Фриц

— Сашка, а Сашка, поди сюда! Вдруг посреди тихой улицы, разбавленной вкрадчивым шумом тополей, послышался скрипящий голос старухи. Та, обдуваемая летним ветром, спокойно сидела на крылечке, оперевшись руками об кривую трость. — Баб Шур, Наруто я, Наруто! Сколько ж можно повторять, — недовольно пробурчал откликнувшийся белобрысый мальчишка. Второе имя, данное при крещении, ему совсем не нравилось. Своё, родное, было куда звучнее и ближе к сердцу. Но многим оно было не по душе. — Ну не понимаю я вашу эту иностранщину, хоть убей! Сашка – нормальное имя, чего ж не нравится?! Это отец твой виноват, Царствие ему небесное, страдал по молодости всякой ерундой. Вот, небось, от скуки и понапридумывал. Старая небрежно отмахнулась, а после, откашлявшись, бодренько так изменилась в лице, словно и не было резкого всполоха негодования: — Ох, ладно уж, я-то зачем тебя позвала... Мне тут месяц назад Ванька грибов целых два тазика принёс, ну я и накатала. А девать-то некуда: мне одной и несколько банок хватит, там ещё прошлогодние остались. Ты это, знаешь что, возьми сначала две трёхлитровые, потом ещё придёшь, отдай их мамке да скажи ей, обязательно скажи, шоб не в подполье складывала, а упрятала куда-нибудь. Или вообще пусть лучше закопает на заднем дворе. — Зачем это? — парень недоумённо нахмурился и окинул женщину перед собой таким странным и недоверчивым взглядом, словно бы видел впервые. Неужто под старость лет совсем уж головой тронулась? — А затем, — грубо ткнула та костлявым пальцем ему в межбровье, — времена нынче туманные, надо запасаться. Никто точно сказать не может, что будет дальше. Хотишь, я тебе и мёду немного дать могу. Семья-то у вас немаленькая. — Да не, не надо, тёть Нина нам бидон целый передала. Хватит сполна на год вперёд! — Ну и бог с тобой! Бери давай, пока помню. А то уже какой день подряд забываю сказать тебе, память уж не та... Делать было нечего, сумев превозмочь недовольство, Наруто выполнил наказанное. Спорить со старшими было делом пустым. К тому же, узнай вдруг мать об его отказе, ремня бы отвесила без лишних слов. С ней разговор всегда был короткий. А бабка Шура, старая вдова, мирно доживавшая свой век в немоготе и одиночестве, часто подкармливала их семью за их к ней заботу. Мать регулярно по хозяйству помогала, молоком угощала и ухаживала, а он воду с колодца носил, дрова иногда колол и охапками таскал в её сырую подкошенную избу. Когда грибы у них в деревне, что называется, косой начали косить, а куры, даже самые молоденькие несушки, вдруг стали ни с того ни с сего каждый день нести яйца с мужской кулак, старики в один голос начали голосить, поддерживаемые бабьими вздохами: «Война будет! Не к добру всё это, не к добру!» Молодые в ответ только огрызались и отмахивались, поскольку верить в такие предвестники никто не хотел. Когда же объявили о начале войны, времени на размышления не осталось. Все здоровые, пригодные к службе мужчины и молодые парни добровольно ушли на фронт. И оглянуться никто не успел, как деревня в одночасье опустела. Брат Алексей, которому тогда только семнадцать исполнилось, тихо прибавив себе один год возраста, тоже ушёл добровольцем. Оставил его, Наруто, за главного, охранять семью, потому что отец около года назад умер на войне. А дед их, Бородин Ильич, пусть и являлся офицером в отставке, был явно не в лучшей трудоспособности: ходил уже с трудом, а ложка в его сухих руках держалась неустойчиво — опасно дрожала и нередко расплёскивала похлёбку. «Ты только матушку береги, помогай по хозяйству и не смей уходить, рабочих рук рядом больше нет», — в день своего отъезда строго пригрозил ему Лёшка. Младший отчётливо запомнил, как тот, заведя его за угол дома, порывисто прижался к нему своей горячей грудью. И лишь тогда, ощутив страшно бьющееся сердце брата, извечно дурашливого и нестерпимого, Наруто не сдержал постыдных слёз. На языке горчил вкус разлуки и пугающей неизвестности грядущего. Но глубоко в душе он надеялся, что дела быстро наладятся и брат совсем скоро вернётся домой. Первое время было относительно спокойным. Новости доходили поздно, но регулярно. Лёша в период обучения часто писал им письма, рассказывал истории о новых знакомствах и, бывало, присылал что-нибудь съестное. И так, даже в отдалении от семьи, он умудрялся её не только подкармливать, но и уберегать от плохих дум. Ибо имел всегда хорошее чувство юмора и позитивное отношение к жизни. Знал, о чём лучше умолчать и как умело заполнить требующий ответа пробел. Раньше Наруто действительно верил, что там у него всё хорошо. Сестра Фрося, немногим его младше, полностью разделяла его спокойствие и даже тот лёгкий шлейф белой зависти, который струился в их фантазиях при раздумьях о прочитанном. Ведь с такой радостью, с таким мастерством брат писал о своих учебных днях, трудной физической подготовке и чудесной советской технике, что самому поневоле хотелось там оказаться, подержать хоть раз в руках настоящий автомат и собственноручно испробовать на деле. Матушка же, без всяких сомнений, ясно видела эти увиливания, заключённые в лживых линиях чернил, однако упорно молчала, не желая знать скрываемой правды. Жуткий, неумолимо терзающий её сердце страх рос, теснился в её чреве грудным ребёнком и брал в тиски. Но своих слёз она никому не показывала и со стальным упорством зарывала в себе эту недопустимую женскую слабость. А насчёт их самих было понятно одно: дела ухудшились. Огромное хозяйство колхоза, а это как минимум немалый табун лошадей, овчарня, свинарник и посевные поля — всё резко легло на плечи женщин и подрастающий молодняк. Их деревня, как и многие другие, напрямую кормила фронт. У каждой семьи непременно должно было иметься хозяйство, потому что по-другому выжить было практически невозможно. Большую часть своих продуктов и некоторый скот отдавали государству, из-за чего для самой семьи еды оставалось крайне мало. А чтобы как-то прокормить своё личное хозяйство, им выделялись неудобицы. Однако этого, с учётом деления полученного с колхозом, разумеется, не хватало. Потому приходилось искать всевозможные способы, даже в некоторых случаях решаться на воровство, чтобы прокормить семейство и скот. Женщины, совсем оставшиеся без мужской поддержки, не покладая рук работали в колхозе и на собственном огороде, кроме того, как ни странно, успевали как-то ещё и детей растить. Как мог Наруто помогал матери с домашними делами: косил сено, дрова заготавливал, а иногда даже корову доил, но к этому, надо сказать, мать относилась с чрезвычайной бережностью, поэтому при возможности старалась не допускать его к данному занятию. Корову нужно было правильно подготовить, чисто выдоить и ещё с молоком какое-то время похлопотать, а он в этом мало чего понимал. А в остальном следил за сёстрами, передавал им запомнившиеся знания, которые, в свою очередь, ему достались от старшего брата-отличника. Школа у них была ветхая, половина молодых учителей, сохранивших в себе потенциал, давно уехала, остались самые старые и преданные родной земле. Времени на учёбу Наруто, как и сестрёнка Фрося, вовсю занятая делами по дому, не находил по видимым причинам. Только младшую в садик отводил, и то уже какая-то свобода чувствовалась. Лишь изредка всё же мог зайти в старые стены школы, чтобы хоть на день предаться мальчишескому озорству советского ученика. На тот момент к негласному решению прятать провизию, всякие ценности и прочее, как советовали некоторые старики, он относился с откровенно большим пренебрежением. Всё это было ему чуждо и незнакомо, ведь он убеждённо считал, что все они находятся в безопасности, а значит, и потребности в укрытии запасов попросту нет. Говорили, что даже ушедшие на фронт обязательно вернутся, что ничего серьёзного их там, кроме скорой победы, не ждёт. И Наруто охотно в это верил. Дед, правда, по большому счёту отмалчивался и на все его навязчивые расспросы буркал что-то невнятное, отмахивался так, словно от надоедливой мухи, и настойчиво, уже по-привычному, с хмуростью сдвигая кустистые брови у самой переносицы, посылал на улицу. В резкости его движений и грубых чертах его квадратного лица чувствовалась какая-то усталость, безнадёжная тоска и безмолвное, выжигающее изнутри понимание чего-то нехорошего. Это пугало... А тяжёлые, полные тревоги и боли вздохи женщин Наруто пропускал через себя снисходительно, даже с каким-то отдалённым раздражением. Мол, только суету нагоняют. Что с ними может случиться? Их деревня относительно небольшая, дворов сорок, и находится далеко от фронта. О них, наверняка, и в картах упоминания нет, что уж говорить о нападении. Вот только глаза его за знакомых и близких таили тревогу, и вопреки всему ночами он молился у закопчённых иконок за их благополучие. Старшие пацаны говорили, что лишь смертники на фронт идут. Глупость, конечно, но подобные слова против всякой воли сеяли в голове смуту. В свои неполные пятнадцать лет Наруто считал себя уже самостоятельным человеком, способным трезво анализировать окружающую обстановку и принимать нелёгкие решения. Ещё не чувствуя на своих неокрепших плечах и доли истинного груза ответственности, он уже был до невозможности горд собой. Брат возложил на него большие надежды, что доказывало его веру в его силы. Сам ещё не осознавал, кто он, на что способен на деле и как поведёт себя в той или иной непредвиденной ситуации. Для него эта война была далека, лишь одно название — он даже толком представить её себе не мог. А Финская, в которой умер отец, казалась страшной и недавней. Но отца Наруто видел очень редко, поскольку тот большую часть его жизни находился на заработках, поэтому сильный удар утраты пришёлся в основном на мать. Звали её Надеждой, красивая осталась даже после четырёх беременностей. Сильная духом, со жгучим темпераментом и хорошей закалкой, она, как говорится о могучих русских женщинах, и коня на скаку, и в горящую избу... Работящая трудяга, одним словом. Ей нельзя было не гордиться. Деревенские её уважали, а молочные продукты покупали без единых опасений. Детей она чуть ли не с самых пелёнок приучала к чистоте и терпеливо прививала трудолюбие. Именно благодаря её заслугам даже самая младшая сестра, Любочка, в свои четыре уже могла с помощью табуретки решительно орудовать на кухоньке и при сильном желании сготовить себе что-нибудь незначительное, так, перекусить в отсутствие старших. Тогда приходилось прятать признаки малых лет, раньше взрослеть и воспитывать в себе раннюю зрелость ума. Бездельником Наруто никогда не являлся, но при этом спокойным отнюдь не был. Всё время тётки головами качали на последствия его шалостей: матери не успевали жаловаться. А всё без толку. «Ох, ну и вьюн же речной! Шустрый паршивец!» — под беспокойное кудахтанье потревоженных кур нередко кричали ему вслед бабы. Могли иной раз и кочергой огреть, точно лиса, тайком пробравшегося в курятник. Но было же одно «но» – лисом или каким-то другим животным он точно не являлся. То, что воровал по мелочи, курей в более младшем возрасте гонял, собак дворовых злил да коней угонял, это да, но серьёзных преступлений не совершал. Голова на плечах всё же какая-то да имелась. Зато он часто предавался мечтаниям о своём будущем. Страстно хотел стать врачом, хоть умом и понимал, что такими темпами не потянет. Ещё с семи лет, когда выходил больную соседскую собаку и буквально заново поставил оную на лапы, в нём зародилось это по-своему невинное, безвозмездное, сердечное желание спасать чьи-то жизни. Он дивился тому вроде бы простому пониманию, что именно от него может зависеть чья-то жизнь. И это ввергало его в восторг, смешанный с сомнением совершить роковую ошибку. Жила у них рядом одна повитуха, ныне покойница, так она, будучи ещё и хорошим врачом на деревне, многому его в своё время научила. Показывала, как правильно брать от природы всё необходимое, при этом не нанося ей веского вреда и всегда что-то делая взамен. Рассказывала о значении, общих свойствах и правильном применении растущих у них трав. Учила перевязки делать, жгуты накладывать, вправлять вывихи... Многое знала, да передать успела лишь малую половину. Сухая скрюченная старуха запомнилась ему своей неестественно жёлтой кожей и глубоко посаженными светлыми глазами, полными мудрости и холодной трезвости. Не нравилось в ней одно – внутренняя, с годами приобретённая чёрствость, что была крепче всякой стали. Как она хорошо врачевала, даруя жизни новорождённым или обречённым на гибель, так с такой же поразительной лёгкостью могла и отнять, вручив быструю смерть одним точечным движением руки. На трупы она смотрела бездушно, словно на пристреленную дичь, в то время как Наруто боялся даже взгляд на мёртвых кинуть. Он ясно видел, что сердце её было глухо и обескровлено. Оттого имел страх стать таким же. Утоляя его любопытство, она много рассказывала о страшных моментах рабочей жизни, как, например, одному мужчине кожу на голове зашивала, когда медведь скальп с него пытался содрать; Умалчивала только о последствиях войны, где лично побывала и нагляделась всякого вдоволь. Она уж не стала ведать, какие перед её взором кровавые поля стелились, что даже у неё сердце не выдерживало – замирало, когда, бывало, из крайней необходимости отрезала раненым, ещё совсем молодым солдатикам ноги и руки, без какого-либо наркоза и обезболивающего вынимала пули, зачастую возвращая с того света под открытым огнём. Видя горящие глаза этого белокурого мальчишки, никак не могла поведать ему эти ужасы. «Вырастет, сам всё поймёт» — так рассчитывала она, один раз наглядно убедившись, что этот ребёнок пока слишком мал и мнителен для такого. Старалась как-то осторожно подготавливать, вторила, что времена разные бывают, нужно быть готовым ко всему. Он слушал и вроде бы внимал её словам, но сердце у него было совсем детское, нежное и хрупкое, никак не пригодное для подобных вещей. Особых надежд на его счёт она не питала, старалась лишь обучить основам, чтобы знал, как выжить в том же лесу. Отец его, Семён, ей в своё время помогал, вот она таким образом долг ему и возвращала. Но, надо признать, бывали случаи, когда этот взбалмошный мальчишка удивлял её редкостной сообразительностью и умением в рискованные моменты быстро собираться с мыслями. И тогда уже признавала, что, авось, быть может, что-то хорошее из него да и выйдет. Жизнь ведь штука непредсказуемая, никто не знает, какой сюрприз она может преподнести завтра...