animal impulses

                    

***

      

IAMX - Screams

      

«wake up, daddy's little girl»

       3 года назад.                     Рики восемнадцать. Его светлые волосы выкрашены чёрными прядками, словно измазаны смолой. Это Ники сдержал своё обещание и в ответ на злобные пререкания младшего, «испачкал» его своей чернотой теперь не только изнутри, но и снаружи. Но Рики не может ненавидеть брата больше, чем уже есть, ему даже приходится засунуть свою ненависть глубоко в себя, потому что — Рики восемнадцать, и это его первый день в университете. Поступление в который ему оплатил полностью Ники. В который его на байке подвозит тоже Ники, ухмыляясь тому, как крепко Рики вцепляется в его бомбер на груди, пока они несутся по заполненной машинами утренней улице. Ники восемнадцать тоже. Его угольно-чёрные волосы примяты шлемом, а дикий взгляд таких же непроглядных чёрных глаз осматривает пробелы между медленно движущимся транспортом. Он мчится, огибая преграды, почти проскальзывая в промежутках или роняя байк на бок на поворотах. Слышит, как визжит под своим шлемом Рики, но улыбается шало и горделиво. Он везёт младшего брата в университет, в который тот так сильно хотел и грезил. Пропуская последние классы школы, он просто занёс нужную сумму в кабинет ректора и бросил пухлый конверт прямо под заинтересованный и жадный нос. Потому, что Ники давно понял главное правило этого мира. Продаётся всё, кроме здоровья и их с братом жизней. У всех есть своя цена. Байк с визгом тормозит около ворот университета, мгновенно привлекая любопытные взгляды. Ники снимает с себя шлем и встряхивает угольно-чёрными прядками, вцепляясь в каждого диким взглядом таких же чёрных глаз. Отлепляя от своей грудной клетки ладони Рики, он достаёт из внутреннего кармана бомбера пачку сигарет, наслаждаясь тем, как все смотрят на них двоих. Он купил брату то, о чём они оба ещё три года назад не могли даже мечтать. Рики неуютно. Он чувствует на себе каждый взгляд, впившийся, как когти коршунов, и не двигается. Приходя в себя, только когда по шлему его раздаётся стук длинных пальцев, а размытый взгляд его натыкается на слишком довольную ухмылку старшего, из которой струится густой горький дым сигарет.       — Снимать планируешь? — хмыкает Ники. Рики рассеянно кивает, стягивая с себя шлем и передавая его брату. От этого действия до костей пробирает, потому что под черепной коробкой скребётся страх. Сотни глаз теперь видят их двоих, окутанных сизым дымом, как нагишом. — Опоздаешь на первую пару.       — Не опоздаю, — бубнит Рики, пробегаясь размытым взглядом вокруг.       — Ссышь?       — Ничего я не ссу, — он пытается расправить узкие плечи, вскинуть подбородок и бравадиться перед старшим.        Но он дёргается, когда чувствует на своей шее холодные длинные пальцы, и бросается шалым взглядом на Ники, которому пришлось извернуться на байке, чтобы коснуться его. В уголке его рта зажата сигарета, а чёрные глаза пристально смотрят прямо, прожигая в лице Рики дыру. Пальцы скользят по шее дальше, вплетаясь в чёрно-белые волосы и сжимая их на затылке. Болезненно, сильно, отрезвляюще.       — Я принципиально защищать тебя не буду, лапуля, — вкрадчиво произносит Ники, заставляя брата смотреть себе прямо в глаза. Он перехватывает сигарету изо рта свободной рукой. — Справишься — молодец. Нет — твоя проблема.       — Тебя никто и не просит, — Рики ёжится. Все смотрят на них теперь, кажется, ещё больше, потому что Ники трогает его так на глазах у других.       — Я купил тебе только первый год. Не понравится — просто терпи.       — Да пусти ты… Рики пытается увернуться. Ники, сжимая его волосы крепче, сталкивает их лбами и вдыхает глубоко холодный весенний воздух и тепло прерывистого дыхания с полных губ.       — Удачи, лапуля, — выдыхает Ники.       — И тебе не разбиться, придурок. Рики не может сказать «спасибо». Не в их системе координат, не в их Вселенной. Его «спасибо» — это живой Ники, которого он всё ещё не придушил. Его «спасибо» в том, что он молчаливо терпит и остаётся рядом, потому что один без другого никуда. Ники отпускает его, хлопая неприятно по шее и отворачиваясь.       — Слезай. Мне нужно ехать. Рики прячет волнение, сжимая подолы длинной парки дрожащими пальцами. Рики идёт быстро, чтобы не было заметно то, как ватными становятся с каждым шагом ноги. Рики не оборачивается, слыша снова звук заведённого мотора и то, как срывается с места байк, унося Ники от него подальше. И ему бы вздохнуть, улыбнуться, расправить крылья. Университет — место, где теперь пять дней в неделю они с братом почти не будут видеться, но крылья Рики едва трепещут под паркой, боязливо и осторожно. Быть свободным от Ники — это одно. Быть без Ники в одиночку среди диких животных — это другое.              

***

      

Halsey - Control

             Натюрморт утреннего стола привычный. Такой же неправильный и разлагающийся, как они двое. Энергетик, крепкий чай каркаде, похожий на разбавленную водой кровь, наполненная пепельница и разогретый, вчерашний пуннопан. Рики раздражает перепонки брата, болтая ложкой по стенкам кружки.       — Прекрати, — цедит Ники сквозь зубы, выпуская ноздрями сигаретный дым.       — Что? — как ни в чём не бывало интересуется Рики, даже не поднимая взгляд на старшего.       — Ты прекрасно знаешь, о чём я.       — Понятия не им… Рики шипит, всё же вскидывая суженные глаза на Ники, что до боли схватил его за руку. Рики больно, ложка впивается в пальцы, которые сжаты неестественным образом, и Ники давит лишь сильнее. Они близнецы, их силы должны быть равны, пропорции больше похожи. Но длинные пальцы Ники, словно стальные прутья: длинные, крепкие. Когда как ладони Рики, пусть и такая же большая, кажется неуклюже хрупкой с тонкими пальцами и выпирающими костями. Ники напоследок сдавливает так, что слышится хруст суставов, и Рики жмурится, отдёргивая руку, когда брат отпускает её.       — Придурок, — плюётся он.       — Я знаю, лапуля. Ники возвращается к ленивому курению, упираясь взглядом в окно за спиной младшего. Рики пытается сжать и разжать пальцы, со звоном бросив ложку на столешницу. Привычное утро, обычное утро. Утро разлагающее на части их души и их организмы.       — В универ не опоздаешь?       — Я сегодня не иду.       — С какой стати? — Ники опускает голову и выстреливает в Рики убийственным взглядом. У него заходятся желваки, но Рики давно уже не ведётся на это.       — С такой.       — У тебя последний курс. Что значит ты не идёшь?       — И за этот курс я заплатил сам, — припечатывает Рики. — Так что засунь эти вопросы себе в задницу.        Ники хмыкает, вздёргивая брови и склоняясь над столом, по которому теперь стелится туманом дым из его приоткрытых губ.       — А может стоит засунуть что-нибудь в твою задницу, раз ты такой оборзевший сегодня? Рики выдерживает прямой взгляд, не отворачиваясь и не пасуя. Стараясь игнорировать то, как сжались от слов брата внутренности не от страха вовсе. За все восемь лет, что они справляются в одиночку, он сперва ненавидел подобные выражения от Ники, поле старался огрызаться, за что получал каждый раз. В итоге привык. И теперь вот вдруг начал нездорово реагировать. Будь они в нормальной семье, Рики непременно обратился бы к психологу. Но в их случае, после сеанса с Рики, бедному врачу самому потребуется помощь.       — Я допью чай у себя. Первым отводя взгляд, Рики берёт дрогнувшей рукой кружку и уходит из кухни, оставляя старшего там одного. С годами всё меняется, что-то устаканивается. Так и волосы его, больше не чистый мёд, теперь через прядь отливали грязным дёгтем. Рики с ужасом думает о дне, когда они станут полностью чёрными, как у Ники. Это будет точкой невозврата. Мобильный кочует с прикроватной тумбочки в его ладонь, теряя зарядный провод. от кого: Хис сегодня всё в силе? Сообщение светится непрочитанным, потому что Рики никогда не берёт телефон с собой на завтрак и вообще старается больше не доставать его в присутствии Ники. И пусть Хисын теперь разрешённая единица в их уравнении, но Ники по-прежнему от него не в восторге, хоть и терпит. Но так было не всегда.               2 года назад              — Кто это?!       — Отпусти!       — Я тебя спрашиваю, кто это?!       — Отвали! Рики дёргается в стальной хватке, пытаясь скинуть с себя тяжёлое тело, но Ники, врезаясь короткими ногтями в его запястья, лишь сильнее давит к кровати, не давая дёрнуться. Орёт в лицо, заставляя морщиться от запаха сигарет и алкоголя. Рики вырвал его из дома Сонхуна внепланово. Ники сам захотел так сделать, но виноват по-прежнему младший. Ничего не меняется.       — По фейстайму ты был смелее, что же случилось? — ядовито шипит Ники, одной рукой теперь сжимая тонкие запястья, чтобы второй вцепиться в лицо Рики, удерживая его голову на месте и пытаясь заглянуть в карие глаза. — В глаза мне смотри!       — Слезь с меня, придурок! — орёт Рики, пытаясь уже пинаться. Но они с Ники оба жили на улице на протяжении четырёх лет. Но Ники всегда умел защищать себя и их двоих, а потому — драться с ним, всё равно, что сражаться с многотонной плитой, которая просто размазывает тебя в лепёшку. Бессмысленно.       — Давай же! Где твоя смелость?! Через экран прямо сочилось! — Рики тщетно дёргает головой, стараясь стряхнуть с себя хватку длинных пальцев, но Ники только сильнее давит. Кажется, на лице останутся синяки.       — Да какого чёрта ты вообще делаешь?! — ему приходится открыть глаза. Нависающий над ним с горящим опасностью взглядом Ники разве что слюной бешеной не истекает. Длинные чёрные волосы, как завеса, чёрный палантин смерти. И Рики смотрит ей прямо в глаза. Во всю их смертоносную черноту.       — С кем. Ты. Был. На концерте? — склоняясь совсем близко, как хищник к шее обезоруженной жертвы, Ники почти касается носа Рики своим. Рики, наконец, перестаёт дёргаться, тяжело дыша и замирая в мёртвой хватке.       — С другом. Я же сказал, — голос его становится тихим.       — Каким нахуй другом?        Рики закрывает глаза вновь, сдаваясь.       — Из универа. Старшекурсник, — почти уже шепчет он. Охает, когда в его грудь вдруг вбивается лоб старшего, а с лица исчезают цепкие пальцы. Ники тоже тяжело и глубоко дышит, всё ещё держа его руки, уже кажется по инерции крепко. Рики не двигается. Замерший, как притворившаяся трупом лань под уставшим гнаться за ней львом. Он лежит, глядя на чёрную макушку на своей груди, и боится даже вдохнуть лишний раз. Но зато слишком начинает их двоих чувствовать. Тяжесть чужого тела на своих бёдрах, жгутом сжимающие запястья пальцы, горячее дыхание чуть выше солнечного сплетения, что прожигает домашний свитер. Всё его тело прошивает дрожь, которой он сам удивляется. Но из-за которой Ники, наконец, поднимает голову, шумно выдыхая и упираясь острым подбородком в его грудную клетку. Неприятно, но терпимо. Совсем неощутимо, когда чёрная пелена глаз затягивает в себя, заставляя отключиться от всего, что происходит вокруг. Как бездна топящая. Глядя в эту бездну, Рики не сразу замечает, как подтягиваясь выше, Ники хватает его под спину и резко переворачивает их двоих на кровати, укладывая теперь на своей груди его. В чёрно-белых прядках пропадают длинные пальцы, зарываясь; плечи крепко опутывает, как канатом, объятие. В макушке теряется горячее и совсем спокойное дыхание. Рики ничего не остаётся, как закрыть глаза и прислушаться к гулкому сердцебиению под прутьями стальных рёбер. Надо же, он думал, что сердца у Ники с годами не стало, но вот оно. Бьётся, работает. Живо.       — Знаешь же, что я волнуюсь за тебя, лапуля, — бубнит Ники в его волосы. Рики хочется хмыкнуть, фыркнуть, закатить глаза. Но он молча дышит, неуклюже выкручивая руки, чтобы не затекли, и нехотя укладывая их по бокам от торса старшего. Его пальцы невесомо касаются рёбер. Не объятие, но его очень искажённая форма, как и вся их жизнь. — Ты должен говорить мне о тех, с кем знакомишься.       — С какой стати? — устало вздыхает Рики.       — Я должен знать, что тебя не утянет обратно на дно.       — Даже, если и утянет, какое тебе дело, придурок? Это моя жизнь…       — Ты родился в моей шкуре, Рики, — тихим и угрожающим голосом произносит Ники. — Всегда это помни. Ники родился на целых шесть минут раньше. Ники считает, что Рики — его копия, тень, отражение. Что Рики рождён в его шкуре, и никак не то, что оба они рождены в этом поровну. Рики считает, что если бы в тринадцать Ники не взял его за шкирку и не утащил из приюта, возможно, его шкура осталась бы целее. Чище. А, может, и порвалась бы в клочья уже давным-давно и он бы отмучился. Теперь уже никто не узнает.       — Ли Хисын, — бормочет Рики. — Ему двадцать два, последний курс. Чувствует усмешку в своих волосах, затем губы, прижимающиеся к макушке. То, как длинные пальцы переползают из волос на шею, легко оглаживая, но словно примеряясь, чтобы одним махом и с первого раза придушить. Рики ждёт. Но Ники задумчиво пробегается подушечками по кадыку, немного давя на него, забирается дальше к ключицам, и возвращает руку обратно в чёрно-белые волосы, накрывая затылок.       — И нельзя было так сразу, да? — хмыкает Ники. — Надо было доебать меня, заставить приехать, разозлиться, да? Рики не отвечает, насупившись. Ники рывком переворачивается на бок, вжимая его теперь лицом в свою грудь и заставляя обнять полноценно. Потому, что иначе — неудобно. Потому, что правая рука Рики зажата теперь под телом Ники, и кроме как вытянуть её и уложить на крепкую спину — вариантов нет. Даже, если они есть. Рики вцепляется в белую футболку, сгребая её пальцами и приподнимает голову, чтобы на задохнуться. Коротко дышит в открытые ключицы, на короткий миг задумываясь о том, каково это: вгрызться в них зубами, прокусить и увечить? Сделать больно хоть раз…       — Если ты просто хотел меня в своей постели, лапуля, ты мог об этом попросить. И вот, тот щелчок, когда даже в такой странный момент, казалось бы, семейного объятия и спокойных секунд вдвоём, с которым лопаются внутренности Рики. Как тумблер, который Ники зачем-то нажимает и меняет в младшем всё с зелёного на красное. Ники шипит, но диковато смеётся. Рики впивается зубами в его ключицы, но вскрикивает, как только пальцы сжимают волосы на затылке, оттягивая его от медовой кожи, как нерадивого щенка за шкирку от новенькой обуви. В детстве мама называли их маленькими тигрятами, что как и животные, дрались за внимание друг с другом, катались по полу, кусались и рычали. Во взрослого тигра в итоге вырос только один из них. Рики, кажется, навсегда останется рядом с Ники маленьким, несмышлённым детёнышем..       — Доволен? — фырчит Ники, глядя немного сверху вниз. Рики кривится, разве что не шипит. Царапать пытается острые лопатки, скрытые футболкой. — Стоило назвать тебя котёнком, но это пиздец как омерзительно. Хотя ведёшь себя именно так.       — У меня есть имя, — огрызается Рики. — Зови меня им.       — Скучно, лапуля, — усмехается Ники, натягивая волосы сильнее и заставляя Рики слегка запрокинуть голову. — Всему-то тебя приходится учить. Громкий визг Рики врезается в перепонки Ники. Острые зубы старшего смыкаются на открытом горле, чтобы показать как правильно делать больно.