Шапито

      Красная юбка развевалась от каждого движения танцовщицы, что так рьяно отбивала ритм ногами, двигаясь до сбитого дыхания, до учащенного сердцебиения. Ей давало это забыться. Пошлые свисты раздались со всех сторон, когда мелодия закончилась, а она властно топнула ногой, вставая в конечную позицию. Дышит рьяно, ноздри яростно раздуваются, а пересохшее горло напоминает о перерыве, в котором она так нуждается. Гермиона кланяется дикой публике и бежит за кулисы, чтобы скрыться от этого безумия.       Цирк уродов. Их всех пригнали сюда, лишь бы угодить собственным желаниям и аппетитам. Орден побеждён. Кого убили, а кто терпит унижения со стороны Пожирателей. Это… Было весьма экзотично. Долохову дали волю — он устроил из всего этого шапито, что ездит по различным сборам и балам, лишь бы развлекать господ. И каждый имел право забрать «уродца» из цирка, сделав личным рабом. Они были товаром. За каждого была назначена особая цена, но Антонин не продавал самых важных просто так. Гермиона Грейнджер была ценным экземпляром уже потому, что в детстве занималась гимнастикой, а тренировки во время войны сохранили её спортивную форму. Грейнджер сразу кинули развлекать Пожирателей Смерти своими изгибами, будто она была обезьяной на лентах под куполом. Сначала были слезы, затем началась пора принятия собственного положения. Когда было первое выступление, у неё появилось желание отпустить руки с обруча и полететь вольной птицей вниз, лишь бы не чувствовать того унижения, что она испытывала. Девушка нашла в себе силы жить тем, на что её обрекли. Яркие наряды, пёстрые макияжи, красиво уложенные волосы — это было глотком воздуха, способом отвлечься от проблемы.       Терпкий запах духов ударил в ноздри, когда она вошла в отгороженную специально для них гримерную: остальные девушки кружили рядом со своими столиками, пудря острые носики дешёвой косметикой. Симпатичные, но дешёвые игрушки. Гермиона медленно идёт вперёд, и её совершенно не заботит, что следующий выход её — гимнастический номер на лентах. Она стягивает с себя красную юбку и находит бежевый купальник со стразами, что так сильно сливается с её собственной кожей. Снова доносится музыка: Джорджа заставили выступать в роли мима.       Парням не везло больше всего: их могли в открытую схватить за волосы или спустить брюки. Она знала, что… Её друга часто зовут в шатры к мужчинам. Вполне понятно, что там могло происходить. Гермиона пыталась глушить в себе уныние: это чувство слишком энергозатратное, чтобы его испытывать. Гриффиндорский дух умер, когда её буквально затащили после представления в один из шатров, стягивая одежду. Тогда пришёл на помощь Долохов: » — Гойл, чтобы трахать моих актёров, нужно для начала заплатить, — прошипел Антонин, вздергивая девушку за руку и поднимая на ноги. Грейнджер прижимала подол рваной юбки прикрывая грудь, а горькие слезы умывали лицо. Гойл ничего не успел сделать в тот вечер, поэтому вскоре ушёл недовольным, оставляя её и Долохова наедине. Тушь размазалась по всему лицу, губы подрагивали. Ей было очень плохо от попытки покушения. Если бы не «хозяин» шапито, то вечер закончился бы иначе. Антонин ещё несколько секунд смотрел на неё, а потом раздражённо выдохнул, кидая ей остатки блузы в лицо: — Приведи себя в порядок и проваливай.»       Она тихо вздыхает, стараясь утешить раненое сердце. В голове желание жить дальше, лишь бы не испытывать этой невыносимой тяжести в груди. Гермиона красит губы в красный — цвет крови и её факультета. Цвет Гриффиндора, что был побеждён. Девушка выходит из шатра и сталкивается с Джинни, глаза которой хаотично бегают, будто она нервничает. — Джинни? Все в порядке? — на душе беспокойно, будто кошки скребут в груди. — Пришли почётные гости, все Высшие Пожиратели, кроме самого… Ты поняла, — шепчет Уизли, а потом бросается ей на шею, утыкаясь носом в тёмные волосы.       Гермиона судорожно выдыхает, пытаясь приготовиться к худшему. Когда приходят Высшие, то имеют право взять любого «уродца» на всю ночь. Так уже брали Джинни. Видимо, настанет и очередь Грейнджер. — Да… Поняла.       Ватные ноги несут её в сторону эпицентра. Люмос Максима освещает сцену, а крики и свист оглушают ее: Гермиона хочет зажать уши ладонями, лишь бы не слышать этого больше. Музыка играет — нежная флейта воспевает историю несчастной девушки. Грейнджер делает узел, а затем ставит в петлю ногу. Лента тянет её вверх, под самый купол. Она обвязывает другую вокруг своей талии, а затем продвигает ткань меж ног: они разъезжаются в шпагате. Руки вытягиваются в разные стороны — это похоже на крылья лебедя, что плывёт по озеру. Свет шпарит, а на лице выступает испарина. Невыносимо жарко. Гермиона переворачивается и вновь обматывает вокруг талии ленту. Она парит в воздухе, как птица. Из-за света Гермиона не видит то, что происходит внизу: под ней будто разверзлась земля. Тёмная пучина, в которую хочется свалиться с головой.       Грейнджер хочет этого. Действительно хочет. Финальные аккорды — она отпускает руки, летя на большой скорости вниз. Перед глазами снова имена близких людей, их счастливые лица. Гарри, Рон. Молли и Артур. Фред, Полумна и Невилл. Лицо останавливается в миллиметрах от пола: тугой узел вокруг живота дёргает её вверх, так болезненно, будто намеревался сломать ей позвоночник.       Бурные овации и смех тех, кто разрушил её жизнь. У неё искры пляшут перед глазами, когда она удаляется в гримерную. А в голове все ещё играет мелодия флейты, что так печальна и трагична.

***

      Гермиона сняла с себя купальник, вновь надев красную юбку, такого же цвета кофту с открытыми плечами и рукавами в три четверти. Это униформа «уродцев» на удивление хорошо смотрелась на худых фигурах. Здесь все были щуплыми и жилистыми, словно Долохов нарочно не кормил их. Еда была лёгкой — быстрые углеводы никогда не дарили чувство насыщения.       Пожиратели начинали сбор в шатрах: кто обсуждал дальнейшие планы по захвату оставшихся членов Ордена, а кто просто развлекался в свое удовольствие. Грейнджер слышит позади себя шорох, а в зеркальном отражении появляется Долохов, который внимательным взглядом окидывает девушку. Она как раз начала снимать накладные ресницы. Если бы им накладывали только Чары Гламура, было бы и то лучше. Но магия под запретом, а на руках серебряные браслеты, которые блокируют выбросы любого волшебства, даже невербального.       Антонин медленными шагами пересекает расстояние, а она не дёргается. Он становится позади — Гермиона смотрит на него через зеркальную гладь. — Тебя вызывают в шатёр. Собирайся, — голос хриплый. Его рука оказывается на спинке её стула, но не касается лопаток, что сжимаются сильно от одной лишь фразы, что несёт в себе ужас последнего полугода.       Грейнджер убирает тени ватным диском, будто не замечая «хозяина» этого места. — Упрямишься? Я и так слишком лоялен к тебе, — усмехается Долохов. — Кто?       Один вопрос, но сердце словно сжимается до размеров горошины. Пожиратель молчит, но потом отвечает: — Драко Малфой.       Кровь стынет в жилах, ей хочется кричать от накатывающей паники. Мужчина же напоследок говорит, в какой шатёр идти, а затем уходит. В этот момент ей хочется вцепиться в его ноги и не отпускать, лишь бы не идти туда одной. И все равно, что он Пожиратель. Что это его вина.

***

      Шатры для почётных гостей всегда оборудовали предметами роскоши, например — персидскими коврами или дорогими золотыми подсвечниками. Гермиона медленно вошла внутрь, ступая тихо, как мышь. На полу были раскинуты подушки, а на маленьких столиках стояли кубки и бутылки с огневиски. Животный страх окутал её с ног до головы, обволакивая, как плотная пелена едкого кострового дыма. Тремор на кончиках пальцев да привкус желчи на языке — вот её ощущения. Губы обкусаны до крови, кусочки кожи проглатываются.       Ей слишком тяжело дышать, будто кто-то сел поверх грудной клетки. И душит сильно, с намерением убить. — Вы все ходите в таком виде? — спрашивает голос позади с какой-то угрюмой насмешкой.       Гермиона оборачивается и видит вошедшего Малфоя. Высок, одет как с иголочки в свой чёрный мундир, волосы зачесаны, но несколько белёсых прядей спадают на лоб. Идеален и немного пьян судя по легкому румянцу на щеках. — Да. Все. — Тебе идёт.       Она вспыхивает, как спичка. Своеобразная пытка словами, которые вырываются из его рта, видимо, неосознанно. Малфой усаживается перед ней, разваливаясь на многочисленных подушках. — Грейнджер, что скачет на лентах под куполом… Занятное ты устроила представление, я приятно удивлён, — на его губах цветет насмешка, которая вызывает холодный пот по спине.       Гермиона пытается подавить дрожь в коленках, но все равно видно, как её фигуру трясет, словно она была осиновым листочком на холодном ветру. Было лето, а по ощущениям — поздняя осень, которую она терпеть не могла. Ночи были холодными, ведь сейчас июнь и земля не успела прогреться в теплых лучах солнца. — Это моя работа, — смиренно, но получается сквозь зубы, произносит девушка и сдирает заусенец, отчего едва слышно шипит. Недовольно и озлобленно. — Мерлин, Грейнджер, ты выглядишь как призрак. Тебя тут хотя бы кормят? — в его голосе насмешка, граничащая с угрозой. — Конечно, кормят, Высший. — Врёшь.       Он покачивается в сторону, когда резко поднимается с подушек, но Малфой быстро принимает вертикальное положение и становится напротив, опаляя её лицо горячим пьяным дыханием. Парень успел здорово выпить перед тем, как пригласить её сюда. И даже не верится, что свершится все здесь и сейчас.       Со школьным врагом, человеком, что был на противоположной стороне. С теми, кто убивал её близких. Тот, кто и сам убивал. — Ты раньше не была настолько худой, — тихо произносит он, касаясь её щеки своими холодными пальцами.       Гермиона замирает, как если бы в неё бросили Ступефай, и судорожно тянет воздух сквозь зубы, пытаясь утихомирить сердце, что грозилось сломать кости грудной клетки. — Зачем ты меня позвал? Чего хочешь добиться? Я и так разбита, не мучай меня еще больше, — шепчет она, теряясь в прикосновениях, что пьянят и пугают. Заставляют её дрожать от одной мысли, что это враг и единственный человек, которого она слишком хорошо знала, не зная о нем ничего.       Она не имела права так говорить. Малфой мог пойти к Долохову, и за такое Гермиона могла получить десяток Круцио. Отчаянная дура, что надеялась на Пожирателя. Ты встречала когда-нибудь порядочных убийц? Наивная овца, что ищет пристанище у волков в логове. — Хотел посмотреть на тебя в последний раз.       Грейнджер недоуменно распахивает свои карие глаза, пялясь на него до неприличия долго. Так на «хозяев» не смотрят. — Посмотреть? — Меня переводят во Францию. Тёмный Лорд распространяет свое влияние везде, и теперь мне уготовано место офицера. За продвижение его идеологии во Франции ответственен я, — его язык развязался, но какой смысл от информации, если для Гермионы она ничего не значит?       Она ни на секунду не сомневалась в том, что это зайдёт слишком далеко. Наверное, спасение не придёт. А ей слишком тошно от осознания, что он уедет. Непонятно, почему… — Поэтому ты пришёл в последний раз насладиться моим провалом? — шепчет она горько, как если бы разжевала отвратительную на вкус таблетку до состояния порошка.       Малфой оглаживает её ключицы пальцами, а затем рука скользит к подбородку. Драко смотрит на неё излишне нежно, неправильно. Может, Гермиона сама пьяна? — Нет, птичка. Дать тебе то, в чем нуждаешься.       Он сокращает расстояние меж их лицами и губами касается уголка её губ, что пахнут яблоком, напоминают цветение поздней весны. И Гермиона касается его плеч в порыве оттолкнуть, но отчего-то непослушные пальцы-предатели впиваются в его мундир, невольно притягивая ближе опасного врага, что смотрит хищником, выжидая момента, чтобы опрокинуть её на спину и сожрать без остатка. — Я не нуждаюсь в разврате, если ты об этом, — бормочет Грейнджер, отрываясь от парня. — Но нуждаешься в этом, — он достаёт из кармана сикль, что тускло сверкает в свете факелов.       И хочется умереть на месте, а потом возродиться вновь, когда Гермиона замечает хитрую улыбку на его лице, словно ему это выгодно. Драко Малфой протягивает «спасательный обруч» ей в руки, не прося ничего взамен.       Хотя нет. Его просьба озвучивается тут же, когда тёплая сторона монеты касается потной ладони бывшей гриффиндорки, что снова восстала из пепла. — Иди, спасай мир, Гермиона Грейнджер. Когда дают такой подарок, ты не вправе отказаться.       В его глазах примесь хладнокровия, насмешки и странной тоски, которую Гермиона не может опознать, как знакомую ей эмоцию. Она вновь окидывает взглядом шатёр: богатые персидские ковры, горящие факелы, расшитые жемчугом и золотыми нитями подушки, и теперь все кажется карикатурным, словно Грейнджер была во сне, что больше напоминал кошмар.       Воздух становится холодным, когда она «оживает» от наваждения и замечает, что шатёр пуст. Вдалеке играет далёкая мелодия флейты, что теперь кажется чарующей, опасной, до омерзения сладкой. Гермиона оборачивается к распахнувшимся белым тканям, за которыми виднеется лесная опушка. Там слышны пьяные выкрики, завывания песен, но ей все равно. Флейта перестаёт дурманить, а она, касаясь пальцами монеты, успевает произнести лишь одно, пока вихрь уносит её в то место, где отныне будет свобода. Где будет борьба, где будет запал. Где будут те, кто сможет одержать победу. — Твоей доброты я не забуду…