Мой последний рубеж перед безумием

Мальчики мерзкие. Мне потребовались многие годы на то, чтобы это осознать. Но лучше поздно, чем никогда. Кажется, нет ни единой причины считать, что мальчики могут быть хорошими. Мальчики грубые. Мальчики грязные. Мальчики глупые. Мальчики громкие. Мальчики страшные. Мальчики пошлые. Извращенные. Так было, есть и будет всегда. Я догадывалась об этом еще с детского сада. Когда после обеда воспитательница отправляла всю группу на «тихий час», всегда существовали те, кто не мог заснуть. Я была одной из них. Мне приходилось вечно ворочаться в постели и лежать с закрытыми глазами в надежде на то, что организм поддастся глупому распорядку дня в садике. Но кто-то, конечно, был не настолько терпеливым, послушным и спокойным. И, конечно, все из них были мальчиками. В очередной «тихий час» один из таких вскочил со своей постели с каким-то животным криком, чем напугал меня до безумия. Я повернулась на вопль, простой рефлекс. Я сожалею об этом до сих пор. Ведь картина, возникшая перед моими глазами, мучает меня каждый раз, когда я случайно об этом вспоминаю. Этот мальчик встал на кровать в центре комнаты. Он держал в руке собственные трусы. И на всеобщее обозрение был выставлен его половой член. Я помню, что в тот момент все мое тело сковало это сверлящее ощущение стыда, будто я была не простым наблюдателем, но соучастником этого гадкого представления. Но этому похотливому существу происходящего было недостаточно. И он начал трясти бедрами, заставляя свой пенис дрыгаться и крутиться. Невыносимое, мерзкое, безграничное — смешалось все в этом чувстве. — @, ты что творишь?! — воскликнул кто-то неподалеку. Большинство уже проснулось. И так было показательна реакция окружающих: пока девочки прятались под одеялом, отворачивались или закрывали глаза, мальчики смеялись. Гоготали, заливаясь. Будто это самое забавное, что они видели в своей жизни. И я не знаю, от шока ли, от отвращения, но я застыла в этой неудобной позе, не в силах оторваться. И через несколько секунд я почувствовала, как мне становится в разы теплее под одеялом. Как мягкость постели сменяется мокрым, липким ощущением. В тот день я впервые в жизни обмочилась в детском саду. Я удивлена, что остальные, хоть и дразнили, но забыли об этом уже через неделю. Вероятно, потому, что мы все были еще слишком маленькими. Но забыли только они. Со мной это воспоминание навечно. Грязи и стыда. Мальчики всегда такие. Мама говорила мне это с самого детства. — Не гуляй с ними наедине! — Не заводи слишком крепкую дружбу! — Не обнимай их! — Мальчики только и думают о твоем теле! — твердила мама до того, как рассказать мне про секс. — Мальчики только и думают о пошлостях! — уже после. Я знаю это. Мне даже не нужно было это слышать. Жизненный опыт все расскажет сам. А девочки другие. Девочки другие, да. Настолько другие, что невольно дивишься, как мы с ними можем быть одного вида. Девочки милые. Девочки нежные. Девочки красивые. Девочки мягкие. Девочки чистые. Девочки прекрасны. И нет ни одного мальчика, который может даже помериться «силами» с любой из них. Даже сравнивать бесполезно — абсолютная противоположность. Девочки всегда моются, поэтому от них вкусно пахнет и поэтому их личики и волосы сверкают в солнечных лучах. Девочки мило смеются, да так, что невольно замирает сердце. Девочки сексуальны, и в то же время — страстно чисты и невинны. Красота девочек сводит с ума. И то, что мальчикам суждено забрать, поработить эту красоту, является одной из самых главных несправедливостей этого мира. И это и делает мое долгое непонимание, игнорирование всего этого трагизма таким удивительным. Меня не убедил ослиный гогот от шуток про непотребства, меня не убедили частые разговоры о том, кто на какую актрису мастурбировал, не убедили группы «зрителей», смотрящих порно на переменах прямо в коридоре. Меня даже не убедил случай с раздевалкой. Когда несколько самых крепких и пугающих мальчиков схватили, скрутили еще одного и силой затащили в женскую раздевалку под девчачьи визги, полные ужаса и стыда. Все стало очевидно для меня только в тот момент, когда все зашло слишком далеко. Мальчики страшные. Но мужчины еще страшнее. Я всегда была стеснительной, зашуганной, зажатой. Одинокой, тихой, постоянно молчала, чуть ли не пряталась, и при этом всем ощущала вечную потерянность и изолированность. Поэтому и не было удивительным все происходящее со мной в тот период. Все было закономерно. И я рада, что это хоть чему-то меня научило. Он учился в моей школе, но, когда я была в седьмом, он был уже старшеклассником. Конечно, из-за этого у нас были разные этажи, и от этого становится вдвойне удивительнее, как же он меня нашел. Однажды он просто подошел на перемене и сел на скамейку сбоку. — Привет. Боже, я никогда не забуду это чувство. Непонимание. Противоречие. Клетчатая рубашка, стриженые ногти, аккуратная, сдержанная улыбка, у него была привычка хрустеть костяшками. Его ладонь была чуть ли не в два раза больше моей. Он был высоким, просто огромным, и рядом с ним я ясно ощущала, насколько же сильнее он и насколько же ничтожнее я. И что бы ни пришло ему в голову, я ничего не смогла бы ему противопоставить. Но в этом всем и находила я какой-то странный, непонятно чем цепляющий меня смысл. Мужчина. Взрослый. Слишком взрослый. Не совершеннолетний, но уже способный заниматься сексом. И я. Слабая и тихая. Страшная и грязная. Грызущая ногти и забывающая помыться. И он улыбается мне. Конечно, я неоднократно слышала эти ужасные истории. Педофилы и насильники. Похищение. Принуждение. Убийство. Но там всегда были страшные, мерзкие мужчины, которые годятся жертвам в отцы. Сразу становится понятно, что это — педофил, и ничего иного ждать не стоит. Но сейчас же все по-другому. Разница в возрасте не достигала даже пяти лет. И все же он — мужчина. Эта мысль уже с самого начала была той, которая посещала меня чаще всего и этим и нервировала. Мужчина. Просто взрослый мальчик. Гадкий, гадкий мальчик. С самого начала, с самой первой этой мысли интуиция кричала, визжала просьбами убежать, скрыться, но я заткнула ее. Он не сделал еще ничего плохого. Совсем ничего. Я должна наоборот радоваться, что он обратил на меня внимание, так? В конце концов, я же только и мечтала о том, чтобы чувствовать человеческое тепло. Это было глупо отрицать. И я приняла это. И я отдалась этому желанию. И я закрыла уши, глаза. И я закрыла рот. Он ждал меня после уроков. Он провожал меня до дома. Родителям нельзя было о нем знать, я прекрасно это понимала еще до того, как он сам меня попросил о молчании. Мама бы расстроилась. Ужасно, невыносимо. Что произошло бы с папой мне даже трудно представить. Молчание — это то, что от меня требовалось. Затем он начал покупать мне подарки. Дешевые безделушки, и все же — подарки. Ручки со сверкающими брелоками, прицепленными к колпачкам (я неоднократно подмечала их в книжном магазине, поэтому знала, насколько у них был накручен ценник), милые разноцветные заколочки, конфеты и шоколадки, от сладости которых у меня часто начинали болеть зубы. И это все мне. Одной мне. Просто так? Никогда в жизни мне столько не дарили, никогда. Как же это могло не радовать? Обо мне заботятся? Меня балуют? Образ его широких плеч. — Закрой глаза. Я вновь подчиняюсь. Мягким касанием он взял мою ладонь, вложил в нее что-то и согнул мои пальцы так, чтобы я взяла это нечто. — Открывай. Я вновь подчиняюсь. Да, шоколадный батончик. С орехами, а я же их ненавижу, и все же… — С-спасибо!.. И все же я не смогу забыть, как сильно колотилось мое сердце в те мгновения. Но… Но это чувство. Это ужасное чувство всегда маячило где-то вдалеке. Чувство, что так не бывает. Чувство, что это невозможно. Чувство, что это неестественно. Встречи стали чаще. Он сидел со мной на переменах. Сначала я просила не взаимодействовать со мной в школе: это смущало, я понимала, что его видят мои одноклассники. Я не знала, чего ожидать, я не знала, что произойдет. Но он настаивал. — Если они что-то и будут говорить, то только из зависти. Не обращай внимания. Расслабься. Из… Зависти? И только потом я начала слышать, как за моей спиной шепчутся. Но не мальчики. Шептались девочки. И это было не просто поразительно, но сродни невозможного. Это было странно. Нелогично. Глупо. Это противоречило самому женскому существу. Почему девочки внезапно стали такими же злыми, как и мальчики? — Что он в ней нашел?! — Такой красавчик да с ней? — Боже, почему так несправедливо! Я не понимаю. Девочки. Девочки милые. Девочки нежные. Так что же происходит? Почему же? Почему? Он начал меня обнимать. Сначала на прощание, лишь легонько, за плечи. Начал и при встречах, прижимая чуть сильнее. И это было так странно. Родители редко меня обнимают. А его движения были такими теплыми и мягкими. Но я чувствовала его одеколон, горький и сильно бьющий в нос. И его дыхание. Тяжелое и грузное. Громкое, прямо у моих ушей. Всякий раз у меня колотилось сердце и скрежетало где-то в груди и животе. Я списывала все на волнение, на банальную неуверенность. Все же, я ничем этого не заслуживала. Я не делала для него абсолютно ничего. Он единственный, кто тратил деньги, дарил подарки, встречал меня, говорил комплименты. И я хотела чувствовать себя хорошо. Я хотела, чтобы меня радовали, заботились обо мне. Я хотела быть любимой. — Закрой глаза. Я вновь подчиняюсь. Зная, что произойдет, я неловко протягиваю дрожащие ладони. Сейчас он вновь положит… И внезапно я ощущаю влажное касание на моей щеке. Уверенное, с легким нажимом, оставляющее прохладный след. Касание горячих губ. Мужских губ. Я хотела открыть глаза, но почему-то сделала полностью противоположное и, пискнув, зажмурилась до боли в веках. Я посмотрела на него лишь тогда, когда он отстранился. Его ладонь легла на мою щеку, пальцы нежно поглаживали кожу. — Ты милая, Даша. То ли смущение, то ли стыд вспыхнул во мне, и, покраснев, я спрятала взгляд в пол. — С-с-спасибо… Он взял меня за руку. — Пойдем в кафе? Я закивала. — Аг-га… Когда он не смотрел, я быстрым движением вытерла влагу рукавом. Этот поцелуй не выходил у меня из головы. В щечку. В щечку. Всего лишь в щечку. Но нечто смутное вертелось на заднем плане, в уголке моего сознания. Что-то темное и… Пугающее? И уже через пару дней он поцеловал меня в губы. Я знала. Я все знала. Я дрожала, неудобно застыла, боясь пошевелиться, зажмурилась, а руки прижала к груди. Он взял меня за щеки и притянул к себе, прижав. Высокий, гораздо выше меня, поэтому я привстала на носочки и задрала голову. Шея начинала болеть. Я случайно секундно посмотрела на него. Его глаза были раскрыты. Пожирали меня. Я вновь зажмурилась. Меня смутил этот взгляд. Напугал. И все же я выбросила его из головы. Но меня там не было. Когда его ладони гладили мое лицо, когда его мягкие губы впились в мои, когда я чувствовала его дыхание кожей, я осознавала. Осознавала окружение, улицу, деревья, солнечный свет. Мою неудобную позу, сжатые кулаки, колыхание волос от ветерка. И меня тут не было. Я была вне, я была далеко. И не было поглощения любовью, страстью, нежностью. Не было ощущения тепла и радости. Я была на улице. Я была далеко. И его тут тоже не было. Была лишь тень от дерева, которая закрывала меня от теплых лучей. Это был первый мой поцелуй в жизни. Так странно. Ведь я помню лишь остатки его слюны на своих губах. И больше ничего. Я в жизни не ела столько сладкого. Мы ходили в кафе по нескольку раз в неделю. Мороженое, пирожные, тортики — я получала все, что мне понравилось. За его счет. Я не платила ни копейки. Мне было неловко. Это ощущалось некультурно, словно я какая-то нахлебница. Но у меня совсем нет денег. Я даже расплатиться сама бы не смогла. — Мне нравится баловать тебя, — улыбался он, — думаю, это приятно, правда? — Аг-га, — я неловко отломила кусочек вилкой. Кажется, в какой-нибудь момент у меня вскочит еще больше прыщей от такого количества сахара. В такие дни я позже обычного возвращалась домой. — Как-то поздновато ты, — мама впервые встретила меня таким вечером, скрестив руки. — Я была… — мандраж, — на допах… Она слегка вздернула брови, а потом улыбнулась. — Какая ты молодец, — она погладила меня по голове, заставив меня дернуться от неожиданности, — учишься даже после уроков! Ну давай, раздевайся, еда тебя заждалась! — Аг-га, — груз с плеч упал вместе с рюкзаком. Ни мама, ни папа не должны этого знать, да. Мне слишком рано знакомиться с мальчиками. Они подумают, что я плохая. Очень плохая и грязная. А мне стыдно даже думать об этом. Объятия, нежные поцелуи при встрече, его ладонь в моей, поглаживание по щеке, волосам. Тепло человеческого тела. Ведь именно в те моменты я понимала, как мне этого не хватает. Когда мне становится очень грустно, даже невыносимо и больно, я всегда сворачиваюсь клубочком и обнимаю себя за плечи. Я концентрируюсь на мягкости собственных рук, на своих же нежных поглаживаниях, и пытаюсь забыть, что на самом деле я одна. Что нету никого в комнате со мной. Что и жалеть меня некому. Некому меня и обнимать. Некому слушать, некому утешить. Некому защитить. Защитить. И, когда меня обнимал он, мне становилось так легко, так спокойно. Будто легкие прочищались, будто дышать становилось проще. Мне просто становилось хорошо. Мне просто переставало сбыть страшно. Я чувствовала его поцелуи, его руку, его поглаживание по спине. Я осознавала их. Но лишь в его объятиях мне становилось спокойно. Только так я могла забыться. Только так пропадало окружение, улица, деревья, солнечный свет. Мое тело, мои мысли, мои страхи и моя боль. Я растворялась в мгновении, и существование мое исчезало, оставив после себя лишь бесконечную бездумную теплоту, лишенную всякого понимания и осознания. И когда пропадал разум, пропадали и все страдания. Одиночество, пустота, потерянность. Стыд. Будто время замирает. Возможно, именно так и ощущается счастье. Возможно, именно так и ощущается… Смерть? И я цеплялась за это чувство, цеплялась за эту надежду и освобождение, потому что больше нигде и никогда в жизни мне не было так хорошо. Только в одном месте. В его руках, прижимающих и гладящих по спине. А потом он обнял меня неправильно. — Ты такая милая, Даша… В очередной раз, когда его жаркая хватка обвила меня, когда я вжалась в его грудь и закрыла глаза, я четко ощутила. Ощутила, как его ладонь скатывается вниз. Преодолев мою талию, она вновь погладила меня перед тем, как упасть еще ниже. Моя юбка смялась, когда я почувствовала его пальцы на своем бедре. Холодные. Острые. Грязные. Пальцы. Кости ребер вывернулись наизнанку. Я резко вздохнула, но более не могла пошевелиться. И теперь все стало очевидно. Одеколон превратился в вонь пота. Мерзкого, отвратно пахнущего, раздирающего слизистую моего носа. И дышал он так страшно. Как животное. Как бык. Бешеный бык, готовый разодрать на части, поднять на рога. И мне казалось, что он это сделает. Если я хоть пикну, если я дернусь неправильно, он расчленит меня в эту же секунду. Рука скользнула дальше. Я почувствовала когти на внутренней стороне бедра. Так близко Совсем близко. Слишком близко. — Даша… Я не слышала в жизни ничего более отвратительного и ужасного, чем свое имя тогда, из его уст. — Хватит! — Отпусти! — Я не хочу! — ХВАТИТ! — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! А он трогал. А я молчала. И я ничего не могла с этим сделать. И почему-то только тогда я поняла, что все это время это было не волнение. Это была тревога. Это был подкожный страх. Ужас. Интуиция мне не врала. Я понимала все на уровне бессознательного, инстинктов, рефлексов. Я же знала, что этим все и закончится. Я же знала, что мужчины не дарят подарки просто так, они не обнимают из-за любви, они не бывают милыми альтруистами. И поцелуи, и поглаживания, и ладони его были грязными и мерзкими. И его объятия не были теплыми, не были нежными, не были счастливыми. Была лишь грязь, замаскированная под любовь. Пошлая, развратная грязь. Мама была права. Все мужчины думают только об этом. Ноги обмякли. Я почувствовала, как колготки начали стремительно намокать. Они думают только о сексе. Он отпрянул. Моча стекала в мою обувь. Думаю, жидкость замарала ему ту самую мерзкую ладонь, которой он гладил мои ноги. — Ты блядь обоссалась?! Он, видимо, не подумав, вытер руку об рубашку, но, поздно сообразив, скривил гримасу отвращения и вновь громко сматерился. Мне было так страшно. Так мерзко. Так больно. Так стыдно. Но я ничего не могла с этим сделать. Я никогда его больше не видела. Даже мельком. Он словно испарился, исчез. Вплоть до самого моего перевода его образ мерещился мне в людных коридорах, раздевалке или во дворе школы. Каждый раз, путая кого-то с ним, я, обезумевшая от внезапного секундного ужаса, застывала, как вкопанная, но лишь за тем, чтобы тут же опомниться и вновь опустить взгляд в пол. Я видела его отсутствие в лицах других. И от этого было так невыносимо, хоть я и знала, что, если бы этого не случилось, мне было бы в тысячу раз хуже. А что дальше? Я бы сказала «нет»? Я бы попросила остановиться? Я бы схватила его похабные руки, вывернула бы его запястья и прокричала самые страшные угрозы, на которые способна? Конечно нет. И это знала не только я, и это знал не только он. Все знали. Каждый из ныне живущих и живших ранее людей понимал это. Я слабая. И какой бы ничтожной, гадкой, грязной и уродливой я не была, моя покорность все окупает. Дареному коню в зубы не смотрят. Особенно, если конь не брыкается, не визжит и позволяет делать с собой все, что заблагорассудится. Но эти руки… Эти пальцы… То, как они продавливали кожу на моих ногах… Я так и не сказала родителям. Ни маме, ни папе. Никому. Совсем никому. Потому что мне так стыдно. — Я давно не видела тебя с ▆, — я не могла поднять головы, поэтому не понимала, кто же со мной говорит, — вы больше не встречаетесь? У меня скривился каждый нерв. — М-м-мы… Н-н-н… — Супер! Я не помню ее лица. Я не помню глаз, щек, челки. Но я помню ее губы. Она улыбалась. И было это первым лучиком радости в то невыносимое время. Взгляды прекратились. Прекратился и шепот. И девочки вновь стали самыми прекрасными существами, что бывали и жили на Земле. Никто не смеялся. Никто не грубил. И это в очередной раз доказало мне, что все упирается в одну и ту же проблему. Мальчики. Мужчины. Они портят девочек. Против природы не пойти. Это просто невозможно. В конце концов, это естественно. Секс. Женщины и мужчины занимаются сексом. Секс расположен на самой первой ступени пирамиды Маслоу. Физиологическая потребность, которая обязана выполняться самой первой. Девочки хотят секса. В этом нет ничего удивительного, противоестественного. Девочки хотят мальчиков. А мальчики хотят девочек. Мальчики хотят испортить девочек. А девочки хотят быть испорченными. И теперь девочки мерзкие. Девочки грубые. Девочки грязные. Девочки глупые. Девочки громкие. Девочки страшные. Девочки пошлые. Извращенные. Это доводит меня до отчаяния. Потому что я сама девочка. Потому что я все равно попалась в эту ловушку. Потому что инстинкт самосохранения все равно отключился, я все равно проигнорировала настолько очевидное. Потому что я все равно доверилась. Даже осознавая, что это мужчина, я все равно забылась в чувствах. Я все равно хотела тепла, я хотела защиты. Я хотела мужчину. Я хотела секса. Мне противно даже думать об этом, но бессознательное не обманешь. Ты не заметишь, а все равно будешь потакать внутренним, заложенным, животным желаниям. Это естественно. Но разве это делает все хоть немного менее печальным? Я тоже буду заниматься сексом с мальчиком. С мужчиной. Это неизбежно. Это предрешено. Если я хочу удовлетворить себя, если я хочу вырасти и физически, и психологически, мне надо будет лечь под мужчину. Мне надо будет обнажиться перед ним. Мне надо будет принять его внутрь. Мне надо будет чувствовать его половой член в своем влагалище. Мне надо будет снова чувствовать этот запах. Мне надо будет снова слышать это дыхание. Мне надо будет снова ощущать эти касания. Я осознала это слишком поздно. А потом появилась ты, моя Лизонька. Одной улыбкой. Одним словом. Одним касанием. Одним своим существованием ты подарила мне надежду. Секс. Секс. Секс. Нет. Нет-нет-нет! Восторг удовольствия. Взрыв оргазма. Чистота похоти. Безопасность касаний. Нежность секса. Ты. Это все ты. Если ты просто будешь рядом, мне не придется предаваться извращению мужского желания. Если ты просто будешь существовать в одном мире со мной. Ты. Меня. Защитишь. Я отсрочу это. Я отсрочу всеми своими силами. Мальчики везде. Мужчины везде. Мне страшно. Ты же тоже девочка. Если даже я поддалась, бессильная перед инстинктами, то ты согласишься и вовсе добровольно. Тебе тоже затащат в постель. Тебя тоже опорочат. Тебя тоже изнасилуют. В конце концов, секс — не про удовольствие. Секс — не про любовь. Секс — это генитальный контакт мужчины и женщины. Контакт пещеристого тела и слизистой вагины. Мужчина может только насиловать женщину. Только мужчина может изнасиловать. Только женщину можно изнасиловать. Секс — это изнасилование. Мужчина — это насильник. Женщина — это жертва. От природы не убежишь. Но с тобою, моя прекрасная, я могу об этом забыть. Хотя бы на время, на пару мгновений. На миллисекунде взмаха твоих ресниц, на шуме глотка воздуха, на движении твоей белокурой головки. Я знаю это. Ты будешь защищать меня до самого конца. До того самого момента, когда нас обеих не загонят в угол. До момента, когда я буду видеть, как рассыпается моя надежда, как тебя сжимают грубые ладони, как твой ротик открывается в мерзкой, естественно-неестественной похоти. До самого последнего отголоска моего спасения, ты будешь вести меня за руку сквозь этот ужас. И я буду хвататься, сжимать твою ладонь даже тогда, когда ты мою уже отпустишь, не в силах сопротивляться несправедливости этого грубого мира. Ты меня защитишь. Я это знаю. Я в это верю. Какой бы ложью это не было. Несбыточной мечтой. Миражом. Сном. Но верить — это все, что мне остается.