Допредставлялась

— Ты где была? Том стоял передо мной, скрестив руки на груди, и с подозрением осматривал меня с ног до головы. Видимо, проверял, что всё было на месте. Видок у меня и правда был тот ещё: волосы растрёпаны, щёки и нос покраснели от холода, глаза горящие радостным огнём. Даже учитывая то, что я вернулась чуть-чуть раньше него, Том чётко видел, что была я где угодно, кроме приюта. — Да на улицу выбежала. Там такой красивый кот мелькнул! Я сразу же бросилась, даже куртку не натянула! Тебя как раз воспитатели утащили, а я показать хотела. Полчаса бегала, всё пыталась найти кота, но убежал, зараза, — ложь сорвалась с губ естественно. Получилось слегка ненатурально, в нехарактерной для меня манере, но всё же достаточно достоверно. Том смотрел с недоверием. Чувствовал, что что-то не так, а понять, что именно, не мог. Канонная способность отличать где ложь, а где правда ещё не проявилась у него в полной мере, хотя бы потому, что каким бы гением он ни был, жизненного опыта капитально не хватало. Я же со своей обширной практикой вранья (даже родители велись уже!) пока ещё могла его провести. Вообще, ложь была для меня неким искусством. Очень красивым, интересным и захватывающим. Сродни какому-то актёрству, но куда глубже. Ложь была способом этакого программирования самого себя, ведь, чтобы обмануть кого-то на все сто, надо обмануть себя. И это было достаточно просто, если имеешь хоть какое-то воображение. Наш мозг, по своей природе, не может отличить воспоминания от фантазий. Если мы что-то представляем, то для нашей психики это будет равноценно действительно происходящим событиям. Чем детальнее представишь, тем легче будет рассказывать свою версию происходящего. Короче, если и врёшь, то врать надо с душой и полной самоотдачей. Глаза у меня были честные-пречестные, и Том, тяжело вздохнув, всё же расслабился и посмотрел устало. — Не выбегай так больше. Заболеешь. Сердце сжалось от необъяснимой теплоты момента. На секунду показалось: что мы обычные дети, которых дома ждет любимая мама с нежными руками и заботливый отец с колючими от щетины щеками, что нас сейчас позовут кушать вкусную домашнюю еду и мы побежим за небольшой стол на уютной кухне. Фантомно запахло родным запахом из прошлой жизни. На глаза навернулись слёзы. Том сразу же почувствовал изменение в атмосфере, напрягся и быстро подошёл ко мне. От его действий защемило в груди. Сердце забилось быстрее, а руки задрожали. Я всхлипнула. — Ты чего? Голос Тома звучал настороженно, а сам он выглядел скованно. Брат просто не знал, что делать в таких ситуациях. Как успокоить внезапно заплакавшего человека, если сам никогда такое не испытывал? На его лице проглядывалась растерянность. Я зарыдала в голос. Стало невообразимо жалко себя и брата. У нас же могла быть нормальная жизнь! С такими же любящими родителями, как и у всех, с местом, которое мы называли бы своим домом и чувствовали себя в безопасности, с кучей сытной еды. Быть здесь — в задрипанном, богом забытом приюте — казалось ужасно невыносимым, дико неправильным. Есть полусъедобные помои, носить какие-то обноски, жить в постоянной атмосфере ненависти и соперничества. После внезапно нахлынувших воспоминаний о доме и семье это стало ещё более отвратительным. Ужасное чувство внутренней гадливости, презрения ко всему находящемуся здесь накрывало с головой и душило с непомерной силой. Я ненавидела всех в этот момент, тряслась от этой ненависти. Хотелось вывернуться наизнанку, избавиться от чёрного гноя внутри. Очиститься. — Эмми! Том дёрнул меня за руку, стараясь привлечь моё внимание, но эмоции захлёстывали настолько сильно, что звук будто бы проходил сквозь толщу воды. Слёзы полились сильнее и захлюпал нос. Эмоции лились через край, и меня попросту смывало в них. Я тонула и растворялась в этой гуще. В данный момент «меня» как таковой и не было. Были лишь чувства ненависти и бессильной злобы. О, как же я ненавидела всё в этот момент. Хотелось закричать, но непослушные губы словно приклеились друг к другу и не могли произнести ни звука. Я сжала кулаки, по ладоням потекло что-то тёплое. Лицо Тома поплыло. Весь мир потерял чёткие очертания — перед глазами встало взволнованное лицо мамы. «Доча, ты где?» Я широко распахнула глаза. Хотелось закричать: «Мама, я здесь!», но я не могла даже пошевелиться. Мама завыла, и её лицо исказилось в ужасном горе. Маска невообразимой боли застыла на её лице. Мамин образ подёрнулся мутной пеленой, а после распался на клубы чёрного дыма. «Мама, не уходи!», — но я по-прежнему не могла издать ни звука. Из дыма соткался образ плачущих отца и брата, которые стояли у моей могилы. «Так рано…», — голос папы был глухим. Он будто бы разом постарел лет на двадцать, став полностью седым. Брат пустым взглядом смотрел на могилу и молчал, а после повернулся прямо на меня и сказал лишь одно слово: «Почему?..» От боли хотелось выть. Но я молчала. Перед глазами цветным хороводом замелькали лица родных и близких. Вот бабушка схватилась за сердце и грузно опустилась на кресло. Сёстры держались чуть в стороне, лишь скорбно поджав губы и хватаясь друг за друга до побелевших костяшек. На заднем фоне рыдала одна из подруг. И отовсюду слышался шепот: «Почему ты нас оставила?» В груди натягивалась струна. Голоса смешивались в одну какофонию. Дым был везде. Я будто бы сгорала изнутри, медленно плавилась под этим давлением, задыхалась в этом дыму. А потом струна порвалась. Стало тихо. Всё внутри меня заледенело, а я чувствовала себя бесконечно уставшей. Эмоции наконец-то улеглись, но облегчения это не принесло. Стылая тоска текла по венам вместо крови. С губ сорвалось тихое: — Простите. Перед глазами наконец-то посветлело, и я снова увидела Тома. Его лицо было ужасно напуганным и он тряс меня, попутно что-то крича. Рядом с нами валялись осколки стекла. Я покачнулась, внезапно накатила сильная слабость. — Сестра! Слова Тома показались ужасно громкими. Я вяло дернулась. Попыталась что-то сказать, но из горла вышло лишь глухое сипение. — Ты кричала. Не говори пока. Я окинула брата мутным взглядом, но всё же кивнула. Из-за поворота выскочили перепуганные нянечки. — Том! Опять твои бесовские проделки! Что ты сделал с бедной девочкой?! — Воспитательница Марта выглядела очень злой и сразу же накинулась с обвинениями: — Я думала, что раз Эмили твоя сестра, то ты её не тронешь. Но, Господи, как же я ошибалась. Что ты здесь устроил?! Вторая нянечка попыталась выдернуть меня из объятий Тома, но я дернулась обратно. Потерять брата сейчас казалось чем-то невообразимо страшным. — Это был не я! — Том выглядел искренне возмущенным. Марта застыла в замешательстве. С одной стороны, все неприятности обычно учинял Том, а с другой предполагаемая жертва совсем не стремилась отойти куда подальше от источника проблем. — Что-то внезапно выбило окна, пока мы были тут. — Том говорил мягко и уверенно. — Эмми закричала, когда это произошло. Я пытался её успокоить. Я быстро закивала, подтверждая слова Тома. Марта подозрительно покосилась на нас. В этот момент мои зубы застучали друг о друга: холодный ветер подул в разбитые окна. Женщина посерьёзнела, но её поза стала менее напряжённой. Она уже спокойно добавила: — Быстро в комнату. Только заболеть ещё не хватало. Нэнси, проводи их. Вторая нянечка кивнула, и мы медленно поплелись в комнату.