остались. Я себе каналы сожгла напрочь, но вытащила нас оттуда. Вот с тех пор магию вижу, но колдовать не могу. Женщина передо мной нервно сложила руки на переднике и неловко замерла. Ей словно мигом стало очень стыдно за все свои действия. Я подозрительно прищурилась. Реально, что ли, её на совесть прокляла? Поверить тяжело, но других объяснений не было. — Ладно, — я сжала кулачки, — ткань дайте, тётен… Агаша. Агата грустно улыбается и махает рукой в сторону кладовки. — Там ненужные обрезы. Возьми, что понравится. В указанном месте действительно обнаружились кусочки ткани. Свалены они были в одну общую корзину, похожую на плетёнку для грязного белья. Разнообразия по цветам там тоже не было: чёрные, серые и коричневые. Я решительно закатала рукава и начала копаться в этой куче всего подряд. Для Тома хотелось найти самое лучшее и самое-самое особенное, поэтому я надеялась утащить кусок зелёной ткани. Вообще, в нашем районе Лондона жили простые работяги: кто с завода, кто в лавке торгует, кто ещё каким ремеслом занят, и поэтому магазины здесь были ориентированы на уровень достатка ниже среднего. Текстильный исключением не стал, и сильно большим количеством цветов или разными видами ткани похвастаться не мог. Тут были достаточно плотные х/б, что-то на ощупь потоньше и поприятнее (если вдруг забредет кто-то с деньгами) и что-то еще, чего я не знаю. Ткань постоянно норовила соскользнуть обратно внутрь корзины, и я, попросту плюнув на все, вытряхнула все на пол. Ситуация не улучшилась: на виду по-прежнему были чёрно-серо-коричневые куски. Я прищурилась и осмотрела всё внимательнее. Опа, кажется, вон там лежало что-то желтоватое. Тётя Агата на секунду выглянула на шум, но, увидев меня, зарывшуюся с носом в валяющуюся на полу ткань, лишь тяжело вздохнула и ушла обратно за прилавок. Однотонные куски я скидывала обратно в корзину, единичные проблески цвета в этом царстве уныния откладывала в сторонку. Кусок, отдаленно напоминавший что-то зелёное, был найден в самом конце, когда я уже мысленно смирилась, что придется брать желтое недоразумение. Ткань найденного сокровища была плотной и немного шершавой, в небольших пятнышках от грязи. Кусок подходил по размеру, был слегка неровным по краям, но ножницы решат эту проблему с лёгкостью. В темноте ткань выглядела почти чёрной, но при солнечном свете была всё же зелёной. Я задумалась. Дарить что-то с пятнами не хотелось, но ничего, что подходило бы под мои требования больше, не было. Я глянула на небольшой серый кусочек. Пожалуй, из него можно было бы сделать заплатку в виде змейки. Я быстро скинула все оставшиеся на полу обрезки обратно в корзину и поспешила с двумя выбранными к Агате. — Тёть Агата, а у вас есть шнурок? Агата глянула на меня устало. — А тебе зачем? — Хочу небольшую сумку-мешок сделать. На завязке. Мне немного надо. Агата задумалась, а после склонилась под прилавок. Порывшись там немного, она достала черный шнур, длинной около сорока сантиметров. У него были растрепанные концы и торчали ниточки. Решалось это всё тоже просто: с помощью свечки. — Пойдёт? — Да! Я радостно закивала и слегка подпрыгнула от радости. Энергия бурлила, и я хотела что-нибудь уже сделать. Руки подрагивали от того, что почти всё, что надо у меня было. Мысленный список в голове уменьшался на глазах: оставался только один пункт — нитки. Я прикинула, можно ли понаглеть и выпросить ещё и ниток. Вспомнила про бордель. Воспитание послушно замолкло, а мстительность решительно заскреблась внутри. — А можно ещё ниток? Агата с удивлением глянула на меня: — Да… Конечно, держи. Моток ниток был серым и достаточно тонким, чтобы влезть в иголку. — Спасибо. По лицу расползлась довольная улыбка. — До свидания, тёть Агата! — Иди уже, пигалица. Я моментально оказалась у двери и уже почти переступила порог, когда услышала внезапное: — Заходи, если нужда будет. — Голос у Агаты неуверенный и тихий. — Но не слишком часто, а то тебя найти могут. — Женщина сжала в руках ткань, неловко помяла её, смотря в пол. — Если будут проблемы… — Она делала явное усилие над собой, помолчала пару секунд, но в итоге всё же произнесла: — Я постараюсь помочь. Я пристально посмотрела на неё. Агата в моих глазах уже не выглядела страшной и неприятной. Женщина казалась какой-то потерянной и донельзя уставшей. Под глазами были видны синяки, а морщины выдавали возраст. Стоя здесь, в этой всеми забытой лавке, она смотрелась одинокой и ненужной. Такими были люди, которые совсем не имели близких, но при этом отчаянно желали тёплого общения. Сердце на секунду сжали тиски сочувствия, хотя воспоминания о борделе мигом сбивали любые положительные эмоции. Холодный разум как никогда чётко демонстрировал, что жалости эта женщина не заслуживала. Она сама выбрала свой путь. Преступники знают, на что идут, когда становятся на скользкую дорожку, потому что эта дорожка ужасно одинокая. Когда любой может воткнуть нож в спину, верить людям не особо то и хочется. И в этой женщине мне на секунду померещился сам Том. В будущем тот тоже был покинут всеми своими последователями. Воскресить его в истории "мальчика-который-выжил" хотели только самые отбитые психи, которые попросту помешались на нём. Все люди, которых он мог с натяжкой назвать приятелями, умерли. Но в этот раз Том не станет таким. У него есть я. Внутри разлилась мрачная уверенность: что бы не случилось с нами, мы пройдём этот путь вместе. Я скидываю оцепенение и серьёзно киваю. — Я… запомню. Через десять минут я уже была в приюте. В полчаса уложилась!