Кит

I

"Вся жизнь – тоска. В ней куча правил. К чему стремиться дальше жить? Уж лучше б вмиг себя избавил, Чем я пытался б полюбить. Гореть от мук, что в нас рождает совесть Или стараться лучше быть? К чему? Зачем всё это людям, Коль наш конец лишь умереть?". Всего лишь двадцать лет прожил юнец, А говорит уж так, как будто сто. Не видя смысла в бренной жизни, Он продолжал всё говорить: "За что?". Герой наш – Кит – живёт один, Любви ни разу не познавший, Он всё кричит да бра́нит мир, За то, что жизнь живёт уставший. "Вся жизнь – тюрьма и я в ней раб. Слуга я времени сей жизни. Вокруг кричат: "ты не познаешь смысла!", А я в ответ: "Все люди – слизни!". Быть может, было б только время, Сумел познать все краски я. Увы, судьба не бескорыстна, За что она мне ненавистна". Не знает счастья наш герой. Не помнит и семьи. В приюте жил он с малых лет, ну а затем во тьме. «Свою судьбу сто раз на дню, Сто раз безжалостно браню! В чём виноват был я тогда, когда явился вмиг сюда? Когда в одном из всех домов, Раздался эхом детский плачь? Виновно было ли дитя, что лишь познало света дня? За что, Судьба и Жизнь?! За что, так наказали ни за что?» Жесток наш мир. Он это знал. Вот только счастья не искал. Он жаждал славы, денег ждал, Но вот душою не дышал.

II

Темнела ночь, сгущая мрак, Всё в небесах луна белела, И трелью соловья природа пела. Волшебна ночь и в небе звёзды. И вот, идёт он не спеша. Шагал наш Кит тропою мелкой, Всё пробираясь сквозь леса. Остановился. Замер. Помрачнел. Дрожал от страха, словно лист. «Ты кто такой?!» – Он побледнел. «Ты долго, путник, ко мне шёл.» Зловещий, мрачный, грубый голос Раздался в густоте листвы. «Кто говорит, как трус, в тени всё прячась?» И сильный ветер гнул деревья. Завыли волки на луну. И по́лны взгляды восхищения Наш путник бросил в темноту. Из темноты глаза стальные Смотрели, яростью горя. И в этом злобном, грузном взгляде Он различил черты лица. Свои черты в глазах он видел, Как будто в зеркало глядел. Из глаз-зеркал с тоской смотрел Лишь тот, кто отправляет на расстрел. «Ты кто? Исчадье Ада? Сам дьявол или просто бес?» «Я с дьяволами не имею дела. Я просто душ в подмирье проводник.» «Ты Смерть? Считал я то, Что Смерть – с косой старуха.» «Я лица разные умею принимать. Вот только истинный мой лик Лишь перед смертью можно увидать.» «Чего ты хочешь? Мне нечего тебе отдать.» «Не ценишь жизнь ты, человек, свою.» «И что? Глупа, бессмысленна вся жизнь. Не вижу радости в ней я. Зачем нам жить, бродя по белу свету, Коль под конец лишь роль одна?» «Ты глуп, не можешь познать смысла, Что жизнь даёт тебе сполна. А коль и жизнь тебе вся ненавистна, То смерть твоя не будет скоропостижна, А будет боли жизнь полна.» Пронзила человека боль. Издал он вопль, точно зверь. Белела кожа, словно мрамор, И холоднела, словно лёд. Не билось сердце, оно встало, И не текла по венам кровь. В тот миг в нём всё живое умирало И не живым он возрождался вновь. Смотрел всё Смерть на те мучения И тихо молвил, не тая: «Ты будешь жить покуда не познаешь, Что жизнь твоя была не так уж и плоха.» «Живу я вечно теперь значит? Да что ж ты раньше не сказал! Теперь богатств себе припрячу, Коль времени теперь сполна!» Вздохнул лишь Смерть и растворился. Глупца такого не встречал. Ему и жаль, возможно, но смирился, В надежде, что тот скажет: «Осознал.»

III

Проснулся Кит в своей каморке, Что домом страшно и назвать. Повсюду развалюха, плесень, пыль, Вот только лень всё это было убирать. Скрипя зубами, он поднялся. Пытался вспомнить всё он ночь. Неужто сон иль козни то чужие? К чему гадать? Он помнит всё точь-в-точь: Вот он, вот рядом Смерть И вдруг пронзает резко боль. Быстрее пули к зеркалу метнулся. Смотрел, искал следы, порезы. Всё было чисто, даже через чур. Столь белой кожа не была ни разу. Потрогал сердце – не стучит. Проверил пульс – всё тихо. «Проклятье! Чёрный то колдун! Как он посмел?! Что сделал?!». Он в панике крушил свой дом, Кидал столы, рвал книги. И зеркало стянув, он в сторону швырнул – Рассыпались осколков блики. Подняв осколок, остриём провёл, вскрыл вены, Вот только умереть не смог – Мечты о смерти теперь тлены. Стянулась рана, оставив кровь дорожку, И вспомнил тени он слова: «Ты будешь жить покуда не познаешь, Что жизнь твоя не так уж и плоха». И эхом хохот вдруг раздался, И разум всё кричал: «Греши!». То смех был кровожадный, злобный, Уж точно он безумец без души.

IV

Уж много лет с тех пор минуло, Как здесь живёт бессмертно Кит. Путём убийств и морем крови, Своё он состояние сколотил. Он жил не бедно, не богато, На жизнь хватает и сойдёт. Так было, правда, поначалу, Потом он понял – не умрёт. И стал за деньги убивать. Наёмным он убийцей здесь прослыл. Он грабил богачей и, Глотки им перерезая, Всё золото из дома уносил. Работал так лет двадцать, может ещё пять. Собрал все деньги как-то и уехал, Живёт теперь он далеко. Богатый дом, одежда, кучер И на балы везде его зовут. «Ах, милейший Кит, придите к нам!» – Со всех сторон кричат, влекут. Кочует с места он на место. Уж столько стран он повидал. Нельзя ведь в одном месте оставаться, Когда ни разу ты не умирал. Он прожил так лет 30 в одном месте И местные заметили подвох – Уж 50 ему должно быть или больше, А он всё крепок и здоров. И окрестили «монстром», «колдуном», Кричали, били палками, камнями. Сжечь хотели все его живьём. «Отродье дьявола» – вот так его прозвали, Он просто чудом убежал. И взял за правило: не дольше 5 лет На одном месте оставаться. Остановился как-то в городке. Хороший, славный город. Повсюду лица добрые и смех, И дев красивых много. Гулял по набережной Кит, То был осенний тёплый вечер. Листва хрустела под ногами И дул лишь лёгкий ветерок. Остановился. Замер вдруг. Смотрел он в даль и не моргал. Недалеко толпа стояла, То группа девушек была. И вот, средь пёстрых юбок и зонтов, Увидел, словно белый луг, Прекрасней лик, чем у богов. В нежнейшем светлом платье, Лет восемнадцати на вид, Стояла та в кругу девиц. И точно ангел, снизошедший в мир, Улыбкой яркой озаряя, взглянула, нежно говоря: «Простите, сэр. Уж не о вас ли всё идёт молва?». Моргнул. По сторонам он обернулся. Неужто говорит она вдруг с ним? Помедлил чуть и к ней пошёл, Попутно всё переспросив: «Прошу прощения, леди, то вы мне?». «Кому ж ещё? – Смеётся та. – Наш город мал и все друг друга знают, А вас я вижу в первый раз. Слыхали мы, что некий юный господин Теперь живёт в том доме у дороги, Что уже долго-долго пустовал.» Глаза горят, и, изучая, смотрят. От взгляда девушки ему не по себе. Как два ярчайших изумруда, Что прочитают душу в тишине. И звонкий голос так заливисто смеётся, Что хочется смеяться с ним наедине. «Да, это я тот господин. Совсем недавно к вам приехал. Прошу, зовите меня Кит, Могу узнать я ваше имя? «Я…» – лишь начал голос нежный, Как был он резко перебит. «Айрис, нам уже пора, Заканчивай свою беседу!» То были девушки, что рядом тут стояли, А Кит про них совсем уж позабыл. Ах, как было бы прекрасно, Коль их не стало б в этом месте вмиг. «Зовут вас, леди Айрис, вам пора. Надеюсь, наша встреча не случайна И суждено нам встретиться ещё.» Поцеловав он на прощание руку, Ушёл он, глядя в пустоту.

V

Прошло уж пару дней с той встречи, А он всё позабыть не мог. Ходил он сколько раз на дню в то место, Или искал с ней встреч в саду. Увы, но каждый раз ни с чем он возвращался. Ходил по комнате и томно лишь вздыхал. Красивей никого он прежде не видал. «Какие волосы, лицо, фигура, А нежный голос, как свирель. Нет! Как жаворонка песня, Что трелью льётся по утрам. Глаза! О, какие у неё глаза! То точно изумруды были. В её глазах раскинулся весь лес, Самый прекрасный в мире!» Ходил, мери́л шагами спальню И всё под нос он бормотал. Он оды деве этой воспевал! Вдруг стук за дверью. «Господин, – то был слуга. – Прибыл посыльный из поместья Гриффин. Сказал, что вас зовут на бал, Сегодня вечером он будет. Там будет здешняя вся знать.» Мелькнул надежды луч. «Я понял. Передай, что буду. И приготовь-ка лучший мой костюм.» И снова стал по комнате бродить, А в голове одни лишь мысли: «Её увижу, есть здесь шанс. Какого чёрта вмиг со мной случилось? Я видел столько женщин, с ними пил и спал. Так почему сейчас всё по-другому? Что в ней такого, чего не замечал я у других?» Глаза её вдруг в памяти мелькнули. «Глаза… О, эти дивные глаза. А взгляд какой! Столь чистый, нежный. Никто ни разу на меня так не смотрел.» И стал он быстро собираться. Забрал у слуг костюм, Велел карету запрягать, Поправил волосы, наряд и обувь. Смотрел всё в зеркало и думал: «А если там её не будет? Быть может, я кого смогу спросить. Она сама ведь мне сказала, Что все друг друга знают здесь.» С такими мыслями он вышел И всю дорогу думал об одном – О милой девушке, что двери в сердце Сумела отворить неведанным ключом.

VI

Весь зал изыскано украшен. Повсюду горят лампы и ломятся столы. Играет звонко музыку оркестр, А Кит молил лишь о минуте тишины. К нему и гости подходили, Расспрашивали «Кто?», «Откуда?». Он мило и с улыбкой отвечал, Ну а глазами то искал совсем другую. Вдруг подошли к нему, позвали, Он обернулся, обомлел. Пред ним она во всей красе стояла, Лишившая и сна его, и сил. «Ах, я рад вас видеть! – Сказал вдруг старый господин. – Я граф поместья – Арис Гриффин. Уж много слышал я о вас, Милорд, … э …» «Кит. Кит Грир. И рад я нашей встрече. Спасибо за приём.» «Ну что вы, пустяки, – продолжил Гриффин. – А много говорят о вас, милейший. Что некий юный господин у нас теперь живёт. Купил поместье, что древнее нет, Да заплатил он за ремонт. Я дом тот знаю хорошо, уж сколько видел. И знаю я, что дел невпроворот, Что это много в деньгах выйдет. И вот гляжу – он почти новый! Меня вы удивили, вам скажу.» Всё слушал Кит в пол уха, Ему плевать здесь на молву. Он понимал, слова все – показуха И лишь смотрел на сон свой наяву. «Спасибо вам за добрые слова, – ответил Кит. – Простите, граф, а кто та леди, Что с вам рядом здесь стоит?» И щёки девушки румянцем вдруг покрылись. «Это Айрис – моя дочь.» «Столь же красиво имя, Как и красивы вы, миледи, – И как в тот раз их первой встречи, Он руку ей поцеловал. – Прошу вас, леди, потанцуем.» Танцуя с ним, она смеялась. Всё говорила, что ждала, Что интересен и, быть может, Что влюбится в него она. Конечно, так она шутила, Вот только Киту было не смешно. Он ни о ком не думал прежде И говорил ей: «Может, суждено?» И в танце медленном кружась, Он ощущал её дыхание, И тепло руки сквозь ткань рукава. И больше сказать ничего не решаясь, Но молча отдался в плен того колдовства.

VII

Уж год минул с того момента, Как повстречались голубки. Они общались очень часто. Казалось, что и дня не проживут, Чтоб не послать друг другу весть. Бывало в радости, бывало в горе Их встреч уж было и не счесть. И вот настал тот день, которого так ждали – Сегодня Кит женою Айрис назовёт. Сей краткий миг, всего мгновенье, И ночи вместе напролёт. Их очень быстро обвенчали, Потом уж праздник до утра. А наши голубки всё лишь мечтали, Сидеть вдвоём и у костра. «Ура, мой милый, с сей поры Ты мой, а я на век твоя. И будет так до самой смерти, Мы неразлучны будем навсегда.» Смеялась снова Айрис, как всегда, А Кита будто стрелами пронзили. Он вдруг всё вспомнил. Как он мог забыть?! Не сможет смерть его забрать, он не умрёт. Он будет жить, смотреть и видеть, Как умирает та, что сердцу больше жизни дорога. К чему ему всё это и зачем? Зачем сюда вообще приехал?! Не знать её бы никогда, Не видеть б увядания её жизни! «Что с тобой? Ты будто призрака увидел?» Смеётся снова. Снова этот смех. Столь яркий, радостный и звонкий. Как без него он будет жить? «Послушай, Айрис, должен я сказать. Вообще, сказать я должен был и раньше, Но забыл. Я всё забыл, когда тебя увидел.» «Что вдруг с тобой случилось? Сам не свой. Ты заболел? Иль плохо может?» «Не в том всё дело, просто я…» Как он ей скажет? Как сказать такое? Она решит, что сумасшедший И не захочет больше вместе жить. Но ведь сказать он должен. «Послушай, Айрис, это важно. Но, я прошу, поверь. Что я скажу, понять всё сложно, А может, просто невозможно. Но не пугайся, я прошу.» «Да что там страшного такого? Уже боюсь я, что женат, Ну а меня водил всё время за нос.» «Клянусь тебе, что нет другой И дело тут совсем не в этом. Я не смогу тебе ребёнка дать, Не станешь матерью со мной.» «Откуда знаешь?! Неужто всё ж была другая?!» «Клянусь тебе, я никого так не любил. Я не любил вообще! Прошу, молчи и дай сказать. Я не жилец уж много лет. Мне было 20 с лишним лет, Когда ко мне явилась Смерть, Сказав, что буду жить. Жить вечно, покуда что-то не познаю, Уже совсем не помню что! С тех пор живу, не умираю, Меня нельзя убить, пытался я. Я знаю, что это абсурд, Что я сейчас как сумасшедший. Но ты потрогай здесь, в груди, Давно не слышно сердца стук!» Стояла Айрис и молчала. Улыбка уж сошла на нет. Она в глазах его прочесть пыталась Всю его тягу прошлых лет. Вдруг подошла. К груди прижала руку. «Здесь нету сердца, я его не слышу», – Всё бились мысли в голове. Но только снова улыбнулась. «Так вот же сердце, оно здесь, – Сказала всё в глаза смотря. – Его не слышно, но я вижу. И вижу свет внутри тебя.» И по щеке слеза скатилась. И со второй упала вдруг. Он просто плакал и смотрел, Смотрел он в зелень глаз вокруг. «Не бойся ничего мне говорить, ты понял? И не волнуйся за меня. Я проживу с тобой всю жизнь, Что мне была отведена.» Она с улыбкой говорила, Всё так же с нежностью смотря. «Она мне верит. Ей не страшно. Ну точно, странная совсем, Уже давно я это понял. Прошу, Господь, уж коль ты есть, Молю тебя впервые в жизни, Я не прошу что-то взамен, Закрой дорогу зла ты в её жизни, От мрака мира, зависти спаси. Не дай познать ей горя, ярости, корысти. И пусть все люди будут с нею бескорыстны.»

VIII

Всё шли года, десятилетия, Влюблённые уехали давно. И пока Айрис позволяли силы, Они всё открывали новое окно. Прожили много где, всего не вспомнишь. Одно лишь есть наверняка – Пока от Айрис уходили силы жизни, Её супруг всё медленно сходил с ума. Порой кричал ночами, зная – она спит. Не может он вот так смириться. «Она умрёт. Она не может умереть! Не может вмиг меня оставить!» Все мысли были лишь о ней. О том, что вот – она жива, А завтра вмиг не дышит. Как жить он будет на земле тогда? Прошла ещё одна зима. Настало время и весны. Всё расцветало, принося плоды, Над Китом будто насмехаясь. «Сама природа надо мной смеётся. Всё оживает, всё живёт, Как будто силы Айрис забирает И отдаёт дурацким листьям да траве.» Пришёл он к ней и, сев на стул рядом с кроватью, Её он руку в свою взял. Такая старая, в морщинах вся, Ну а его совсем другая – уж больно слишком молодая. «Кит, – сказала тихо Айрис. И голос был уже не тот. От старости стал хриплым, робким И растерял свой прежний звон. – А знаешь, мне не жалко, Что жизнь я прожила вот так. Я столько мест красивых повидала И встретила таких людей, Каких я в городке своём ни разу не встречала. Спасибо лишь сказать могу И «прости» сказать тебе хочу.» «За что ты просишь у меня прощения?! За что «спасибо» мне ты говоришь?! Ты ведь лежишь и умираешь, А я как был здоровым, молодым, таким остался! К чему мне эта вечность без тебя, скажи?! Себя убить готов я следом, Как только ты испустишь дух, Вот только смысл?! Ведь всё равно я не умру!» Кричал и плакал Кит. Не сдерживал рыдания свои. Уж столько лет хотел он плакать, Когда смотрел он на закат любви. Но как он мог позволить слабость, Когда она так радости полна? Даже сейчас, беспомощно лежа, Душа её всё так же молода. «Не плачь, – вновь молвила она. – Ведь не уйду я навсегда. Всю твою жизни с тобою буду, Я буду твоё сердце охранять.» «Нет сердца, ведь оно не бьётся.» «Есть оно и есть душа, ведь я же вижу. И, знаешь, видела всегда. В твоих поступках, взглядах и словах. Они полны тепла, надежды, Они за место сердца в груди бились у тебя. Тебя люблю и очень рада, Что жизнь свою я прожила не зря. Прошу, не плачь и не грусти ты слишком долго. Тебя люблю я и … Прощай…» Ослабла вмиг рука, глаза закрылись, А на лице улыбка всё горит. Заплакал Кит ещё сильнее, Кричал, молил. Он умолял о своей смерти. А сердце словно ожило, В груди всё болью обожгло. Вновь завели, заставили запеть, Всю горечь мира лицезреть. Упал на тело мёртвой Кит И ещё долго покрывал слезами. Увы, судьбу не изменить, Она задушит вас мечтами. Ещё примерно час сидел с ней Кит, Задушенный домашними углами. Он резко встал. Пошёл во двор, Желая не томиться за стенами. В саду цветы. Ох, она их так любила. Не выдержав всю боль воспоминаний, Замолвил он своими вдруг устами: «Что сделал я тебе?! Чем так прогневал, Что ты меня на все страдания обрёк?! В тебя не верил? Так не верят сотни! Чем я столь важным пренебрёг?!» Кричал, вопил, он так скучал! Скучал по той, что, так легко покинув, Осталась дымкой вековой, Любовь свою же не отринув. «Прошу, мне дай себя убить! Мне не нужны мои богатства! Ты слышишь, Бог?! Ведь есть же Смерть, Неужто нет тебя на свете?!» И ещё долго он кричал, Кричал молитвы да проклятия в небо. Себя, судьбу он проклинал И всё сидел у рокового склепа.

IX

Прошло ещё лет пятьдесят с той ночи, Когда свою любовь похоронил, А разум всё кричал ему: «Покончи! Себя ты всё равно уже сгубил.» Не знает он покоя, сна с той ночи. Не знает он и радости теперь. Есть деньги и поместье, кучер, Но для чего они теперь? В листве лесов глаза её он видит, Не терпит изумрудов он совсем. И солнце, столь излюбленное ею, Теперь он проклинает по сей день. К чему небесное светило, Когда свет жизни вмиг потух? К чему ему все краски того мира, Когда желает испустить свой дух? Вот вспоминается момент, Когда бродил по мостовой. То был осенний тёплый день, И грусть его лилась рекой. Тогда уже прошло лет двадцать, Как схоронил он свой покой. Вдруг видит. «Нет, не может быть она.» Колышет ветер волосы чужие, Что в солнце золотом горят. Ну а глаза, под стать богине, В них листья летние шумят. «Айрис, – зовёт её тихонько. – Любовь моя, неужто правда ты?!» Он подошёл, она взглянула. И снова рухнул мир вокруг. «Прошу простить, – не тот всё голос. – Сейчас со мной вы смели говорить?» Стоял. Смотрел. Глазам не верил. Как мог вот так он не признать? В ней нет и половины того света, Который он поклялся защищать. Алеют губы, волосы летят, Глаза листвой лесов сияют. Но нет, она не та. Её не будет больше никогда И правда бьёт больней ножа. «Простите, – голос дрогнул, Сам на себя был не похож. – Я, видно, обознался.» И так же молча ушёл прочь.

X

Ещё проходит много лет. Увы, но он устал уже считать. Не может спать и есть не хочет, Да и к чему ему всё то? Ведь у него есть всё, что она захочет, А нет чего – уж сможет он достать. Моря богатств и горы славы, Но для чего ему всё то? Он часто бродит один в доме, Дрожит от каждого рывка. И в зеркалах, порою в полудрёме, Он видит в отражении старика. Пугается, себя увидев, Но стоит лишь моргнуть и вдруг Из зеркала красавец смотрит, Ну а в глазах горит испуг. Устал так жить. Уж сколько умереть пытался. Верёвка, нож и пистолет, Дома, их крыши, кони, поезда, Обрывы, горы и моря. Все яды мира перепил, увы, но так и не убил. Он часто слышит в тишине, Что кто-то там зовёт извне. То тихий смех, то плачь, то крик, И понимает – то был грех. То грех, что жизнь он не ценил, Что он во всём судьбу корил, Что он сказал тогда, что нет, Не видит смысла проживать Коль всё равно придётся умирать. Не вечна жизнь и в том вражда. Вражда любви, и всех людей, но лишь когда Узреть они сумеют миг. Когда лишь издадут истошный крик. Когда, всей боли, скорби не тая, Тогда лишь скажут: «Не судья». Не вечна жизнь и тем важна. Важна своею быстротой, Ведь только в ней найдёшь покой. И лишь сейчас, всю боль познав, Тихонько молвил он: «Я был не прав.»

XI

Гулял однажды в лесу Кит – Был бледен, мрачен, как мертвец. Вдруг слышит, что-то шелестит И думает: «Быть может всё, конец?» Подул сильнее ветер, ветки гнул, И вышла тень, ступая на листву. В руке коса, не видно глаз И молвил Кит: «Ну неужели пришёл час?!» «Ну здравствуй, вечный наш, Как про́жил ты всё это время? Купался в золоте? Вкушал заморскую еду? Быть может, на балах гулял? Прекрасная жизнь, когда забот не знаешь, Но от чего не весел ты, мой друг? Не этого ль ты так желал? Не этому ль ты радоваться стал?» «Не знаешь коль, так чушь не говори! Как смеешь надо мной смеяться, Когда меня ты проклял, обокрал?!» «Но что я взял?» «Забрал любовь, – и долго Кит на Смерть смотрел, Он убивал его глазами, стирал того он в порошок. – Ведь ты же Смерть! Ты отнимаешь жизни! Приносишь горе, с нею боль!» «Не отнимаю ничьи жизни, Я просто прихожу за ними в срок.» «Кто ставит срок?» «Судьба. Она ведь выше прочего герба.» «К чему она?» «Она нужна, но ни к чему тебе она. Её отринул ты тогда.» «Приму судьбу! Приму сейчас! Прошу, убей меня в сей раз!» «Скажу ещё раз – не убью. Мне не дана такая власть.» «Готов признать. Я признаю! Я был не прав и поплатился. Я трус, подлец и шут. Я – раб свободы, Которою все вечностью зовут! Так знай, мне не нужна поганая свобода, Достаточно уже прожил, хочу лишь одного – Уснуть спокойным сном и умереть тихонько.» «Живёшь ты вечно, деньги есть. Тебе открыты все дороги.» «Я все дороги обошёл, Но до одной я так и не дошёл.» «Дорога в рай тебе закрыта.» «Не нужен рай и ад я про́жил, Нужна мне тьма, которая сомкнёт мои глаза. Я двадцать с лишним лет ходил живым, Искал я смысл бытия, хотел познать сей мир. Другие сто был пьян и нёс раздор, Я смуту наводил, невежей был. Ещё сто пятьдесят прошли как пять, Тогда обрёл любовь, семью, И так же быстро потерял. Размыты стали все границы. Уж скоро минет 300 лет, как я брожу во тьме темницы.» «Ты живёшь.» «Нет, не живу, я существую! Я жил лишь двадцать с лишним лет И те, когда дышал любовью. Все остальные трупом был. Ходячим, мёртвым трупом, пусть живым.» «Ты просишь? Умоляешь? Я говорил, что нет назад пути.» «Я не могу себя убить, уже я пробовал не раз!» «Ты пробовал не всё, я знаю все твои попытки. Ты сам сказал, что не живой, Тогда зачем искал ты смерти, Раз мёртв ты больше двухсот лет?» И словно колокол ударил, В ушах раздался страшный звон И голова на части разрывалась, Издал "не человек" свирепый рёв. Весь мир мгновенно стал тускнее, Не зная смысла бытия, Он вспоминал себя, себя другого, В душе обиду больше не тая. Пронёс он горечь сквозь века И стала смыслом скорбь. К чему? Зачем? И почему Мы в сердце стрелы яда запускаем? И почему, спустя века, Мы из груди их с болью вырываем? «Прошу, закончи все мои мучения, Я не сумею вынести и дня.» И Смерть смотрел на человека, Смотрел, как прежде, свысока. И до чего же все его обиды Казались тонкой нитью у станка. «Что ты сказал, когда пришёл ко мне?» «Я не пришёл, ты сам меня нашёл.» «Ты звал. Меня позвало сердце, Я не пришёл бы к тебе сам. Зачем, позволь узнать на милость, Сказал ты мне тогда слова?» «Я их не помню.» «Врёшь.» «Не помню я!» «Лгуном всегда ты был хорошим И столько жизни лет ковали опыт твой. Вот только я не глуп, людей насквозь я вижу. Так отвечай, ты должен сам это сказать.» И сердце мертвое кольнуло, И заболела вмиг душа. Сказать ведь то невыносимо сложно, Во что не веришь сам уже сполна. Смотрел всё Смерть холодным взглядом И тихо, молча ожидал. «Сказал... Сказал тогда я, что... Что жизнь глупа, слепа, бедна, Что нет в ней радости, есть боль. Зачем вообще живём на свете, Коль умереть здесь – человека роль? Но всё я понял! Понял, что не прав! Я жил лишь двадцать с лишним лет, Пусть бедно, был я слеп к мольбам, Но я живым был лишь тогда!» А Смерть молчал и горько он вздыхал. «Нет человека в мире злее, Чем проклинающий судьбу, Чем тот, кто жизнь свою не ценит. Самоубийство – страшный грех. Убийство – грех ещё страшнее. Смеялся ты: когда услышал, Что коль не ценишь жизнь, То цену смерти ты не знаешь.» «Я смех, слова беру назад И глупость слов тех призираю. Прошу, накрой меня покой, Уже забыл я что это такое.» И рассмеялся тут же Смерть, Подобно карканью вороны. Молил его презренный человек, За что всегда лишь проклинают толпы. Но вот пред ним, в грязи, в обносках и в слезах, Глаза пустые умоляют, – Глаза раба его обожествляют – Прервать сей круг души раздора И стерпит сколько хочешь он позора. «Не в смерти от грехов спасение.» «Плевать мне на грехи, я всех их признаю И ничего утаивать не буду. От жизни в смерти лишь я избавление найду.» И Смерть взглянул, как на дитя. Дитя, уставшее от черни бытия. «Ты прожил почти триста лет, Скажи, в чём смысл бренной жизни?» Поднял глаза вдруг человек И вспоминал он всё, что видел. «Я видел жизнь, её приход, Когда младенца миру показали. И как же горько слёзы лила мать, Когда ребёнка на руки ей дали. То слёзы счастья видел я впервые. Я видел, как отца и мать их дети хоронили. Видел, как друг другу жизнь спасали И так же подло подставляли, Как в спину нож друзья вонзали. Я видел чистую любовь, её я даже испытал, И видел браки по расчёту, Когда девчонку, юную ещё, За старика порою выдавали. Сурова жизнь. Порой ломает, но это делает она, Чтобы напомнить о себе. Напомнить нам о том, что жизнь не вечна! И надо жизнь так проживать, Чтобы тебя без сожалений встретить. Не вечна наша жизнь, А будь все люди на земле, как я То ничего бы не осталось. Все просто бы сошли с ума! И вот он я, уж полный сумасшедший, Тебя молю, ты умертви уж до конца мою больную душу, Чтоб я закрыл свои глаза, уста свои сомкнул. Заснул я тихим, вечным сном и больше не проснулся.» Но Смерть молчал. Ни проронил ни слова. Приятны были ли ему слова? Увы, он так и не ответил. Он опустился рядом и посмотрел в глаза. Сидящий рядом обомлел, Не видел грозного бойца. Пред ним предстала красота: Бледнее кожи ты не сыщешь, Алеют яркие глаза, а волосы смолы чернее. И улыбнулась мягко Смерть, Как мать взглянула на дитя. Последнее, что видел Кит – Над головою занесённая коса. К чему приходим в конце жизни? Зачем вообще нам дан конец? Быть может, для того живём на свете, Что б не боялись умереть.