Единственный

      Александр устал. Так, что просто смертельно. Так, что если еще раз услышит в качестве обращения к себе раболепствующее «Александр Константинович» или «товарищ полковник», то убьет кого-нибудь, ничуть не метафорически. Он устал от приказов и бумажек. По мере продвижения по службе все меньше приходилось лично бегать за злодеями и больше сидеть в кабинете, заполняя бесконечные отчеты и раздавая поручения, и это хорошо. В конце концов, Александр уже не мальчик, чтобы носиться так же резво, как торчки, возраст которых редко переваливает за сопливые двадцать, — просто не доживают. Это радует Ника, который до сих пор нервно реагирует на каждое «задерживаюсь» или «я сегодня на дежурстве» от Александра. Все еще помнит ту последнюю перестрелку, в которой Александра серьезно ранили, едва не отправив на тот свет, и после которой его повысили, позволив плотно засесть в кабинете и больше не совать носа на такие опасные предприятия.       Пусть за нарками бегают молодые — они горячие, кровь кипит до приключений, а Александр смертельно устал. Так, что начинал уже не в шутку задумываться о заслуженном отдыхе. По бумагам он давным-давно был пенсионером, над чем без чувства меры хохотал Ник, видя в приложении банка очередное поступление с пометкой «пенсия» еще с сорока пяти лет. Правильно, он работает на себя и стареть ему не положено, тем более что пенсионный возраст для гражданских в очередной раз подняли, вот и получалось, что Ник даже по бумажкам еще не пенсионер, а Александр — уже пару лет лет как да. Но Александр еще был в отличной форме и, слыша привычное «Александр Константинович, вышли на очередной притон, пасем месяц, все нитки подчистили, накрываем?», чувствовал прилив энергии и самого что ни есть мальчишеского азарта. Он наизусть знал, что надо делать, знал, как все тут работает, он всю жизнь отдал этому делу. Куда он после? Засядет дома, покрываясь жиром, пока неугомонный Ник мотается по стране? Ну уж нет.       И он снова решительно отринул мысли о пенсии, хотя, наверное, и правда пора. Ник уже спрашивал, осторожно и будто бы в шутку, когда Александр уже угомонится, на что тот лишь строго огрызался и брался за ремень, чтоб неповадно было. Нет, он еще не списанный материал, он еще кое-что может. «Лет десять еще… как минимум, а там посмотрим», — решил он про себя, зная, что отчаянно лукавит. Из кресла его вынесут вперед ногами, не иначе. Если конечно не попросят раньше по несоответствию должности, но до этого еще так далеко, что лучше не думать. Лучше не ворошить это болото, чтобы кризис среднего возраста (или какой там Александру уже положен?) не дышал затхлым хрипом в спину. Чтобы не думать о старости и смерти. Ведь если Нику можно не стареть, быть все таким же энергичным и легким на подъем, без труда находить общий язык с подростками в своей бедовой неформальной тусовке и честно забывать про какие-то там цифры в паспорте и количество лет, исполняющихся на очередном дне рождения, то почему Александру нельзя?       Он думал о своем мальчике с теплотой. Он всегда будет его мальчиком, любимым и маленьким, даже если ему уже за сорок и он давно не нуждается в опеке Александра. Даже если Александр его Дом и Нику стоит знать свое место. Например, ждать хозяина у двери, как верная собачка, а в крайнем случае бежать вприпрыжку, лишь заслышав звук поворачивающегося в замке ключа. Но в этот раз, как и многие прошлые, — ничего. В этот раз Александра встретил лишь бубнящий телевизор на кухне, что-то на английском, и Александр даже не попытался понять этот бесовской язык. В школе Александр изучал немецкий… хотя как сказать изучал, скорее присутствовал на занятиях, получая формальные оценки за формальные ответы по предмету, который плохо знала даже сама учительница. Да и в универе было, мягко говоря, не до иностранного языка. Это Нику было делать нечего, только ходить по разным курсам да собирать дипломы: экономика, медицина, теперь вот еще и что-то связанное с переводами.       Александра встретила лишь мышиная возня и разговоры за прикрытой дверью в кухню, и в голосах он узнал своего мальчика, а еще Валюшу. Ну да, кто же еще. Из-за плохого самочувствия в последнее время Ник заперся дома и отлучался только на работу в студию, зато без разбора тащил к себе друзей и знакомых, среди которых зачастил и Валечка. И Александр был даже не против, пусть лучше Ник будет под присмотром, чем шатается где ни попадя, рискуя в любой момент грохнуться в обморок. Он и без удушающей тошноты всегда ел мало, как птичка, и за стол его приходилось загонять угрозами порки, а теперь он и вовсе перешел на одни жиденькие супы да кашки и таял на глазах, слабел и терял силы. А Валюша умничка, он все-таки биолог, сможет помочь в случае чего. Как и осторожно покапать упрямому Нику на мозг с тем, что пора бы заняться здоровьем и пройтись действительно по всем врачам, а не как сейчас: заглянул лишь к гастроэнтерологу, а когда там ничего не нашли и написали направление к психиатру с подозрением на булимию, от души забил на все и сразу в надежде, что оно само как-то пройдет, рассосется.       Александр мог бы взять его за шкирку и заставить дойти до психиатра, пройти все МРТ, или что ему там назначат, и даже, в теории, мог контролировать прием таблеток, которые ему пропишут. Мог быть очень строгим и держать за горло, перекрывая кислород, но не хотел. Он устал и не хотел теперь даже входить в кухню и сообщать о своем приходе, играть перед Валечкой сладкого папочку, чтобы продолжать подбивать клинья и в конце концов затащить к себе в постель, и особенно вправлять мозги бледному, как мел, Нику. Он бы с огромным удовольствием сейчас скользнул прямиком в душ, а затем завалился бы спать, лишь бы не нарушать установившуюся между двумя мальчишками идиллию. Но по отношению к Нику будет не красиво, будто бы Александр специально его избегает. Пусть даже это и правда. И он в шутку постучал, прежде чем открыть дверь в кухню, словно бы это был не его дом и его вовсе тут не ждали.       Не смог сдержать улыбки, когда Ник прямо-таки просиял, раскрыв руки для объятий, но с дивана так и не встал. Сидел, обложившись подушками и до самого подбородка укутавшись в плед, и цвет лица его был кипельно-белым, как простыня, и даже в губах ни кровинки, только глаза от вечного недосыпа красные и волосы темно-фиолетовые, дающие и на кожу синеватый подтон, делающие его совсем похожим на труп. Только на ощупь все равно теплый, нежный и мягкий, податливый. Ник в кои-то веки податливый и до одури сладкий, скорее всего просто потому, что у него не осталось сил на сопротивление, не осталось сил ни на что, кроме как послушно раскрывать рот, впуская требовательный язык Александра, и дрожащими ладонями сжимать пиджак у него на спине, комкать его, оставляя свою метку. И Александр хотел бы сжать его волосы в ответ и оттянуть сильно, до слезинок в зажмуренных глазах и хруста в непривычной к такому обращению шее. Но у их воссоединения был неловкий свидетель, которому тоже необходимо уделить внимание.       — Здравствуй, Валечка. Чем заняты? — непринужденно заговорил Александр, мгновенно забывая и о своей усталости, и о голодном до поцелуев Нике.       Улыбнулся своей одной из самых притягательных улыбок, подошел ближе, чтобы отвлечь Валюшу от помешивания чего-то не очень аппетитного на плите, перехватить за подбородок, чтобы заставить посмотреть в глаза и даже не думать о сопротивлении, когда коснется губами щеки. Пока очень невинно и по-дружески, но Валечка все равно смущается и неловко трет согнутыми пальцами оставшийся мокрый след. Но не возмущается даже, лишь краснеет до самых ушей и кусает губы, хотя всего пару месяцев назад Александр с такими жестами был бы немедленно послан куда подальше. Сейчас же Валечка лишь очень соблазнительно краснеет и отводит взгляд, когда Александр опускает руку и позволяет ему сделать это. Валечка только неловко кашляет и переминается с ноги на ногу, явно пытаясь собрать мысли в кучу и подобрать слова для ответа на вопрос.       — Да так… Болтаем, я по хозяйству помогаю… «На игле» вот уже почти досмотрели, — стыдливо лепечет Валечка, все так же опасаясь смотреть в глаза, и правильно. Потому что взгляд у Александра от последних слов мгновенно чернеет и становится тяжелым.       — Выруби эту херню сейчас же, — рычит, тут же повернувшись к Нику, ничуть в этот момент не думая о нежных Валечкиных чувствах. Благо, Ник и не думает спорить, тянется к пульту, после чего англоязычный бубнеж за спиной у Александра затихает.       — Ник предупреждал, что Вам не понравится, — обиженно проворчал Валечка себе под нос, нервно заправляя за ухо выбившуюся кудрявую прядку. Все так же на «Вы», хотя Александр ни разу от него этого не требовал, и только поэтому не вызвал своими словами новую волну гнева.       — Нечего романтизировать употребление, — терпеливо пояснил Александр, стараясь медленно, по каплям, выдохнуть и успокоиться, не затевая никому не нужный скандал. Ник и так понимал, что сделал глупость, а Валюше вправлять мозги нет смысла, пусть этим занимается Влад.       — Но фильм-то правда мерзкий! Какая романтизация? — не унимался Валечка, картинно всплеснув руками. Ему следовало бы прикусить язык и не спорить. Закончить варить то, что он там варит на плите, и проваливать, пока Александр с и так за день накрученными на кулак нервами не рассказал ему, что такое на самом деле «мерзко», не чета вылизанной до блеска картинке попсового фильмеца. — Это как… Ну я не знаю… Как говорить, что первая «Пила» романтизирует ампутацию! — наконец находится с победной усмешкой, а Александру в ответ хочется только взвыть и от души влепить ему подзатыльник. Исключительно любя, чтобы стряхнуть насмешку, которая совем не к лицу ему, и сделать более покладистым, отбить охоту спорить.       — А кто-то сказал, что нет? — фыркнул Александр вместо этого, обернувшись к Нику. Пусть хотя бы он объяснит. Он умеет, в отличие от Александра, общаться с несносными мальчишками без применения силы. — И какую ещё гадость вы смотрели? — добавил, когда Ник лишь неопределенно пожал плечами.       — Это классика мирового кинематографа, Саш. Даже если тебе не нравится, это признанные критиками фильмы, а Валю тянет на оскароносные драмы, — отозвался он сухим, как наждачка, голосом. Александра передернуло от фамильярного «Саш», но даже не удивило. Его мальчик уже слишком взрослый, чтобы по примеру Валечки лебезить на «Вы» вне постели, а ещё слишком наглый, чувствуя свою безнаказанность. Зная, что в нынешнем его состоянии Александр не отхлестает его розгами за длинный язык и этот пренебрежительный тон.       Александр лишь в который раз за вечер выдыхает, чтобы не сказать, что ему не просто «не нравится», его бесит, что в принципе существуют такие фильмы. У него есть четкие принципы, и никто никогда не докажет ему, что наркотики на экране — это норма. Даже если показаны вроде бы в негативном ключе, все равно картинка вылизанная до предела, никто не будет для большого экрана рисовать гниющие конечности и кровавый понос с соплями во время ломки. Потому что каждое такое упоминание — это волна интереса к тематическим сайтам и сообществам, под которые копают его коллеги, популяризация слэнга, а значит, и возможность поиска по ключевым словам. Новые клиенты дилеров. Многоголовая гидра, с которой вот уже двадцать лет борется Александр, не может жить без новых потребителей, и такие фильмы ее кормят, запихивают прямо в пасть ничего не понимающих в жизни девчонок и мальчишек, которыми она даже не подавится. Перекусит хребет и не заметит.       — Я тут прибрался, суп сварил… Проследите, чтобы Ник поел? — начал Валечка, неловко кашлянув, чтобы отвлечь Александра от больной темы. В последний раз зачерпнул ложкой нечто бурлящее в кастрюле, после чего выключил плиту.       — Конечно, милый. Вызвать тебе такси? — проворковал Александр, снова натянув на лицо добродушную маску. На самом деле он, когда не был таким уставшим, был рад Валюше в своем доме. Этот мальчик ему нравился, даже в отрыве от желаний Ника, было в нем что-то яркое, но одновременно покладистое и скромное, и, пусть характер не из приятных, это все лечится — горячими ударами и заботливо выстроенными рамками. Александру не терпелось посмотреть на него в деле. Кожа у него на ягодицах наверняка такая же фарфорово-белая, как и на лице, без единого шрамика или даже царапинки. Влад наверняка очень любит свою детку и не оставляет следов.       — Мужчина, окститесь! Этот мальчик в два раза младше вас, — задорно хохотнул Ник, спасая Валюшу от тяжелого, но теперь вовсе не от гнева, взгляда Александра. Тот отпрянул, словно водой окаченный, отвернулся и прикрыл глаза для верности. И правда, не нужно так откровенно подкатывать к Валюше, рано еще, да и с Владом ничего не обговорено — некрасиво это.       — Да не надо, я сам, тут на метро десять минут, — пробормотал Валюша, опустив взгляд и обращаясь теперь к своим носкам. Александр лишь кивнул, приказав Нику проводить гостя, и ушел в спальню, чтобы прихватить домашнюю одежду и наконец добраться до душа.       Хромированная сантехника вся в белых пятнах известкового налета, а в швах плитки завелась стыдливая плесень, что по соседству с дизайнерским ремонтом, за который Александр в свое время отвалил неприлично много денег, приводит того в бешенство. Да, зачастивший к ним Валечка помогал в быту по мелочи, убирал бардак и вот даже супчик варил, но уж точно не стал бы ползать по углам с зубной щеткой и начищать краны до блеска. А Нику в последнее время было совсем не до этого, как и не до того, чтобы вызвать клининг, если не мог сам. Вот из таких мелочей, пустяковых на первый взгляд, и складывалось то, что который месяц точило нервы Александру. Бардак везде: в доме, мыслях и отношениях между ними. Отсутствие дисциплины и понимания, как быть дальше. Александр мог взять Ника за шкирку и встряхнуть хорошенько, заставить быть внимательным к себе и своему здоровью, вспомнить, что он все-таки саб Александра и должен держаться в определенных рамках… Но не хотел.       Они ведь так и не поговорили нормально. С того самого дня, как Александр узнал о проблеме, но поддался на уговоры Ника не тащить его в больницу, так и не смог заставить себя взять ситуацию в руки и вытянуть Ника на разговор по душам. Решил, что тот должен сам начать и попросить помощи, но он молчал и строил из себя героя. Когда же стало совсем невмоготу, дошел до гастроэнтеролога, опять же сам, даже не попросил Александра отвезти на машине. Ни слова не обронил о том, как на самом деле плохо, отмахиваясь пустым «все нормально» и «чего ты панику разводишь», и Александр позволял ему это. Не разводил панику и молчал, даже когда Ника наконец прорвало рассказать, что гастроэнтеролог ничего не нашел и ему ставят булимию. «Только слез с одних колес, как мне уже хотят прописать новые!» — крикнул он тогда в сердцах, и Александр промолчал, хотя до чесотки в пальцах хотелось схватить за волосы и впечатать носом в стол, после чего ласково объяснить, чем «колеса», прописанные психиатром, отличаются от тех, о которых подумал Ник. Сдержался и не стал.       Ник уже большой мальчик, и Александр не может ничего диктовать ему против воли. Точнее, в теории, конечно же может, и силой притащить психиатру, и в глотку запихивать так ненавистные им «колеса», как было у них поначалу. Но, кажется, БДСМ — это про добровольность. Он Доминант, только поскольку Ник ему это позволяет, пока доверят и искренне уверен, что Александр лучше знает, как для Коли будет правильнее. Сейчас Ник не уверен ни в чем и последние силы тратит на то, чтобы отталкивать Александра, не позволять позаботиться о себе и молчать. «Это мое дело», — так как-то ответил ему Ник, когда Александр спросил, почему тот не идет к врачу, если не к ненавистному психиатру, то хотя бы к другому гастроэнтерологу, может, тот найдет что-нибудь. Александр тогда грозно пообещал, что еще одна фраза в подобном тоне, и он популярно объяснит ему, где заканчивается его «личное» и начинается дело Александра. Но дальше угроз ничего не пошло.       Александр отплевывался от попавшей в нос воды и думал, в какой же момент стал таким добреньким. Именно «добреньким», потому что если бы Александр был беспринципным и злым, с Ником все давно было бы хорошо. По крайней мере у него был бы нормальный диагноз, а не отписка с направлением к другому специалисту, к которому Ник сам ни за что не пойдет. Если бы только Ник намекнул, что нуждается в хорошем подзатыльнике, одним взглядом или жестом показал, что все не в порядке, Александр немедленно бы стал действовать, а пока он ходил по грани и не мог найти смелости, чтобы ее переступить. Он, полковник полиции, привыкший руками разгребать все дерьмо, участвовавший во многих перестрелках и, в конце концов, карьеру в силовых структурах начавший с участия в Первой чеченской кампании, боялся обидеть любимого человека тем, что сунет свой нос в то, во что его не просили. И он решил, что хватит, нужно взять ситуацию за горло и действовать. А основания? Бледное синюшное лицо вполне можно считать достаточным основанием для оперативного вмешательства… Боже, какой же он мент до мозга костей, от самого себя противно.       Когда, вдоволь погоняв по кругу невеселые мысли, Александр соизволил вылезти из ванны, пахнущий только свежестью и яблочным гелем для душа, Ник уже успел проводить Валечку и разлить сваренный им суп по тарелкам, теперь же живо уплетал свою порцию, лишь кивнув Александру на соседний стул. Оказывается, если хотел, он очень даже мог вставать, ходить и делать дела по дому, нормально питаться и даже выглядеть не как трехдневный труп. Александр улыбнулся, коротко кивнув, — без слов сказал ему «хороший мальчик» и тоже принялся за еду. Чего там было в тарелке — дело десятое, да и то с конца. Сам он едва ли способен включить новомодную индукционную плиту, его максимум — нарезать хлеб и колбасу на бутерброды да включить электрочайник, предварительно налив в него воды, потому даже диетическому почти не соленому супчику от Валюши он был рад. Прошли времена, когда Ник баловал его кулинарными изысками, теперь Александру оставалось лишь делить с ним безвкусную диету.       Доев свою порцию, Ник мирно закопался в телефоне, скорее всего разгребая почту или сообщения от клиентов, но Александр все равно косился на него нервно, скорее по привычке, а не из-за реального подозрения. Он пытался собраться с мыслями, чтобы начать этот тяжелый для них обоих разговор сразу же, как Ник перемоет посуду и заварит им обоим чай, но и тут все было не по-прежнему: Ник и не дернулся, чтобы убрать тарелки, лишь составил их в непрезентабельную стопку с краю. Словно бы даже встать, чтобы сделать пару шагов до мойки, для него теперь было в тягость. Александру, скрипя зубами, пришлось делать все самому, как и включать счастливо загудевший чайник, пока Ник и бровью не повел, не говоря уже об извинениях и обычном для него виноватом «Ты устал, садись, я сделаю все сам». Теперь все было по-другому.       — Валечка к нам зачастил в последнее время, — осторожно начал Александр, выставляя на стол две чашки с чаем: себе как обычно черный из пакетика, а Нику разбавленный каркаде из маленького заварника, оставшегося ещё после прихода Валюши.       — Они с Владом ссорятся, — как ни в чем не бывало отозвался Ник, недовольно покривив губами. Он сделал один глоток и тут же отставил чашку, не оценив розовую и лишь едва кислую водичку в ней. Он сам предпочитал заваривать свой компот из опилок в каких-то адовых пропорциях, чтобы аж зубы сводило, а язык мгновенно отваливался от кислоты, а Александру было слишком лень изображать нечто подобное для него.       — И что на этот раз? — устало поинтересовался Александр, чувствуя, как такой нужный им обоим диалог уходит совсем в сторону. Ник никак не хотел признаваться в том, что Валечка бывает у них так часто не только из-за ссор с Владом, но и по просьбам Ника. Снова играл очень сильного и не нуждающегося ни в чьей заботе, что Александра бесило невероятно.       — Ты к нему яйца катишь — вот что, — фыркнул Ник, ничуть не постеснявшись грубых выражений, а у Александра едва брови на лоб не полезли от наглости. — Влад ревнует, — добавил он, пожевав губами. Постучал пальцами по чашке, которую и не думал поднимать, одернул плед, собрав его складками на коленях. Нервничал, но вовсе не за то, как отреагирует Александр, — из-за каких-то своих тараканов.       — Ну Валюша не против, — слукавил Александр, зеркально Нику не признавая своей вины. Он решил выдохнуть и не обращать внимания на его длинный язык, не акцентировать и не обострять. Грубость и пренебрежение к себе — то, с чем он давно привык мириться. Давал слишком много снисхождения, а в ответ получал только большую грубость и наглость. Ник чувствовал, что Александр боится трогать его в таком состоянии, и нагло пользовался этим. — Да и ты его хочешь, малыш, оба не святые, — добавил Александр, чтобы поставить его на место, чтобы не смел скидывать всю ответственность на партнера.       — Хочу… то есть хотел. Но не так, — замялся Ник, совершая еще больше лишних телодвижений. Несчастный плед под его пальцами пошел пятнами от вспотевших ладоней. — Если бы не было Влада… — заныл он совсем по-детски, что вызвало у Александра приступ неконтролируемого смеха, который он тут же поспешил спрятать за кружкой с чаем.       — И что же ты предлагаешь сделать с Владом? — все-таки не выдержал он. — Придушить во сне подушкой и скинуть тело в Москву-реку? У меня полно знакомых в СКР, уверен, они помогут замять дело, — от души хохотал он, не сдержав рвущийся из груди едкий сарказм. И от кого он понабрался этой привычки хохмить и чуть что плеваться ядом? Надо реже встречаться с Валюшей, для которого подобный стиль общения — абсолютная норма.       — Ну что ты, нет конечно… — мгновенно смутился Ник, не оценив шутку, но все же сдержанно улыбнулся. — Просто… Они ведь правда любят друг друга, все эти кольца, парные тату… Влад его на руках носит, никогда ни царапинки не оставит… — совсем растерялся он, пытаясь объяснить любимому, что именно его так волнует.       — Хотел бы так же? — сорвался Александр, не выдержав этого мечтательного тона по поводу чужих отношений. — Ни ударов, ни боли, только нежный секс с литром смазки, и тот между бедер, чтоб не дай бог не порвать твою нежную дырку, — рычал он, с ненавистью выплевывая каждое новое слово. Чувствовал подтекст и ревновал к такому заботливому и любящему Владу, которым и Александр тоже был когда-то. Он тоже был нежным и заботливым до того, как Коля наплевал на все теплые чувства к нему, заставил ожесточиться и свернуть на дорожку цинизма и ненависти.       — Смеешься? У меня на такое даже не встанет, — с улыбкой фыркнул Ник, ничуть не почувствовав угрозы. Закусил губу, беспокойной пятерней зачесав назад кислотно-фиолетовые волосы, и глянул на Александра блестящим от похоти взглядом.       «Иди сюда», — одними губами прошептал Александр, решив, что все тяжелые разговоры и ругань можно оставить и до завтра, у них обоих как раз будет выходной, а это отличный повод, чтобы потаскаться по врачам и решить все вопросы. После того, как поел, Ник стал выглядеть не таким уж замученным и жалким, а значит, его можно было, не опасаясь мук совести, усадить на свои колени и позволить снова втянуть в поцелуй, пока что нежный и очень даже невинный, но только пока. Пока Ник не смелеет настолько, чтоб попытаться всунуть свой язык в рот Александру, и не подумав о какой бы то ни было субординации. Опять Ник нагло пользовал своего Дома, как секс-игрушку, отыгрываясь за каждое «устал» и «ты не в состоянии» от Александра. Они ведь так и не трахались после того сумасшедшего раза в лесу, Александр просто боялся трогать Ника, сначала пока у него все не заживет, а после не хотел добивать его рассыпающееся на части тело, чем довел своего мальчика до тактильного голода.       Александр с силой оттолкнул его, вырвав совсем уж непристойный разочарованный стон, смял пальцами острый подбородок, наверняка оставляя следы, которые никогда не позволил бы себе Влад. Такой нежный и заботливый Влад, не чета взбесившемуся Александру, которому сегодня напротив хотелось очень грубо отыметь, присвоить. Будто бы доказать, что и без приторных обжимашек можно показать своему мальчику, что он любимый и желанный. Даже если кожа вся изрезана то собственноручными шрамами, а то следами от сессий с бладплеем, все равно для него очень ценный, единственный и неповторимый. Александр усилием воли остановил свои пустившиеся в галоп мысли, в который раз за вечер выдохнул и расслабился. Резко надавил Нику на плечо, чтоб сполз на пол и не смотрел на него такими недовольными требовательными глазами голодной до постели суки. Чтобы показал по-другому, приятным для Александра способом, насколько ему нужен сейчас именно он, а не любое другое тело с хуем. Глупая ревность подкидывала хвороста к искрам между ними, превращая их в жгучий, недобрый огонь.       «А просто так уже не встает?» — недовольно подколол его Ник, после чего Александр не удержался и влепил ему пощечину. «Сутенерскую», как называл ее Ник: тыльной стороной ладони, второй придержав за волосы. Голова с громким шлепком чуть мотнулась в сторону, а из разбитой губы заструилась кровь, густыми тягучими каплями вперемешку со слюной. Уже после, когда Ник не смог сыграть обиду или хотя бы страх, а улыбнулся, довольный, как сытый кот, Александр понял, что глупо повелся на явную провокацию. Слишком устал, чтобы читать между строк и не спускать своему мальчику столь грубые манипуляции, держать в узде его прежнюю гадкую сущность и вернуть в нужную колею. Он терял контроль над этим демоном, суккубом в чистом виде, и становился ведомым, а не ведущим. Коле было нужно, чтобы Александр затянул поводок и вновь показал свою силу, не позволил безнаказанно крутить собой, как двадцать лет назад, но Александр не хотел брать контроль. Он знал, что если затянет эту удавку, то уже не отпустит, задушит своей опекой и уж точно не позволит бледному, как полотно, Нику сделать ему минет.       Ник размазал красные капли по подбородку, языком потрогал глубокую трещину в нижней губе, вновь растравливая едва закрывшуюся ранку. Затем снова улыбнулся и понятливо кивнул, наконец потянувшись к завязкам на домашних шортах. Александр лишь приподнялся на стуле, чтобы помочь стянуть их вместе с трусами, но зарекся, что не сделает ни одного лишнего движения. Ник все ещё чувствовал себя плохо, несмотря на то, что играл донельзя уверенную в себе похотливую тварь, даже если едва не мурлыкал, беря в рот его пока что совсем мягкий член. Пусть сам регулирует глубину и темп, так для них обоих будет лучше. Если грохнется в обморок или зайдется в новом приступе рвоты, в этом не будет вины Александра. Разве что только немного. Это «немного», капли прежней ответственности, Александр быстро отбросил, расслабленно откидываясь на спинку и прикрывая глаза. Пусть Ник делает что хочет, это его игра.       И он вдоволь наслаждался подаренной ему свободой, пока что неторопливо посасывая головку и поглаживая по длине едва сжатым кулаком с холодными полукружьями вечных колец на пальцах, опуская голову все ниже очень-очень медленно, по миллиметру. Наизусть зная, как Александру нравится, постепенно пробуждая тугую эрекцию — торопиться им было некуда. Прав Ник, при всей его бестактности и наглости: они оба уже не мальчики, чтобы возбуждаться с пол-оборота, от одного жаркого взгляда или даже поцелуя, нужно было больше, активнее, но дольше, чтобы прочувствовать все оттенки. Нужно было вот так влажно, губами и ртом, гибким языком по каждой складочке и венке. Чтобы кровь знала, куда нужно приливать, увеличивая то, что Ник вот-вот уже заглотит полностью и станет медленно покачиваться, почти совсем не выпуская, даже чтобы сделать очередной вдох. Никакого рвотного или неловко царапающих зубов, все очень выверено и четко, неумолимо подталкивая к оргазму.       Все это Александр чувствовал, но не видел, не рискуя открывать глаз, потому что знал: если встретится с горящими похотью глазами Ника, то мысли окончательно перестанут напоминать что-то логичное и стройное, и тогда не избежать беды. Достаточно было уже того, что он глухо стонал, согнувшись в три погибели над столом, под которым ловко орудовал Ник, и переплел пальцы на застеленной скатертью столешнице, сцепив их до боли. Знал, что если коснется втянутой щеки или пережженных краской волос, то не остановится на ненавязчивых поглаживаниях; станет тискать и направлять, задавая свой темп, наплевав с высокой колокольни на свой план не делать лишних движений. Пусть Ник сам, тем более он и без того будто бы мысли его читал, переходя на более быстрый темп, делая движения все амплитуднее и резче.       Продолжал и продолжал, хотя правильное «хватит» следовало бы сказать ещё несколькими минутами ранее. Потому что Александр не порноактер, чтобы кончить в горячий рот и тут же возбудиться по новой, чтобы трахнуть Ника так, как он хотел. Точнее, Александр думал, что Ник хотел подставить зад и получить больно, лишь по остаткам собственной слюны на его члене, но чем дольше сражался с собой, отсрочивая так искусно выдаеваемый тугим мокрым кольцом губ оргазм, тем больше сомневался в том, что Ник бы не хотел этого. Удовлетворить ртом смертельно уставшего с работы любимого мужчину, а самому даже не пикнуть о своём удовольствии, потому что был очень плохим мальчиком и не заслужил сегодня кончить. Ещё одно глотательное движение с членом Александра по самые гланды, и он обеспечит ему это на всю ближайшую неделю. Пояс верности и разрешение раскрывать рот в его присутствии только для того, чтобы взять поглубже крайнюю плоть.       Словно откликаясь на его сладкие мысли, Ник нетерпеливо заерзал, все ещё не выпуская член изо рта, заскулил, пуская по нему приятную вибрацию, — словом, всем своим видом показал, что тоже хочет, что на грани и ждет разрешения. Просил без слов, ничуть не сбавляя темпа ласк и заранее зная, что Александр не позволит, иначе бы уже сказал, не дожидаясь подначиваний от своего саба. Так капризно хныкать он позволял ему только в рамках заранее оговоренного сценария, когда Ник отыгрывал совсем зеленого нижнего, едва не девственника, а сегодняшний случай был совсем не про это. Сегодня Александр не сказал ничего и не стал управлять даже жестами, а это значило, что он хотел очень послушного опытного мальчика, который сможет задвинуть собственное «хочу» куда подальше и целиком сосредоточиться на желаниях хозяина, даже не высказанных вслух. Ник совсем распустился без жесткой руки Александра, за несколько месяцев, прикрываясь болезнью, совсем забыл, каково на вкус подчинение.       Некоторых можно было выдрессировать раз и навсегда, Ника же — ни в жизнь. Только раз за разом вытягивая кнутом, имея жестко, до искр из глаз, и не разрешая получать ни боль, ни удовольствие без санкции Александра, можно было доказывать, что достоин быть его Верхом, Господином и Богом. В последние месяцы Александр Ника жалел, закопался в работу и забывал пороть его хотя бы для профилактики, чтобы не расслаблялся и не забывал, с чего все начиналось и зачем были установлены ненавистные им строгие правила. Почему Александр больше никогда не вернется к амплуа заботливого нежного Саши, почему больше не станет виться курочкой-наседкой вокруг своего драгоценного мальчика, который просто пользовался его добротой, его вниманием и кошельком, манипулируя суицидами и истериками. Почему он больше и пальцем не пошевелит ради его оргазма, когда тот не заслужил, лишь кинет приказ не выпускать изо рта и проглотить все до капли.       Ник протестующе заныл, пробуя отстраниться, и Александру пришлось схватить его за волосы, чтобы удержать на месте и спустить в горячую, панически сжимающуюся глотку. Оргазм вышел ярким от злости, тысячами молний в подрагивающий пах, звериным рыком и по-собственнически сжавшимися пальцами в длинной шевелюре. Ник послушно проглотил сперму, но как только Александр отпустил, позволив сделать судорожный вдох, закашлялся. Его кадык в панике задергался, грудная клетка сжалась в судороге, и ему даже пришлось приложить ладонь к губам, чтобы сдержать приступ тошноты. Он трясся, раз за разом сглатывая подкатывающий к горлу комок, чтобы сдержать позывы рвоты. Это ослепило Александра, придавая решимости. Никогда, даже в совсем первые разы, у Ника не было рвотного рефлекса от минета, во всем была виновата вовсе не грубость Александра, а сжавшая липкие лапки на его горле болезнь.       — Как ты себя чувствуешь? Говори и не смей мне врать, — рыкнул Александр, как только отошел от оргазма и смог заново отловить дергающегося Ника за волосы. Тот глядел на него затравленным взглядом, всем своим видом показывая, что не готов к диалогу, но черта с два Александр еще раз спустит ему это с рук. Хватит, уже доигрался в благородного Дома с культом добровольности.       — Все нормально, — привычно отозвался Ник, сдавленно зашипев от боли в оттянутых волосах. Прикрыл глаза, наверняка мысленно попросив себя просто переждать вспышку Александра до момента, когда все вернется к прежнему молчанию, но на этот раз у Александра были совсем другие планы.       — Говори, дрянь! — прикрикнул он, выпуская фиолетовые волосы из пальцев только для того, чтобы прописать Нику подзатыльник. Сильный, наверняка до звона в его дурной голове, которая от того мотнулась кивком, коснувшись подбородком груди.       — Ай! Голова болит, — пискнул он, закрывая рукой ушибленный затылок, и отшатнулся от ног Александра совсем не как опытный саб, который должен с благодарностью принимать от своего Верха даже такие грубые жесты. Сейчас он больше всего был похож на неумелого мальчишку сразу после тюрьмы, трясущегося от собственной тени и тем более при любом намеке на применение силы от Александра. Тот мальчик бился в истерике, стоило только связать изолентой запястья, а этот вопил и жаловался из-за банального подзатыльника.       — Голова? Отлично, завтра мы с тобой идем к неврологу, — заявил Александр, ухватившись за эту ниточку. По правде сказать, он видел мало разницы между неврологом и психиатром: что тот копошится в больных мозгах, что этот. И реакция Ника не заставила себя долго ждать.       — Я к мозгоправу не пойду! — взвизгнул он, отползая от Александра еще дальше под стол. Будто бы намеренно провоцировал, заставляя Александра быть еще более беспринципным и грубым.       — Да мне похуй, — зло выплюнул Александр, вылавливая Ника за тонкое запястье и, ничуть не церемонясь, поднимая его на ноги. — Либо ты завтра без лишних истерик пойдешь и к мозгоправу, и к любому другому врачу, к которому тебя отправят, либо собираешь свои вещи и валишь, я ответственность за твои выверты брать на себя не буду. Пусть Влад нянчится с твоим ебаным «все нормально» и молча подтирает сопли, у меня разговор короткий, — прошипел он ему прямо в зареванное лицо. Когда тот успел разныться и от истерики пойти красными пятнами, для Александра осталось загадкой.       Ник молчал. Ни звуком, ни жестом не показал ни согласия пройтись по всем врачам завтра, ни крикнул что-нибудь безумно глупое вроде «а вот и свалю!». Только ревел, судорожно сглатывая позорные слезы, а когда Александр отпустил его запястье, на котором завтра обязательно отпечатается синяя пятерня, пулей вылетел в ванну. Шум воды и тихие писки стали единственным ответом. Александра это тоже расстроило: естественно, не так, чтобы, подобно Нику, опуститься до истерики, но проняло знатно. Так, что даже пришлось отвлечься на небольшую уборку на столе, чтобы не догнать паршивца и не продолжить вправлять ему мозги. Успокаивало Александра только то, что Ник точно не свалит, после всего не посмеет, а значит, тему похода по врачам можно считать почти закрытой. Завтра он еще повыкобенивается и пару раз скажет, что к мозгоправу ни ногой, но Александр не станет его слушать. Надоело. Захотел строгого Дома без намеков на стопы — он его получит.       На самом деле Александр давно пережил тягу к кустарному садизму, которым лечил свою обиду на Колю, для которого под сладким кайфом все его крики и удары были как об стенку горох. Пережил и стадию обыкновенного домашнего тирана, отыгравшись за невозможность контролировать бывшего наркомана, и вышел из абсолютно чернушного направления БДСМ без каких-либо стопов и ограничений. Дошел до БРД осознанием, что точно покалечит или убьет кого-нибудь, действуя в прежнем ключе. На собственной и чужой шкуре понял, что все правила написаны кровью, и стал авторитетом в московской тусовке тематиков, всегда с педантичностью параноика следуя safe-контрактам и своих любовников обучая тому же. Не изменив своим привычкам, стал строгим и жестким Домом, виртуозно управляющимся с девайсами, к которым иные ванильки вроде того же Влада боялись даже прикасаться, но всегда прислушивался к паническому «красный», за что снискал уважение среди бывалых мазохистов.       А потом в его жизнь ворвался морально покалеченный после тюрьмы Коля, который позволял делать с собой все, что угодно, не смея даже пискнуть против. Его стереотип жертвы Александр совместно с психологом лечили очень долго, но вытравить до конца не получилось. Ник спускал Александру все, а тот счастливо хватался за предоставленную ему возможность, поставив жесткие условия: либо делаешь, как я говорю, либо уходишь. Лукавил перед собой, что таким образом дает ему выбор, но на самом деле понимал, что без профессии и жилья идти Коле некуда, а значит, он сделает все, лишь бы угодить Александру. Тот старался не злоупотреблять. Старался держаться рамок и все еще останавливал сессии, услышав стоп-слова, но в повседневности снова стал тираном, контролируя каждое его действие и шаг. За что поплатился нервным срывом и горьким запоем, после которых едва смог вернуть доверие Коли. Зарекся теперь слушать его, не только держа в руке кнут или лезвие. Понял, что слова и поступки тоже ранят, не хуже ножа. Дал ему свободу, надеясь на благоразумие, и его надежды Ник оправдывал долгие двадцать лет.       Александр и на этот раз дал Коле шанс разгрести все свои проблемы самостоятельно, но всякому терпению приходит предел. Он не обязан терпеть его болезненный вид и молчание, делать скидки на его состояние, при этом делая вид, что ничего не происходит. Было бы все в прежней колее, Ник давно бы выл под ударами трости и не смел пререкаться с Александром, молча выполнял все приказы, только подумав о возможном наказании. Боль для него сладкая, только если Александр захочет сделать ему приятно, а от иных ее разновидностей, которыми виртуозно владел его Дом, невозможно возбудиться, только орать и молиться о том, когда же это все закончится. Сейчас Ник не чувствовал угрозы, зарылся в свое наглейшее «все нормально», зная, что за это ему ничего не будет, поскольку болеющих нижних не принято бить. В нормальной БРД-тусовке не принято, взбешенный же несколькими месяцами пренебрежения к себе Александр мог позволить себе и не такое.       Честно пытался держаться в образе праведника, но первый звоночек настиг в сосновом бору под Москвой, когда даже сам не понимая зачем, он потребовал от Ника играть без стопов. Сам от себя тогда испугался и вообще прекратил все сессии до того момента, когда они оба будут способны войти в прежнюю колею. Стоически терпел и замученный вид Ника, и наглейшие подколки от него, что наверняка поначалу были грубейшими провокациями, а затем, без строгого пресечения на корню, банально вошли в привычку. И вот наконец сорвался, решив, что хватит уже, надоело. Надоело молчать и быть добреньким, пока любимый партнер умирает прямо у него на глазах. Понял, что либо Ник пойдет в больницу сам после единичного подзатыльника, либо волоком и весь в синяках, как побитая женушка, которую нещадно тиранит муж. Понял, что не отступит, даже если Коле хватит ума ляпнуть «красный» или правда начать собирать вещи, чтобы уйти к другу на съемную квартиру. Хер он теперь куда уйдет — это Александр решил уже очень давно и отступать от этого принципа не собирался.       Эти мысли изрядно пугали его, но он запретил себе бояться. Чтобы не слушать, как шокированный неожиданной переменой Ник ноет в ванной, включил телевизор. Без интереса пролистал онлайн-кинотеатр, видя не самые приятные рекомендации, и переключил на кабельное, прямо в захлебывающиеся пафосом от успеха родной ядерной державы новости. Так, чтобы фоном что-то говорило, едва ли он вслушивался в рассчитанные на совсем наивных ватников рассуждения о противостоянии с Западом и успехах которое десятилетие бессменного лидера необъятной. В этот бред даже в его напрочь закостенелом ведомстве уже не верили, а на участки вбрасывать за власть ходили, исключительно поскольку эта власть очень щедро платила за лояльность. Чтобы на грядущую премию можно было купить и этот собранный в Китае по западным лекалам телевизор, и дете немецкого автопрома, на которое слюной станет капать Валечка, и американский графический планшет вместо совсем затасканного старого для своего любимого мальчика — противостояние с Западом и особый путь России существует только в сюжетах пропагандистов.       — Выключи это, пожалуйста, тошно, — заныл вернувшийся в кухню спустя добрые полчаса Ник. Александр только мельком глянул на него, после чего выжал шестерку на пульте, вызывая безобидную «Культуру». На ней диктор сонным голосом бубнил про детство и отрочество известного композитора — это Ника уже не нервировало.       — Тебе тошно из-за твоей шизы, — не смог удержаться Александр от злобной подколки. И правда надо завязывать общаться с Валечкой, от этой молодежи одни беды.       — Это еще не известно, — возразил Ник, поморщившись как от зубной боли, но тут же, будто испугавшись нового гнева Александра, сменил выражение лица на очень виноватое и просящее. — Прости, я не должен был себя так вести. Я могу что-то сделать, чтобы искупить вину? — пролепетал он, и Александр заранее напрягся. Не верил он в такие мгновенные перемены в напрочь распустившемся Нике.       — Делай, что хочешь, но мы все равно поедем завтра к врачу, это не обсуждается, — предупредил он, не в силах выносить этот виноватый тон и раскаивающиеся глазки от Ника, которому явно нужно было его снисхождение — ничего более.       — Я знаю, больше не спорю, — с готовностью заявил он, опускаясь на колени, чтобы подползти в ноги и потереться щекой о бедро Александра. Тот в ответ еще больше напрягся.       — Говори, что тебе надо, — устало выдохнул он, залпом допивая давно остывший чай. Он слишком хорошо знал Ника, чтобы поверить в мгновенное раскаяние и такие стелющиеся жесты без угрозы порки или разрыва отношений.       — Я хотел как-то ненавязчиво это предложить, — заныл Ник, поняв, что его раскусили. С тяжелым вздохом поднялся и вернулся обратно в ноги Александра уже с телефоном, в котором быстро закопался, ища что-то. — Я понимаю, что взбесил тебя и это не лучшее время, чтобы предлагать такое, но тут котенку очень нужна помощь, — виновато залепетал он, и Александр поначалу не понял, о каком котенке речь. Он был из тех извращенцев, что при слове «котенок» представляют себе не милую зверушку, а юного саба на коленях в костюме с ушками и анальной пробкой с пушистым хвостом. — Вот, его назвали Маркиз, нашли в коробке в подъезде, — продолжил он, суя Александру под нос фотографию несуразного существа из серых складок кожи и огромных черных глаз. Ну натурально крыса. — Ты представляешь? Сфинкса в такой мороз выбросить на улицу…       — Никаких животных в моем доме, — упрямо огрызнулся Александр, уже чувствуя, как сдается. Ник выносил ему мозг с котом уже не раз и не два, обещал взамен завязать с длинными путешествиями и засесть дома, чтобы варить борщи, как идеальный домохозяин, и вот, кажется, пришло время, когда придется согласиться, смотря на скользящие по экрану дрожащие пальцы, показывающие ему все новые фотографии лысой крысы, а затем и короткого видео с гоняющим по полу мятую бумажку этим Маркизом, который на вид смахивал едва ли на побитого жизнью графа.       — Он все умеет, знает лоток, дерет только когтеточку и любит руки — тебе понравится, — продолжил лепетать Ник, не слушая возражений. — Я все сам: убирать за ним, кормить, лечить…       — Ты даже за собой проследить не можешь, какой нахрен кот, — проворчал он, среагировав на ненавистное уже им обоим «лечить». Пусть себя сначала вылечит, а потом задумывается о животном. Это же не игрушка и даже не «третий лишний» в их пару, от которого с чистой совестью можно избавиться, как только они наиграются.       — Я пойду по врачам и таблетки пить буду! Все, что скажешь, только давай заберем, — отозвался Ник, не задумавшись. И от его обещаний Александр предвкушающе улыбнулся. Вот и инструмент ненасильственного давления на Ника, который ни разу за все десятки лет совместной жизни так скоро не соглашался на таблетки и врачей. — Это маленький ручной котенок, ему нужна заботливая семья, а не клетка в приюте, — добавил он совсем жалобно, хотя Александр уже принял решение.       — Один твой каприз по поводу любых процедур или лекарств, и твой драгоценный кот полетит на помойку прямо в той же коробке, — кровожадно пообещал он.       Ник же пропустил угрозу мимо ушей, лишь переспросил, правда ли можно, а после, счастливо взвизгнув, поцеловал его в щеку, после чего пошел звонить кому-то, сообщая о том, что Маркиза можно привозить, лучше прямо сейчас. Александр хотел было возразить, что у них дома еще ничего не готово к приезду кота, нет никаких вещей для него, и вообще когда он говорил, что можно, то он не имел ввиду вот прямо в эту же секунду, но его едва ли кто-то слушал. Ник развел бурную деятельность, заказав доставку из зоомагазина со всеми необходимыми игрушками, мисочками и наполнителем, стал бегать по квартире, собирая по полу все для кота небезопасное, и даже взялся за пылесос, чтобы его драгоценный Маркиз не мог слизать с пола ни единую крошку.       И смотря на то, как оживился его мальчик, Александр только махнул рукой на попытки образумить этого импульсивного ребенка. Пусть развлекается, это, в конце концов, лучше порезов или наркоты. А кот, который так пугал Александра несколько месяцев уговоров и представлялся едва ли не шредером на ножках, который мгновенно уничтожит все, к чему только прикоснется, по прибытии домой лишь мирно забился в угол дивана и сидел там еще пару дней, и не думая покушаться на вещи хозяев.