Победителей не судят

      Солнце садилось за крыши разномастных многоэтажек, прорезая последними лучами безоблачное небо. Морской ветер колыхал еще не начавшие желтеть и опадать листья на деревьях. Шумели проезжающие машины, разговаривали проходящие мимо люди. На город постепенно опускался вечер.       «Винс, я не расстроюсь и не уволю тебя. Но такого шанса у тебя больше не будет»       Он сидел на подоконнике, постукивая пальцами по шероховатой темной поверхности и методично вкручивая окурок в стеклянную пепельницу. Холодные порывы изредка пробирались под одежду и заставляли поежиться. Юноша сидел так, подставив спину закату, уже второй час и прокручивал в голове давно кончившийся разговор. Думал, анализировал и до сих пор не мог поверить, что согласился на это.       Он никогда не был алчным — может, до сих пор не дорос или что-то еще, — но деньги были ему действительно нужны. Как, впрочем, всем людям на земле. Но их нужно было много. А еще он никогда не был слишком правильным. Ну, как те школьные придурки, которые обижают младших и которых всегда в итоге побеждает главный герой, над которым всю жизнь насмехались из-за глупой формы очков, отсутствия отца или просто так — для галочки. А если смешать бывшего хулигана (который, на самом-то деле, боясь вылететь из школы и не желая портить свою репутацию, никого даже ни разу в жизни, кроме своего горячо любимого родича, не бил и просто стоял в сторонке и улыбался) и потребность в деньгах — выйдет Винс Афтон. Если имеющегося Винсента Уильяма Афтона помножить на, похоже, сошедшего с ума и решившего пойти по головам Фазбера и прибавить возможность заработать минимум десять тысяч — выйдет тяжелая статья с возможностью сесть в срок до пожизненного заключения.       Вот шутки шутками, но это было предложением, от которого нельзя отказаться, как бы тебя не уверяли в том, что ничего с тобой не случится. В противном случае, найди он в себе хоть долю мужества, морали или хоть половину ужаса, который теперь клубился внутри, чтобы отказать, он бы уже мог лежать, мертвый, где-нибудь в подворотне или нашелся бы закопанным глубоко под землей. Намек на это прослеживался во всем монологе начальства, таком спокойном, размеренном и плавном, будто бы о погоде, во время которого Винс мог лишь, боясь вставить и слова от мысли о том, какой человек все это время ходил рядом и что он теперь от него хочет, отрешенно угукать и кивать головой. Потому что уж точно не хотел умирать. И почти так же сильно не хотел убивать кого-нибудь другого — было страшно даже подумать об этом. А вдруг все-таки поймают? А вдруг случится что-то непредвиденное, и придется убежать, не добив жертву? Она ведь все расскажет. И что тогда сделает босс? Убьет его? Состроив недоумение и испуг, сдаст полиции? Винс не хотел в тюрьму. Но все равно согласился. Потому что ему нужны были деньги.       Он тяжко вздохнул и решил, все-таки не дожидаясь ночной смены, идти домой: никого в пиццерии больше не будет; не придет на проверку никакой Генри — делать ему нечего; Фред, так называемый Старый Медведь, сегодня и не приходил (от воспоминания о нынешнем хозяине сети стало как-то виновато); а смотреть на такого веселого и беззаботного ночного охранника было по-детски обидно. Проявлять свой эгоизм в таких ситуациях — глупо, но поделать с собой он ничего не мог.       Его квартира (она была куплена в ипотеку; денег, которые отправляли оплачивающие юноше обучение родители, естественно, на оплату не хватало, и именно из-за нее Винс теперь собирался сделать то, о чем ранее и подумать не мог) находилась совсем рядом, в видном с порога пиццерии многоквартирнике — в двух-трех минутах ходьбы. Сначала это забавляло, теперь — почти что раздражало. От работы не было отдыха даже в собственном доме.       Полупустой дом встретил звенящей тишиной, и от этого стало почти тоскливо. Он не чувствовал себя жертвой насилия и несправедливости, но менее страшно и одиноко от этого не становилось — казалось, всему миру было все равно на то, что он должен будет сделать. Хотя он прекрасно понимал, что этот мир ни о чем не знает и не должен знать. Ощущение собственной беспомощности накатывало волнами, постепенно, и от этого, от понимания, насколько ты сейчас жалок, становилось только гаже. Возможно, хотелось, чтобы кто-то дал пощечину, встряхнул, сказал заканчивать со всеми этими играми и перестать вести себя как безвольный овощ, наказал объяснить все начальству, а если не выйдет — уволиться. Однако в квартире, кроме него, — никого, а родители жили на другом конце города, и тревожить их не хотелось.       А еще он прекрасно понимал, что не откажется. Потому что не хотел, хоть и боялся последствий и чувствовал себя принужденным, одиноким в своей неприятной участи и не имеющим выбора. Потому что это было почти что интересно.       Он нашел себя опершимся на стенку и набирающим чужой номер телефона. Этот человек не осудит, он никогда не осуждал, какую бы дурость Винс не затеял: начиная от прогулов уроков испанского и заканчивая дружбой с теми, с кем не следовало. Он просто выслушает, вздохнет, назовет идиотом и предложит свои услуги, если что-то пойдет не так. Он всегда так делал, хоть и в шутку.       В трубке слышались бесконечные долгие гудки.       — Давай же… Ну, Дикон, — почти жалобно проговорил юноша себе под нос, когда протяжный звук повторяется вновь.       Он набирал уже второй раз, и стоило бы сдаться. Было понятно — не ответят и потом. Его… старший брат всегда имел глупую привычку: после разговора по телефону класть трубку не туда, куда надо, и вспоминать об этом только через несколько дней. И благодаря этому дозвониться до него было практически невозможно. Винс устало сполз по стенке и кинул взгляд на темное пятно на стене напротив. Размазанное, светло-серое, неизвестного происхождения, оно находилось лишь в полуметре над полом и выделялось на фоне светлых обоев, и…       Лишь тогда Винсент Афтон вспомнил про Скотта Коутона.       Он пришел в пиццерию недавно, где-то в мае, и все это время работал у них дневным посменно с юношей. Он был долговязым и худым, с отросшими прямыми черными волосами и темно-зелеными глазами. Кажется, Скотт был хорошим человеком, хоть родители и выбрали ему придурковатое второе имя Эверетт, а сам он казался каким-то слишком ответственным и доброжелательным; они даже общались немного. Не то чтобы у кого-нибудь из них не было друзей или особого выбора не наблюдалось, и общались они, чтобы не взвыть от одиночества, но техник-стажер считал, что иметь хоть какого-нибудь постоянного приятеля одного с собой возраста на работе, которой он намерен посвятить довольно большую часть своей жизни, — необходимо. Даже для того, чтобы хоть чем-то занять себя во время дежурств или обедов. И теперь этот парень прекрасно подходил на роль человека, с которым вполне можно провести остаток лета и на время подзабыть о том, что нужно будет сделать.

***

      На следующий же день, с утра пораньше, охранник нашелся уныло, при этом частенько зевая, листающим какой-то журнал (на проверку — что-то про ремонт и дизайн интерьера) в каморке охраны. Тогда Винсент оперся на спинку кресла, на котором сидела предполагаемая временная игрушка, широко улыбнулся, глуповато и через силу хихикнул и от балды спросил, не собирается ли Скотт делать ремонт. Очкарик (Коутон все еще носил эти непонятной расцветки квадратные очки, хотя с самого их знакомства все собирался перейти на контактные линзы) сонно пожмурился, зыркнул на Винса сквозь полуприкрытые веки поверх дужек, радушно поздоровался, а потом почти серьезно ответил, что его квартирохозяйку от такой идеи хватит удар. А потом похлопал Винса по плечу. И, Господи, так испугался, когда приятеля его от такого невинного телодвижения передернуло! Признаться, такая реакция техника, сразу после того, как тот подавил неприятные воспоминания и напомнил себе, что босса, когда приходил сюда, не застал, повеселила, и он точно понял, что с нынешним своим «клоуном» не просчитался.       Они сидели так еще долго. Может, даже до обеда. Шутили, разговаривали, к собственному стыду и к брошенному на них презрительному взгляду одной из официанток посплетничали, обсудили недавно заходившую новую подружку, такую низенькую, с щелью между передними зубами, но довольно приятную, официанта (а по совместительству и по воле нелегкой судьбы, бабника) Джо, сравнили ее же с его бывшей, которая неделю назад еще была нынешней, определили, что Кэт с ее забавным недостатком будет получше, и разошлись гулять по заведению. На этот раз поодиночке и вообще чуть ли не в разные концы «Пиццерии Фредди Фазбера», по правилам минуя только залы с гостями. Правда, тот же Афтон, как и большинство, на кого этот запрет распространялся, перестал слушаться этого самого правила, еще когда только устроился сюда. И поэтому вскоре он преспокойно, заменяя за несколько часов поднадоевшего охранника орущими детьми, стоял в коридоре, смотрел представление, временами вырывая кого-нибудь, в отличие от него самого, работающего, чтоб переброситься парой слов или стянуть у того с тарелки с объедками нетронутый кусок пиццы, и одновременно с этим приглядывал за роботами, чтоб те не вздумали шуметь своими динамиками или двигаться слишком рвано. Короче, он просто стоял и почти что выполнял свою работу.       Когда в заведение вошел один — среднего роста мужчина лет под пятьдесят, полноватый, с еле видным из-под рубашки небольшим животом, проседью в волосах и почти всегда неизменной улыбкой на приятном живом лице, их хозяин — Винсу было практически все равно, он лишь вежливо поздоровался с идущим в свой кабинет Фредом и продолжил стоять и слушать заканчивающуюся песню. А вот когда в дверях показался второй — уже их директор, который был последним, что вообще хотелось увидеть, с этим его пиджаком, странного цвета серо-коричневыми короткими волосами и еле видными кругами под странно-неприятными карими глазами — он поспешил ретироваться. Да вот только, отойдя шагов на десять и приготовившись уже что есть духу улепетывать, не успел, потому что был замечен, и построившийся в голове план побега через находящийся в подсобке вход для персонала и далее через высокий забор на заднем дворе теперь был полностью бесполезен, а его так и не написанная рукопись оказалась сожжена. Ставший раздражающим пиджак мужчины оказался перед носом как-то слишком быстро, его хозяин, как вчера, оперся на стенку коридора, хитро улыбнулся, оглядел своего сжавшегося работника и лишь потом проговорил:       — На самом деле я не ожидал, что ты явишься. Думал, сляжешь недельки на две, больно ты вчера перепуганный был… — он замолчал, будто выжидая ответа, и Винс даже уже собрался было отнекиваться и начать строить из себя невесть что, но начальство так же резко, как и замолкло, заговорило вновь: — Или ты с чем-то оказался не согласен?       — Нет, — односложно промямлил будущий убийца. Ну, честное слово, смотреть жалко. На этом он хотел было откланяться и сбежать куда-нибудь в подсобку, но все-таки не сдержался: — Но…       — Но? Юноша воровато огляделся вокруг, всерьез проверяя, не подслушивает ли кто, и лишь убедившись в том, что снующие несколько поодаль официанты в чужом разговоре не заинтересованы, понизил тон голоса и, признавшись самому себе, что теперь им овладевало любопытство, и успокоившись, почти прошептал:       — Но… как мне это сделать?       Босс улыбнулся.       — Дружок, это ты сам придумаешь. Мне, в общем-то, — он пожал плечами, — все равно.       — А точно десятка?       — Минимум.       — А-А если я ошибусь? Где-то недодумаю, просчитаюсь, а если, там, застукают…       Тут ухмылка на лице начальства стала еще больше и при этом все еще не выглядела дружелюбной. Он пожевал губами.       — Если застукают… Если застукают, ты же сдашь меня при первой возможности. Я прав? Знаю же, что прав. Побежишь жаловаться мамочке, какой мистер Фазбер плохой и заставил (!) тебя человека убить. — Он сказал это все так же лениво, но почти что укоризненно, скользнул взглядом по самозабвенно бегающим по залу подчиненным и фыркнул — от этого юношу вновь передернуло, — потом помедлил, будто раздумывая, глянул ему прямо в глаза и добавил:       — «Если застукают», Винс, но этой возможности я тебе не дам.