Кровь на снегу

Они выкрали бутылку портвейна и, смеясь, брели по ночным улицам Казани, освещаемым редкими фонарями. Нил шел впереди, порывистый, как ветер. Его смех разрезал тишину, глухо отражаясь от старых кирпичных стен. Даня плёлся позади, молчаливый и напряжённый, чувствуя, как алкоголь сжигает остатки спокойствия в груди. Нил, младший из близнецов, всегда был бурей, стихией, которую невозможно укротить. Он смеялся слишком громко, говорил слишком резко, жил слишком ярко. Даниле это было одновременно близко и невыносимо. Безрассудство Нила пугало, но тянуло, как магнит. Он умел заставить забыть об осторожности, но именно это сейчас угнетало старшего. Ему не хотелось красть, не хотелось быть здесь, но отказаться он тоже не мог. На улице иначе нельзя: или ты, или тебя. А в мире Нила правил не было вообще. Он запирает человечность, которой учила мама, глубоко в прогнившей душе. Чёрной, сгоревшей, как окурки сигарет. Они — инь и ян. Нил — маленькое добро в большом зле, Даня — капля зла в своём большом добре. Они дошли до заброшенной стройки, где можно было спрятаться от случайных прохожих. Нил ловко вскрыл бутылку, сделал большой глоток и, поморщившись, передал страшему. Он медлил, пальцы сжимали стекло слишком крепко. Горечь обжигала не только горло, но и душу. Алкоголь разжигал в нём противоречия, а рядом с братом всё это становилось ещё тяжелее. Нил кружился на месте, шутя о чём-то, но Даня даже не слушал. — Ты чего мрачный такой? — спросил Нил, остановившись перед ним. — Будто я тебя силой тащу. — Может, и тащишь, — хрипло ответил он, делая глоток. Младший рассмеялся. Его смех был лёгким, почти детским, но в глазах читалась усталость, от которой Данил внутренне содрогнулся. — Да брось, братишка. Ты всегда такой правильный. Неужели никогда не хотелось сорваться? Даня молчал. Хотелось, конечно, но срывы его пугали. В Нилином мире все было иначе: там было место только свободе и хаосу. Он разбил бутылку об асфальт, кусочки стекла зазвенели в тишине. — Зачем? — вырвалось у Данила. — Просто так, — пожал младший плечами. — Чего ты боишься? Вопрос звучал издевательски. Он не мог бы ответить. Боялся слишком многого: себя, его, того, куда их ведёт этот путь. В кармане у Дани холодом отзывался нож. Ему не нужно было его доставать — достаточно было знать, что он там. Тяжёлые мысли сливаются с алкогольной горечью. Нил, казалось, заметил его состояние. Он прищурился, будто пыталась разгадать его мысли. — Ты чего молчишь? — снова спросил он. — Не говори, что думаешь о том, чтобы уйти. — Возможно и думаю, — бросил старший брат, но сам не верил в это. — Ты не понимаешь, что жизнь — это не вечное веселье. Ты ведёшь себя, как ребёнок. Всё должно быть просто, легко, по-твоему. Я просто реалист, — отрезал он. — Мы не дети, чтобы строить иллюзии. Мир сложнее, чем ты думаешь. Нил шагнул ближе, его голос стал тише, но не менее резким: — Реалист? Или просто боишься признать, что ты — пустой? Что в тебе ничего нет, кроме этой твоей «серьёзности»? Ты даже сказать мне ничего не можешь. Ты ведь даже… Он замолчал, глядя ему в глаза. — Даже что? — Даня с вызовом поднял бровь. — Даже не любишь меня как брата, постоянно презираешь — шёпотом договорил Нил, и это будто пригвоздило его к месту. Даня отвернулся, но это лишь разозлило Нила ещё больше. — Вот, видишь? Ты даже не можешь это опровергнуть! Ты такой отстранённый, что мне просто больно быть твоей частью. — Ты сам не хочешь понять, — прорычал Даня, оборачиваясь. — Жизнь - это терпение, это попытки справляться с грязью и болью. А ты хочешь, чтобы всё было, как в сказке. — А ты хочешь, чтобы я страдал, — перебил младший. — Ты боишься открыть себя, потому что тебе проще быть железным. — Может, мне просто надоело быть единственным взрослым среди нас, — бросил Данил, резко. — Вот и всё, — сказал Нил хрипло. — В таком случае, иди-ка ты на хуй, не брат ты мне больше. Эти слова стали последним ударом. Лицо Нила было страшным, но в глазах застыло отчаяние. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — выдавил Даня, голос полный гнева и боли. Нил не отвел взгляда. — Тогда докажи мне. Докажи, что я ошибаюсь. Или ты и этого не можешь? Тишина зазвенела в ушах. Нил стоял напротив, всё ещё улыбающийся, но его улыбка была другой. Напряжённой, настороженной. Даня смотрел на нож в своей руке, на его холодное лезвие, мерцающее в свете фонарей. Не хотел. Не должен. Но в груди тесно, как будто все чувства мира заперли внутри, и они вот-вот прорвутся наружу. — Эу, что с тобой? — голос Нила звучал хрипло, с ноткой растерянности. Он сделал шаг к нему, будто не понимая, что что-то пошло не так. — Не подходи ко мне, — выдохнул Даня. Хотел остановить младшего брата, но не мог даже поднять взгляд. Руки дрожали. Данил чувствовал, как его накрывает, словно невидимой волной. — Ты пугаешь меня, — слова брата ударили по сердцу. Ему не хотелось быть этим человеком. Тёмным, разрушенным. Но нож был слишком реальным, холодным в его ладони. Нил приблизился ещё на шаг. Его глаза блестели в темноте, наполненные непониманием. Всё произошло мгновенно — как вспышка, как крик, который никто не услышал. Даня не помнил, как это случилось. Только ощущение: нож пронзает что-то мягкое, чужое, слишком живое. Нил ахнул, воздух вырвался из груди резким всхлипом. Его рука метнулась к животу, где кровь уже начала темнеть на ткани. Он смотрел на него с такой болью, что у Дани перехватило дыхание. — Почему? — прошептал он, теряя силы. Старший не смог ответить. Мир вокруг сжался до одного момента: его глаза, его кровь, Данины руки, которые больше не могли удержать Нила. Руки потянулись к ножу, всё ещё лежащему рядом, окроплённому кровью брата. Даня поднял его, посмотрел на своё отражение в лезвии — и отвернулся. Отражение было чужим, мёртвым, точно таким же, каким теперь стало всё вокруг. Это была его вина. Он понимал это всем своим существом. Это был тот груз, который ему теперь предстояло нести. Нил — хаос, а Даня всего лишь потерянная тень, которая всегда идёт за младшим братом.

Теперь Даня свободен.