Фриц

Бескровное солнце висит высоко в небе и уже не дышит: застыло. Покрылось ледяной коркой и захлебнулось в собственном молчании. Кругом убивающая тишь. Лишь неширокая речушка тихо журчит себе в лад, облизывая обледенелые края бережков. Мозолистые руки набирают в пригоршню холодной воды. Всплеск и вскрик разлетаются по всей округе. — Ух-ух! — подаёт голос белобрысый мальчишка. Тут же вздрогнули стайки пухлых воробьёв, дружненько усевшихся в ряд на толстой ветке берёзы; зашуршали полусонные деревья, засвистел ветер. — Мамочки! — с девичьим воскликом раздался тот же самый голос. И в следующий момент водяные искры ударили во всё стороны. Наруто закричал с дрожью, с отторжением и одновременной жаждой, когда по пояс оказался в холодной зимней воде. Икры ног свело болезненной судорогой, он упёрся худыми коленками в камешки дна и стал быстро-быстро обмывать озябшее тело. На бережку остался потрёпанный подсумок, кучка скупой одежды и краюшка сбережённого чёрного хлеба. Бородин чихает, выходя из речки. Потрясывает ногами, руками и спиной, изображая из себя мокрого пса. «Бырр!» — рычит в груди сердце. Кости трещат, мышцы покалывают. Наруто судорожно хватает воздух ртом, вжимается головой в плечи-костыли, облизывает синюще-фиолетовые губы и наскоро мотается в полотенце. Кровь горячо бежит по венам, а в черепушке звонко и остро тюкает маленький железный молоточек. Рядом прыгают вороны и воробьишки, выискивающие голодными пуговками хоть что-то съедобное. А что там искать-то? Бородин угрюмо хмыкает. Жалко ведь, некому подкормить, совсем некому позаботиться... Посему половину нехитрого обеда он благодушно отдаёт им, другую уже пожёвывает сам, с усилием работая челюстью: хлеб старый, чёрствый и едва пригодный в пищу. Зубы ноют, на зубах хрустит, отдаёт привкусом сена и земли. «Нелегка жизнь, да смерть страшнее!» — Борькины слова, слова того самого озорного мальчишки, часто всплывали где-то в подсознании. Тускло так, мимолётно. Да, жизнь не сласть, не карамель и не благо: грехи звенят цепями за шиворотом, душа несносно болеет, тело изнемогает. Всюду его преследует дразнящий запах сытого жилья. Когда-то не замечаемого, теперь — недосягаемого. Воспоминания жестоко бьют по сердцу, грызут, греют и умоляют: «вернись!» Для Наруто жизнь — дыхание, жажда и боль; самые сильные чувства, при которых он по-настоящему осознаёт своё существование. Здесь и сейчас. В это мгновение. Мир сознания. Секунда. Две... Чувство невозврата. Жжение на языке от горячей разваренной картошки и вкус парного молока; смех и задирания хохотливых сестриц, извечные мамкины причитания, торопливый лай звонкоголосой собачки Кнопы. Мальчишеские забавы оказались растоптаны солдатским сапогом. Люди в зелёной форме принесли в их дом — в один из миллионов других таких же несчастных домов — страх и ненависть, гонение и голод, смерть и кровопролитную злобу целого народа. Наруто думает: такова ли его настоящая судьба? Неужели всё было предрешено именно так? Было ли уготовано влюбиться в немецкого солдата, взять на себя грех за чужую жизнь? Он не привык жалеть себя. Ведь ему прекрасно известно, что из сочувствия к себе начинает рождаться сильнейшее чувство вины, осознание беспомощности. Отторжение себя со временем перекрывает кислород, говорит прямо, с верной мыслью «умри». Бородин смотрит в небо. Кажется, что так слезам труднее пробраться наружу и мир кругом видится чистым, до необъятного свободным. В ноздрях покалывает и побулькивает. В уголках глаз словно схватывается тонкой льдинкой. Губы, до крови потрескавшиеся от морозов, тянутся в противоположные стороны. Всё ещё больно, нестерпимо больно. Однако Наруто не хочет отчаиваться. Только не сейчас. Мороз жалит ступни, ветер охватывает огненным пуховиком. Дрожат прижатые к брюху колени, чешется ядрёно-красный нос и щёки. С русых небрежно подстриженных волос тихонько, вниз по спине, катятся чистые капельки. И ускользают под портки — так же незаметно, как и жизнь ускользает из-под пальцев. Как песок. В дневничке своём, очень уж истрёпанном и убогом на вид, Наруто временами излагает мысли: светлые, необдуманные, угрюмые и сердечные. В страницах кричит мальчишечья боль и усталость, вдохновение и крупинки искренней радости. Лишь там они имеют слово, свою букву и место. Бумага не опорочит, не осудит. Смолчит и стерпит всё, что родит в горячке разум. Свирепеет погода. Накатывают ранние сумерки. Наруто понимает, что ему уже пора возвращаться. Шелестят голыми ветками деревья, укрывается льдистым пледом холодная речушка. Мысли шипят, клокочут и пенятся пузырями, точно кипящая вода. Они самое точное подтверждение тому, что разум его жив, а значит, и сам он ещё там, где быть ему предназначено. Жив, пока мыслит. Жив, пока надеется. Жив в строках старого дневничка и в них же одновременно и навсегда он будет погребён. Ведь каждому человеку хочется оставить в этой жизни хоть какой-то опознавательный след — то, что даст понимание «всё было не напрасно», то, что позволит вдохнуть со свободной мыслью «моя частица изложена здесь, вычерчена и отпечатана, и даже если не станет меня, останется мой след...» Именно это не давало Бородину опустить голову. Он верил. Всё ещё верил.