Волны забвения

Большой край. Владения клана Феникса

      

Теодор

      В Большом зале тихо, прохладно и пусто. Ветер, завывающий снаружи, едва проникал сквозь щели меж камней и оконные рамы. Слабо колыхал огонек единственной свечи, горящей в массивном шандале.       За окнами темно. Рассвет еще не занялся, и мрак, окутывающий Твердь, просачивался и в погруженное в полудрему помещение. Казалось, спало все: стены, потолки, стол, кресло, вазы, картины, двери. Все, кроме одинокого прищуренного со сна глаза хлипкой свечки и Теодора, ее зажегшего.       На душе неспокойно. Противное, липкое ощущение сосало под ложечкой, не давало уснуть, будоражило угомонившееся, но все еще тяжелое нутро.       Вопреки ожиданиям, облегчение не пришло. Не рухнуло на плечи пушистым пуховым покрывалом, обещающим долгожданную безмятежность. И теперь в глубине груди слабо скреблись норейны сомнений.       А правильно ли Тед рассудил?..       Он уверен, что да. Головой убежден, что принял единственно верное решение в сложившейся ситуации. Но почему тогда от него отдает горечью на корне языка? Почему так паршиво-то?       Может, Тед и правда пошел на поводу женской истерики и убедил себя, что иного пути нет? Но почему тогда ее зачинщица не обрадовалась? Ведь, по сути, получила желаемое. Тед преподнес его ей на блюдце с золотой каймой. Вместе со своим сердцем и серьезными намерениями.       А может, в этом и дело? В Реджине? В совсем не той реакции, какой ожидал Тед? Останься она довольна, это, возможно, скрасило бы то мерзкое послевкусие, осевшее в гортани.       Но она испугалась, расстроилась и запаниковала. А после — лишь отстранилась еще больше.       Физически была рядом — они просидели вместе на побережье довольно долго. Но Тед не чувствовал ни ее тепла, ни участия. Реджина замкнулась, будто покрылась коркой льда, и никак Тед не смог его растопить.       Напряжение между ними никуда не девалось. Наоборот. И даже позвать ее провести остаток ночи вместе — просто побыть в объятиях друг друга, безо всякого — язык не повернулся. Тед проводил ее до флигеля, получил короткий поцелуй в щеку и побрел в замок, почесывая вновь зудящего феникса не предплечье.       Он не рассчитывал, что после примирения они, взявшись за руки, поскачут беззаботно заниматься любовью. Но мечтал о чем-то более близком, чем молчаливая отстраненность.       Надеялся, что, решив проблему, тем самым снимет с себя непомерный груз. Хотя бы один. И снова ощутит, что Реджина рядом. Просто… рядом.       Но расстояние между ними отнюдь не сократилось, а непомерно возросло. По крайней мере, так казалось. Так чувствовалось.       И с оглядкой на это перспектива, пусть далекая и туманная, отдать кому-то Край рубила больнее тупого ржавого тесака.       Но, серьезно, что он еще мог предпринять?..       — Одни вопросы, и никаких ответов, — пробормотал Тед и лениво провел пальцем над крошечным пламенем. Оно совсем не жгло, будто впитывалось в кожу. — Что я делаю в этой жизни не так?..       «Да все», — подсказал внутренний голос, и Тед со вздохом поднялся с кресла.       Шорох от движения потревожил сонную тишину, и она отозвалась возмущенным эхом. Тед прошелся по залу, шагами подзадоривая ворчливый звон пустой комнаты. Сделал круг почета. Посетил каждый угол. И ноги сами понесли к неприметной двери, ведущей к каморе.       В крошечном отцовском филиале кабинета кружили в полосе тусклого света из окна пылинки. Переплетались в танце, оседали на пол и вновь взметались от сквозняка. Разбегались кто куда от надвигающегося человека. Липли к одежде, путались в волосах. Тед поставил на треногу шандал, а сам опустился на стул. Медленно, осторожно, боясь потревожить ауру этого закоулка замка, в которой совсем слабо, едва приметно, но хоть как-то еще ощущался отец.       Может, Тед все надумал, и нет здесь ничего эдакого. Но это место — единственное сейчас, где Тед может искать поддержки. Единственное, где может открыться.       Тед ласково провел ладонями по полированной поверхности стола — она отозвалась скрипом. Скользнул дальше и уложил на нее локти, а в них уперся лбом. Полулежал так какое-то время, просто вдыхая призрачный, существующий только в ошметках памяти запах и слушая собственное тревожное молчание.       — Привет, пап, — выдохнул тихо Тед. — Ты бы, наверное, сказал, что я идиот, — невесело усмехнулся он, полнейшим идиотом себя сейчас и чувствуя. Но продолжил говорить. — Кричал бы, ругался, что вот так я намереваюсь распорядиться нашим наследием. Но я не знаю, что делать, — прошептал на грани слышимости и судорожно втянул застоявшийся воздух в попытке протолкнуть застрявший в горле ком. — Я, наверное, обращался к тебе когда-то с делами сердечными… Но, если и так, не помню, что ты говорил. Что советовал. Советовал ли вообще. И внимал ли я тебе. Сейчас бы послушал. Но ты уже ничего не скажешь… — Одинокая слеза сорвалась-таки вниз и расплескалась по столешнице маленьким, но таким неподъемным океаном горя и растерянности. Тед утер лицо о рукав и шмыгнул носом. — Да и что ты мог бы сказать? Тебе неведомо то, что гложет меня. Ты не понял бы моих терзаний. Хороший правитель, примерный семьянин, любящий муж, заботливый отец… Ты был всем тем, к чему я стремился. С кого брал пример. Кем хотел быть. И хочу по сей день… — признался в сокровенном он. — Но не могу. Не получается. Почему наш мир устроен именно так, пап? — спросил с отчаянием. — Почему я не могу быть с той, кого так люблю, просто потому, что мне это по рангу не положено? — изливал Тед свою горечь, заглушая слова предплечьем. — Нет, ты бы меня не понял… — обреченно осознал он. — Ты бы назвал меня эгоистичной сволочью, будь ты жив. И был бы прав. Тебе невдомек, каково это — любить ту, кого нельзя назвать женой, с кем нельзя просыпаться по утрам и засыпать по вечерам, с кем нельзя идти по жизни рука об руку, просто потому что!.. — воскликнул он. — Потому что кто-то придумал именно такой уклад, именно так распорядился. И теперь… Знаешь, я бы слушал и слушал твои проклятия, но я готов пожертвовать всем ради нее. Правда, готов. Но… — Тед запнулся, снедаемый тем, что так боялся произнести вслух. — Но не уверен, что мне будет… достаточно. Что смогу… просто оставить все и жить дальше. Да, у меня будет Реджина… И я так этого хочу… Но ведь огромный кусок сердца останется здесь. Это ведь… Дом. Мой. Твой. Зака. Всех, кто нам служит. Всех, кто здесь живет. Наш дом. Смогу ли я выдрать такой огромный шмат из себя без потерь? Смогу ли… — запнулся он от боли. — Может, этого боится и Реджина? Знает, что не сумею?.. — Тед перевел дыхание и приподнялся на локтях. Мокрое разгоряченное лицо обдало пыльной прохладой. — Я не знаю, что делать, пап. Не знаю, как быть. Почему ты оставил меня именно тогда, когда нужен больше всего? — поморщился он, начиная злиться. — Что бы сказал на то, что твой единственный сын связался с простолюдинкой и хочет вручить твой клан в чужие руки? — повысил голос, теряя самообладание. — Что не ведет себя, как подобает лорду? Не пытается отчаянно продолжить твой род, даже зная, что это невозможно?! — выкрикнул. — Тебе бы не понравилось! — скривился Тед и хлопнул ладонями по столу от безысходности. — Не понравилось бы, что я подвел тебя, не понравилось бы, что загнал Край в долги, не понравилось бы, что передал феникса Терезе, не понравилось бы, что все, что ты столько лет возводил непосильным трудом, я похерил! И собираюсь похерить еще хлеще! Как ни барахтаюсь, ни черта у меня не выходит исправить, папа! Я лишь еще глубже закапываюсь в дерьме, и это бы тебе тоже не понравилось! — брызжа слюной, выплюнул Тед в звенящую, безответную тишину. — Потому что мудрый лорд всегда находит решения даже неразрешимых ситуаций, да? — едко спросил он. — Так ты меня учил? Так скажи, где искать эти дрянные решения? Где?! Этому ты не научил! — воскликнул Тед и прикрыл веки в попытке усмирить бушующий в груди пожар. — И выбор мой тебе бы не понравился, но знаешь что? — прищурился и глубоко вдохнул. — Она лучше всех! Лучше и чище каждого высокородного ублюдка на Тверди, каждой напомаженной овцы! Ей нет равных, и черт возьми, я люблю ее! — подался вперед Тед, будто отец сидел перед ним и слушал. Хоть с той стороны столешницы глядела на него лишь тьма, пустая и безучастная. — Я… — всхлипнул Тед и сжал кулаки. — Я устал. Я вымотан. Растерян. И я совсем один. Да, я подвел тебя. Не оправдал возложенных на меня надежд и чаяний. Разочаровал, наверное. Жаль, у вас с мамой запасного ребенка не было, да? — прохрипел обессиленно. — И вот кому я могу излить это, а, пап? Ты учил, что мужчины не плачут. Что решают проблемы, а не создают их. Что нужно быть сильным. Но посмотри на меня, — развел руки в стороны с горькой усмешкой. — Вот он я. Сплошная, мать ее, ходячая проблема с проплешинами в голове, не понимающая, как с собой-то разобраться! Жую сопли в твоем затхлом кабинетишке, — возвел он глаза к потолку. — Кому я могу об этом рассказать? Заку? Ему незачем это слушать. Своих проблем хватает. Реджине?.. Ты бы в гробу перевернулся, будь он у тебя, из-за моего желания поделиться душевными муками с женщиной. Ведь женщины должны жить безмятежно и легко, не обременяться мужскими сложностями, быть под защитой. Так ты учил. А я не могу обеспечить ей ничего… — содрогнулся Тед. — А больше и некому. Некому сознаться в слабости, да и не хочу выставить себя ничтожеством, — покачал он головой, сглатывая ставшую вязкой слюну. — Единственное, в чем я уверен — так это в том, что она нужна мне. И что я нужен ей. Но почему, мор бы меня побрал, тогда так паршиво на душе?! — выкрикнул Тед и откинулся на спинку стула. — Понял бы ты меня, пап? Услышал бы? Принял бы меня такого? Не холеного, не правильного, не послушного, не сдержанного, не воспитанного, а вот такого? Дал бы такому мне совет? — с горечью спросил он и смахнул слезы резким движением. — Сомневаюсь…       И, будто в ответ на его слова, один из ящиков стола вдруг отскочил в сторону. Тед вздрогнул. В тишине внезапный звук показался оглушающе громким. Проморгавшись, Тед взял шандал и склонился. И только тогда понял, что не простой, а потайной ящик, выскользнувший из-под массива резного красного дерева у самого пола, демонстрирует содержимое его ошалелому взору.       — Ногой задел механизм, что ли? — недоуменно пробормотал Тед и вынул наружу стопку писем, заботливо перевязанную оливковой шелковой лентой. Бумага пожелтела от времени, хрустела под пальцами — явно давно здесь лежит. — Или ты решил мне ответить? А, пап? — оглядел обступающий со всех сторон мрак Тед.       Водрузив находки на стол, он придвинул ближе скудный источник света и обескураженно поглядел на виднеющуюся надпись: «Деловая переписка. Делькор, до востребования». Ни точного адреса, ни имен, ни черта.       Что это за деловая переписка, которую хранят в потайном отсеке, о наличии которого Тед даже и не догадывался?       Тед потянулся к ленте, но на полпути замер. Поколебался пару минут, взвешивая, стоит ли вскрывать. Все же не ему эти письма предназначались.       Но совесть быстро умолкла, подзадориваемая любопытством и желанием хоть так прикоснуться к отцу. Внутренняя расхристанность буквально вопила, что дрянной ящик открылся не просто так. И пусть Тед не верил в духов, сейчас это не имело значения.       Бант поддался не сразу. Пришлось повозиться, ведь ткань заскорузла, слежалась. По мере развязывания слышался противный треск, и казалось, будто это шумное свидетельство того, что Тед сунет нос не в свое дело, слышит весь замок. Но, наконец, первый конверт из увесистой стопки оказался в руках, и Тед спешно его распечатал. В полусумраке померещилось, что бумага под пальцами на короткий миг вспыхнула оранжевым, но Тед, взбудораженный и взведенный, спешно успокоил себя отсветами свечи и игрой теней.       Первая же строка, абсолютно точно написанная отцовской рукой, — этот почерк с завитушками Тед бы узнал из тысячи, — заставила впасть в ступор. Она гласила:

«Моя дорогая Элейна»

      — Что? — недоуменно протянул Тед, таращась на буквы. — Кто такая Элейна?       И, прежде чем углубиться в чтение, сначала воровато оглянулся по сторонам, а после и вовсе запер дверь изнутри, чтобы точно никто не прознал, чем он здесь промышлял.       И подспудно чуял: ему не понравится то, что здесь прочтет. Но просто не мог остановиться.

«Моя дорогая Элейна,

Знаю, обещал тебя не беспокоить, но просто не могу иначе. Ведь ты тоже беспокоишь меня день ото дня, и, чем дольше разлука, тем сильнее. Покинь меня, и тогда, быть может, и я сумею тебя покинуть.

Покинь мои мысли, мои душу и сердце, закрой за собой двери, чтобы ко мне вернулся сон. Брожу по дому, как неприкаянный, и только и делаю, что думаю о тебе.

Все из рук валится, Лейн, ничего не могу делать. В одной из твоих чудных историй старый рыбак так же, как ныне я, болел любовью, и сердце его не вынесло, разорвалось.

Ты хочешь, чтобы не вынесло и мое?..

Мне так стыдно писать эти строки. Знаешь, я заперся в каморке, изливаю мысль сумбурно при свете тусклой свечки, чтобы никто не прознал. Глаза поднять страшно. Но не могу более держать это в себе. Кому еще мне вылить душу, Лейн? Дома меня никто не поймет.

Я и сам не понимаю, что чувствую. Меня снедают совесть и тоска. Наша встреча стала моим проклятием и благословением. Я мечтаю о том, чтобы не знать тебя, но замираю в ужасе, лишь представив, что твоего тепла не было в моей жизни.

Что это, Лейн? Что со мной? Я не понимаю. Так запутался…

И так скучаю.

Твой голос звучит в моей голове. Слушаю твои сказки и представляю, как перебираешь мои волосы, как тогда, при нашем знакомстве. Ты помнишь?..

Я ведь просто хотел тебе помочь. Больно было представить тебя, такую хрупкую, в лапах тех амбалов. И я перебил цену, только чтобы тебя от них спасти. Но не тронул, даже не собирался притрагиваться к тебе. Ты так удивилась. И, чтобы хоть как-то отплатить, рассказала историю. Я никогда ее не забуду, Лейн. Ни ту, первую, ни последующие. Не забуду твоих бережных касаний. Участия, с каким ты мне внимала, когда я изливал то, что гложило столько времени. И пусть тогда мы просто лежали и болтали, но это куда интимнее и сокровеннее всего, что случилось между нами после.

Не понимаю, что со мной стало, Лейн. Не знаю, почему не сдержался, почему желание вообще завладело мною. Этого не должно было произойти. Но произошло. И что теперь делать, я не понимаю тоже.

Побудь со мной. Хотя бы так, в строках. Прошу, ответь. Расскажи еще сказку. Я не готов тебя отпустить. Так покойно, как с тобой рядом, мне не было никогда. И мне очень недостает этого ощущения.

Дома… тревожно. Здесь всем от меня что-то нужно. Здесь давят обязательства, душит быт, проблем столько, что и не передать. Да и не хочу взваливать их груз на тебя.

Просто… Расскажи историю. И мне станет легче.

Милая, дорогая моя Лейн, помня о твоих трудностях в семье, не могу оставаться в стороне. Не сочти за оскорбление или откуп, а прими как помощь ту сумму, что я приложу к письму. Если хочешь, считай, что это оплата за сказку.

В том случае, если ты захочешь мне ответить.

Но ты не должна. Мы простились три месяца назад, и ты имеешь полное право вышвырнуть это письмо и забыть обо мне. Но деньги возьми. Они ни к чему тебя не обязывают. Купишь своим чего-то вкусного или покроешь часть долга. Распоряжайся, как сочтешь нужным.

Что же… Скоро рассвет. Мне пора возвращаться к своей унылой, полной обязательств жизни. Искренне надеюсь, что твоя в скором времени станет легче, и тебе не придется трудиться так тяжело.

Обнимаю, Лейн. Прости, что побеспокоил.

Твой Саймон»

      По мере продвижения по строкам Тед каменел. Весь азарт сошел на нет, и осознание прочитанного обратилось ушатом льда, заморозившим внутренности.       Единственное, на что Тед надеялся, что это было до матери. А иначе он не представлял, что и думать.       — Ты хотел, чтобы я узнал об этом? — спросил глухо Тед, откладывая письмо, но вторая рука сама собой потянулась за следующим. — Это твой способ сказать: «Я тебя понимаю»? Или я просто рехнулся и разговариваю сам с собой, копошась в грязном белье родного отца? — скептически приподнял он бровь и сглотнул, посмотрев на строки. — А Лейн тебе ответила, да? И не раз, как я погляжу… — коротко взглянув на стопку, пробормотал Тед и развернул бумагу.

«Мой дорогой Саймон,

Я безмерно рада была получить твое послание, ведь, сказать по правде, тоже постоянно о тебе думаю.

Спасибо, что помнишь меня и наши вечера. Это греет мне душу. И за деньги спасибо, но молю, милый Саймон, больше так не делай. Я сама разберусь со своими проблемами. И мне ужасно неловко от мысли, будто теперь я пишу не от сердца, а за оплату.

Я не решилась написать тебе первой, зная твои обстоятельства, но поверь, в моих мыслях ты был со мной ежесекундно. Стоит прикрыть веки, и я вижу тебя, мой дорогой. Твои теплые глаза — вот ведь диво: серые, должны казаться холодными, но с таким мягким жаром на меня никто никогда не смотрел. Твой ласковый взгляд, даже из воспоминаний, заставляет сердце биться чаще. Слышу твой голос, осязаю дыхание… Саймон, я, как и ты, не знаю, что со мною стало. Но…

Я безумно хочу тебя увидеть. До боли, невыносимо сильно. Еще хоть разочек коснуться, ощутить тебя, вдохнуть полной грудью… Знаю, этого никогда не произойдет, но и ты знай, что я тоскую по тебе так же, как и ты по мне. Ты не одинок.

Мы, кажется, свихнулись, милый. Но отчего-то ведь Боги столкнули нас. Возможно, мы должны были встретиться, пусть даже всего однажды и ненадолго…

Мне от этой мысли спокойнее.

Ты просил историю. Не могу тебе в этом отказать. Что же, устраивайся поудобнее, мой дорогой. Представляй меня так, будто я рядом. Ты лежишь на моих коленях, а я глажу тебя, тихо рассказывая о том, как маленькая птичка пожелала стать могучим гарлином.

Было это так давно, что не передать. Зубы гор еще не поросли мхами, залысины склонов оставались пустыми, а море было таким крошечным, что из него высоко вверх проглядывал сам Эримир.

Жила в те времена маленькая певчая птичка. Несмотря на размер, птичка была сильной и выносливой. И перья имела яркие-яркие, и все — разных цветов.

Люди любили слушать переливы голоса птички, но и не гнушались выдергивать из нее перья. Думали, что перья те волшебные и приносят удачу. Они на самом деле могли исполнять желания. И, чтобы ими завладеть, расставляли люди силки, а в качестве приманки клали внутрь разное: кто кусочек радости, кто пуд печали, кто камни горя, а кто и облака счастья.

Птичка, любознательная и голодная до людских эмоций, попадалась в ловушку каждый раз, и, проглотив приманку, даже не жалела о заточении. Принималась плести новую песню из того, что удалось прочувствовать. И стойко терпела, когда из нее выдергивали перья. Ведь не так больно было их отдавать, как отращивать потом новые.

Однажды человек, пожелавший не просто завладеть пером, а присвоить птичку, положил в силок большущую глыбу льда неразделенной любви. И попавшаяся птичка жадно хлебала ее капли, упиваясь страданием, пока человек ощипывал ее до кожи. И такой горькой выходила ее песня, что привлекла она одинокого гарлина, отбившегося от стаи. Он был весь усеян шрамами, его кожистые крылья свисали лохмотьями после схваток, но несмотря на это, он все еще был сильным и могучим.

Гарлин не смог терпеть то, как птичку истязают. Ему стало ее жаль. Проглотил он человека и выпустил ее на волю. И птичка, простудившаяся ото льда, охрипшая от мучительной песни, голая без своих перьев углядела сходство со зверем, спасшим ее от страданий. Захотела остаться с ним.

Но прежде — стать подобной ему. Ведь больно ей было смотреть на его увечья, хотелось растерзать крошечным клювом каждого, кто посмел его обидеть, стать для него опорой и защитой.

Да только не суждено было маленькой птичке исполнить свое желание. Птичка могла только ублажать окружающих ее людей, но никак не получить желаемое для себя. Сколько ни скиталась она по волшебникам и чародеям, сколько ни вырывала сама себе едва проклевывающиеся перья, загадывая сменить облик, ничто не помогало.

Птичка совсем отчаялась, но гарлин не мог этого видеть. Как не видел и того, какая она крошечная и беззащитная, пусть и стойкая, ведь не имел глаз. Он мог лишь слушать щебетание и осязать ее внутреннюю силу, и это даровало его истерзанной душе покой. Но вечно так продолжаться не могло.

Однажды гарлин покинул ее, поблагодарив за песни. Его ждало небо выше облаков, и не мог он противиться зову. Но упрямая птичка увязалась за ним. Отчаянно хлопала своими крошечными лысыми крылышками, желая подняться выше, нагнать его.

Но ее кожа была не такой прочной, как у него. Сердце — не таким сильным, а тельце — не таким выносливым. Ее опалило жестокое солнце, пронзил ветер, а силы покинули. И шлепнулась мертвая птичка на землю с такой силой, что треснула Твердь в том месте, и полилась из разлома вода, соленая, как птичкины слезы, и необъятная, как ее любовь.

Гарлин даже не знал, что его птичка натворила. И хорошо, что рассказать ему было некому.

Милый мой Саймон, порой птичкам место в силках, а гарлинам — в вольном небе, и ничего с этим не попишешь.

Обнимаю и благодарю за все.

Твоя Лейн»

      — Ну и сказочка. Но в ней намек, — пробормотал Тед и повел плечом. Отложил исписанный кривым почерком лист и потер виски.       Хотел — правда, хотел — сунуть эти откровения туда, откуда их достал, и уйти восвояси. Но пальцы уже распечатывали следующий конверт, и Тед, бранясь под нос, бегло забегал по новым строкам:

«Моя дорогая Элейна,

Ты права, порой птичкам безопаснее оставаться в силках. Но это не значит, что гарлин не может прилететь и послушать волшебную песню. И проглотить пару обидчиков.

Жди меня на исходе месяца. Там, где мы встретились. Я уже в пути, моя милая. Не вынесу больше ни дня без тебя.

Твой Саймон»

      Тед сгорбился над столом, перебирая часто исписанные листы. Погрузился в чтение, поражаясь тому, что такого отца вовсе и не знал. Всегда сильный, собранный, уравновешенный и спокойный, в этих строках он был то сломленным, то отчаянным, то обнадеживающим, то нежным до оскомины, но неизменно — откровенным до костей. Ни слова не утаивал, ни одной эмоции не прятал. С Лейн он был таким, каким не мог себе позволить быть дома, при всех. Говорил о сокровенных вещах открыто и честно, и Лейн, очевидно, его понимала и принимала со всеми его слабинками, со всеми сколами и шероховатостями.

«Мой дорогой Саймон,

Пишу это тебе, вопреки обыкновению, пока ты еще здесь, со мной. Сижу рядом, слушаю твое дыхание и любуюсь тобою, любовь моя. Как бы мне хотелось, чтобы таких вот моментов, как этот, когда ты умиротворенно спишь, убаюканный нашей страстью и моими сказками, было больше. Но захотела написать именно сейчас я не об этом.

Ты много говорил о том, как тебе трудно. Как нелегко дается правление, как кажется, будто все валится из рук, за что ни возьмись. Что отец тобою недоволен. И дома не все ладно. Что чувствуешь себя слабым, ни на что не способным, что устал от всего.

Милый мой Саймон, у меня есть для тебя история, которая, возможно, станет твоим оплотом в такие сложные периоды. Возвращайся к ней, когда снова ощутишь нечто подобное. И помни, что записываю я ее, глядя на тебя.

В те незапамятные времена, когда Боги еще не послали своего ставленника для сотворения Единого Королевства, а люди, не разделенные на кланы, жили племенами, жил-был на Тверди один мальчик. Красоты он был невероятной, мудростью обладал не по годам, да и внутренней силы ему было не занимать. И умел он помогать — кому словом, кому делом. Решения находил даже тогда, когда никто другой их не видел. Его прозвали Фарфоровым Мальчиком. За лик его необыкновенный и внешнюю хрупкость.

Любил его за это народ племени. И нес ему свои проблемы, не обращая внимания, как Мальчик чахнет с каждым новым днем все сильнее.

И вот однажды Фарфоровый Мальчик заболел. Болезнь та, страшная, тяжелая, называлась Ответственность. И приравнивалась к смертельной хвори, ведь мало кто с ней справлялся, и лечить ее было нечем. А Мальчик был совсем еще маленьким и одиноким, и некому было о нем позаботиться. Он сгорал внутри, будто кто под ребрами печь раздувает, и от давления, поднимаемого жаром, казалось Мальчику, что он разорвется на части, как упавшая с высоты фарфоровая ваза. Разлетится на мелкие осколки, и некому будет их собрать.

Мальчик побрел искать спасения, ведь привык все делать сам. Пока брел он по миру, обрастал все новыми симптомами, и делалось ему все хуже. Когда добрел он до мудрого Вирахиора — ящера, стерегущего Воронку Богов, — едва перебирал ногами и с трудом удерживал в руках грозящее разорваться от неподъемной Ответственности тело.

Выслушав его, Вирахиор сказал только одно: «Не бойся разбиться. Это не так страшно, как гореть в пламени вечно. Но будь готов собрать себя заново».

Мальчику было очень страшно, но не сомневался он в мудрости древнего ящера. Да и выбора у него не оставалось. Потому он отпустил контроль и ощутил, как трещит по швам его оболочка. Прикрыл обреченно веки и слушал, как сыпались к босым стопам осколки фарфора.

Когда последний черепок упал со звоном, Мальчику казалось, что совсем ничего от него не осталось. Что весь он раскрошился, и нечего больше собирать. Оглядел он обломки, с граней которых струилась в воздух серебристая пыль, и тяжело вздохнул. Как вдруг из кустов выпрыгнула неказизстая лягушка. Приземлилась прямо в фарфор и ухватила языком один кусочек. Поглядела на мальчика и бережно приклала его, как часть мозаики.

Мальчик ощутил боль, но и облегчение. Сел на колени и принялся задумчиво собирать себя воедино, размышляя о каждом новом ощущении, вызванном процессом. Острые грани притягивались друг к другу, склеивались серебристой пылью, и новая оболочка обращалась не хрупкой вазой, а прочной, сияющей трещинами броней.

Мальчик не был уже прежним. Но стал первым, кто закалил битый фарфор и научился нести Ответственность, и не только за других, но и за себя.

Милый мой Саймон, не бойся разбиться. Иногда это необходимо, чтобы стать сильнее. Но помни, что каждый раз нужно собирать себя заново. А я буду подавать тебе осколки.

Твоя Лейн»

      Тед зачарованно читал и не мог уже оторваться. Обрывки фраз мешались в голове, схлестывались друг с другом, блуждали в утомленном сознании, но одна, пусть и предназначенная не Теду, прочно там засела. Не бойся разбиться. Тед всегда считал, что нельзя допускать подобный слом, иначе себя уже не собрать. Но сейчас иначе посмотрел на собственные убеждения. Спасибо Лейн и ее Фарфоровому Мальчику.       Судя по прочитанному за то время, что Тед провел в отцовской каморке, переписывались они по меньшей мере год. Во всяком случае, когда Тед отработанным движением вскрыл очередной конверт, событий в их разговорах на целую жизнь можно было наскрести. Тед стыдливо пробегал наискосок слишком уж интимные подробности их встреч, которые отец описывал в таких красках, будто смаковал каждую запятую, и жадно вгрызался в то, чего никогда не видел в образце хорошего правителя, вечно мелькающего в поле зрения: в его чувства. В то, что было сокрыто под скорлупой хорошего тона, деликатного юмора, манер и следования правилам. И только перед Лейн он обнажал эту уязвимую часть себя.       Невольным свидетелем стал и Тед.       Когда он поднес поближе к уставшим и покрасневшим от попыток разобрать в темноте корявые строки глазам очередное послание и вгляделся в привычное приветствие, свеча вдруг погасла. Ни с того, ни с сего. Еще не догорела, и сквозняка не было. Сперва Тед недоуменно нахмурился, выныривая из мира чувственности и действительно интересных — стоит отдать Лейн должное — сказок. Чиркнул спичкой, но фитиль, даже не успев вспыхнуть, вновь погас.       — Ты серьезно? — взвился Тед, оглянувшись по сторонам. — Сам показал, позволил зайти так далеко, а теперь свет тушишь?       Почему-то представлять отцовское присутствие и разговаривать с ним было легче, чем молча рыться в его прошлом, как какой-то грязный вор.       Пять спичек к ряду потухли, едва поднесенные к свече, и Тед фыркнул:       — Знаешь же, упрямства мне не занимать. Я все равно прочту. Не сейчас, так утра дождусь.       После этих слов свеча зажглась сама собой, и Тед на миг отпрянул в страхе.       Одно дело — воображать, и совсем другое — сталкиваться с чем-то… таким вот. Бумага в его руках вновь вспыхнула оранжевым светом, и на ней проявились слова.

«Моя дорогая Элейна,

Прости меня. Но это последнее мое письмо. Я так больше не могу. Не могу обманывать Фелисию. Не тогда, когда она, наконец, понесла. Если она узнает… Я разобью ей сердце.

Фелисия не такая сильная, как ты. Она не перенесет такого удара, тем более будучи при надежде. Я не могу так с ней поступить. И известие о том, что я, наконец, сумел зачать наследника, перевернуло все с ног на голову.

Ты ведь понимаешь, что Фелисию я люблю тоже. И любил задолго до того, как встретил тебя, моя милая, дорогая Лейн.

Знаю, ты меня поймешь. И знаю, что причиню тебе боль этим посланием… Поверь, мне отнюдь не легче. Меня разрывают на части вина перед Фелисией, перед тобой… И черная, неумолимая тоска по тебе. Я не должен был писать тебе, не должен был приезжать. Сделал только хуже ведь… Но был настолько слаб, что не сумел справиться с собой. И подверг опасности не только свое, но и твое сердце. Прости меня. Я так виноват перед тобой…

Но я, правда, больше так не могу. Теперь мне предстоит быть не только мужем, но и отцом. Я не могу провалить и эту обязанность. Хорошим мужем я стать так и не сумел… Пусть Фелисия о том и не знает.

Любовь моя… Знаю, буду задыхаться без тебя. Но лелею надежду, что сумеешь дышать хотя бы ты. За нас двоих.

И… Если у меня родится сын, я назову его Теодор. В честь самого моего любимого героя из всех твоих сказок.

Прости. Люблю. Невыносимо люблю, Лейн. Пой, птичка моя. И не позволяй никому ощипать себя полностью.

Навеки твой, Саймон»

      Тед замер, перечитывая раз за разом не желающие укладываться в голове строки, а после отшвырнул от себя письмо и подорвался со стула так стремительно, что тот опрокинулся навзничь. Затаил дыхание, испытывая подкатывающую тошноту и бьющий вдоль позвоночника мерзкий озноб.       — Ты не просто полюбил ту, кого не следовало, — прошипел Тед, потирая кончики пальцев. — Ты матери изменял. Выходит, раз вы переписывались так долго… Ты… Ты ведь женился, когда… тебе было… почти восемнадцать? — пробормотал, прикидывая в уме. — А я родился, когда тебе исполнилось двадцать четыре… Ты уже был женат, когда встретил Элейну, — утвердительно сказал он, и что-то в комнате издало унылый визг, от которого пробрало сущим ужасом. Но он не смог потеснить злость. — Как ты мог? — передернул Тед плечами, и свеча вновь погасла.       Но больше зажечь ее не получилось.       Коробок опустел от тщетных попыток, и Тед в потемках принялся спешно сгребать со стола свидетельство отцовских прегрешений. После этого «последнего» послания было еще немало писем, но Тед не смог бы их прочесть сейчас, даже если бы и захотел.       А он и не хотел.       Жалел уже, что разворошил эти крупицы прошлого, пока совал их обратно в потайной отсек стола и пытался понять, как его закрыть.       — Случайно зацепить я это точно не мог, здесь черти с ума сойдут в попытках понять, как это работает, — бормотал Тед, сражаясь с дрянным ящиком.       Сам не понял, как сладил с ним, как вышел в Большой зал. Когда он оказался в коридоре, солнце уже понималось над морем и золотило его гладь, отчего блики бродили по стенам.       Остаток ночи, который так Тед жаждал провести с Реджиной, он провел с тайнами отца и сказками Лейн. Как выяснилось, не лучшей компанией для обретения душевного равновесия.       Побрился и переоделся Тед тоже без собственного участия, на одной отработанной годами привычке. Отказался от завтрака и вернулся туда, где предстояло провести весь день, затылком ощущая отцовскую измену, шепчущую из-за двери в каморку.       Сам понять не мог, что испытывал в связи с этим. Злость поутихла, обратилась чем-то, что заставляло нутро неметь. Жаль ли ему отца? Скорее да, чем нет. А Лейн? Тоже да, однозначно. Понимал ли он их?..       Возможно. Свербела обида за мать, но тот факт, что Тед ее совсем не помнил, сглаживал шероховатости.       Но то, что он назван в честь кого-то там, о ком рассказывала любовница отца, вынуждало испытывать нечто омерзительное.       Мама явно понятия не имела, в честь кого отец назвал их долгожданного первенца.       — Что же там за сказка такая?.. — пробормотал задумчиво Теодор, тарабаня подушечками пальцев по подлокотнику кресла.       Омерзение омерзением, но интерес от того никуда не девался. Все же это имело к Теду отношение, пусть и косвенное.       — Что, милорд? — растерянно переспросил Виктор, и Тед вспомнил, что в зале не один.       — Нет, ничего, — мотнул он гудящей от недосыпа головой.       Сколько он не спал нормально? Неделю? Кажется, чуть больше.       — Так что прикажете? — спустя пару мгновений спросил Виктор, поглядывая на Теда с опаской.       — О чем ты? — поморщился Тед и отхлебнул кофе.       Сердце зашлось колотиться сильнее от третьей, кажется, чашки за сегодняшнее утро, а тошнота подкатила стремительнее от одного вида дымящегося на разносе завтрака, который таки всучила Виктору Нэн.       — Я о том, что мы с вами обсуждали, — протянул Виктор. — Вернее, судя по всему, я обсуждал, а вы не слушали. По поводу ярмарки. Выделять ли места для приезжих торговцев?       — А что они будут продавать? — переспросил рассеянно Тед, раз за разом возвращаясь к прочитанному ночью.       Если Тед не свихнулся, и отец действительно позволил каким-то мистическим образом прикоснуться к своим тайнам, то явно не такой реакции он ожидал. Надо бы… извиниться?       «Серьезно, Тед? Ты, кусок кретина, намерен извиняться перед пустой комнатой?» — сам себя одернул Тед и залпом влил в себя остатки кофе.       Но червь сомнений так и шевелился в груди… и по поводу духов, и по поводу собственной реакции. Тед вдруг подумал: окажись он в похожей на отцовской ситуацию и встреть Реджину после, сумел бы не полюбить ее? Сумел бы держать себя в руках? Не бежать к ней, сломя голову, при каждом удобном случае?..       Даже если бы дома ждала прекрасная жена.       Очень сомнительно. Как и то, что Реджина бы его к себе подпустила, учитывая их разлад и ее слова… Но это уже другой вопрос.       — Милорд!       — А? — вздрогнул Тед. — Так что, говоришь, продавать будут? — попытался он призвать свою способность к концентрации, но никакие его способности сегодня призываться не желали.       Лучше было бы сослаться на болезнь и пойти отоспаться. Да только вряд ли он заснет в таком состоянии.       — То, что принято продавать на ярмарках. Еду и сувениры, — внимательно всматриваясь в Теда, сказал Виктор. — И я это повторил уже трижды. С вами все в порядке? Вы какой-то… сам не свой, милорд.       — Есть немного, — потер Тед лицо ладонями. — Прости, Виктор. Не выспался. Я попытаюсь быть внимательнее.       — Может, лекаря позвать? — прищурился Виктор.       — Да! — выпалил Тед прежде, чем успел обдумать, о чем его спросили. — Позови мне мисс Блер, Виктор. А то я и правда сам не свой.       Тед потянулся к кофейнику, в шоке от собственной просьбы. Нет, он хотел увидеть Реджину. Отчаянно нуждался в ней. Но не желал, чтобы она видела его таким. И внимания привлекать не хотел. И, будь он в здравом уме, а не в раздрае, как сейчас, ни за что бы такого не ляпнул.       Черта с два! Кому какое дело? И если даже отец, лицемерно поучающий, что надо быть сильным, позволял себе проявлять слабость перед женщиной, почему это Тед должен прикидываться нерушимой скалой?       — Ты таким не был, — пробубнил Тед под нос, наливая горячий напиток дрожащими руками, отчего тот то и дело расплескивался. — Примерного семьянина тоже можно вычеркнуть из списка, кстати…       И кофейник, и чашка вдруг исчезли прямо из-под носа. Тед недоуменно поднял глаза на качающего головой Виктора.       — Мисс Блер позову. А вам кофе на сегодня достаточно. Если не на неделю, — прицокнул он и направился к выходу с разносом наперевес. Тед сопротивляться не стал. — Отдохните пока, — добавил через плечо, и Тед сполз по спинке кресла.       — Любящий муж — тоже мимо, — продолжил мысль Тед и скрестил предплечья на груди. — Хоть ты и говорил, что маму тоже любишь, но как можно любить одновременно двух женщин?..       Этого Тед в толк взять не мог.       Хотя… Отец ведь говорил в первом письме, что все у них с Лейн вышло случайно, спонтанно. Судя по всему, она была — или все еще есть, как знать — ш…       Применить к ней самое простое и понятное слово у Теда никак не получалось даже в мыслях. Оскорбительно это. А все же он с Лейн многое пережил за эту ночь.       — Зарабатывала телом, скажем так, — уклончиво пробормотал Тед. — Долг какой-то нужно было покрыть…       Не от хорошей жизни женщины идут на подобную работу, это уж точно. А в письмах часто мелькали предложения отца погасить долг полностью, но Лейн отказывалась.       В общем, когда они познакомились, отец просто дал больше денег, чем другие, явно не деликатные, клиенты, из жалости. То да се, слово за слово, и вот к чему это привело… Но по сути ведь отец не шел на измену намеренно. Так, черт возьми, случается. Как там Зак говорил?.. Порой любовь вспыхивает, как масло от огня, и ничего с этим не попишешь…       — Пытаюсь оправдать отцовскую измену, — фыркнул Тед и попытался пригладить волосы. Провел по ним ладонями и сцепил в замок на затылке. — Нет такому оправдания.       Но черт… Понять можно.       — Милорд, — послышался знакомый голос, и Тед встрепенулся.       Реджина, едва коснувшись его взглядом, вмиг переменилась в лице. В штормовой зелени просквозили страх и беспокойство, а сама она напряглась, будто готовилась к броску.       Тед с трудом дождался, чтобы слишком медленный Плотвик, наконец, закрыл клятую дверь, и отпружинил в вертикальное положение. Сделал шаг, но Реджина уже сорвалась с места и бегом преодолела расстояние между ними.       — Что случилось? — выдохнула она, коснувшись его скулы. — Тебе плохо? Что беспокоит?       — Ерунда, не выспался просто, — отмахнулся Тед и наткнулся на скепсис во взоре напротив. — Серьезно, просто отдохнуть нужно, а то неделю не сплю и, кажется, все запасы кофе в замке изничтожил, — протараторил, и Реджина охнула, округлив свои прекрасные глаза. — Но дело не в том… Вернее… В общем, меня и правда кое-что беспокоит, но совсем не то, о чем ты подумала, — выдохнул он и обхватил ладонями любимое лицо. — Реджина, — понизил голос. — Милая моя, хорошая. Скажи мне одну вещь, прошу. Иначе я рехнусь.       — Конечно, Тед. Что угодно, — обескураженно ответила она и скользнула прохладными пальцами на шею.       — Что вчера произошло? Ночью, то есть, — выдохнул он, а Реджина, наоборот, резко вдохнула. — Я же чувствую, что-то не так. Все не так. Между нами все в порядке? Милая, я так стараюсь поступать правильно, но не понимаю, как себя вести, что делать, чтобы угодить тебе!.. — протараторил он.       — Мне не нужно угождать, — перебила Реджина поток слов. — Я… Я приняла твое решение, но мне оно не нравится, Тед. Вот что произошло, — тихо сказала она. — Потому что я беспокоюсь о тебе и твоем благополучии. Я ведь знаю, как для тебя важен твой дом, твой народ и твои земли. Ты будешь несчастен, если пожертвуешь этим всем из-за меня. А каково будет мне нести такой груз вины?..       — Ты понимаешь, что у меня просто нет других вариантов? — с отчаянием прошептал Тед, утопая в ее блестящем взгляде. — Я ведь… Я ведь хочу найти выход, который устроит всех. Мне необходимо это. Понимаешь?..       — Понимаю, — кивнула она. — Но у тебя есть время. Милый, не пори горячку. Давай пока… пустим на самотек. Возможно, что-то можно будет придумать после. Как минимум, после того, как ты выспишься и поешь. И сумеешь рассуждать на свежую голову, — слишком мягко произнесла она.       — С моей головой все в порядке, — фыркнул раздраженно Тед. — Не разговаривай со мной, как с перегулявшим ребенком!       — Прости. Прости, — прошептала Реджина и принялась поглаживать его часто вздымающуюся грудь. — Я просто беспокоюсь о тебе. Ты в зеркало себя видел? И у тебя, кажется, сердце сейчас выпрыгнет. Сколько же кофе ты выпил? — беспокойно посмотрела она.       — Да это не важно, — поморщился Тед. — Важно то, что я не могу пустить все на самотек, понимаешь? Мне нужна определенность!.. Я должен решать проблемы, а не создавать их! Мне нужен клятый козырь в рукаве на случай, если придется держать ответ перед законотворцами!.. — повышал он голос и ошущал, как начинало колотить все сильнее с каждой сказанной фразой.       Кажется, сейчас грянет нервный срыв. Или что-то очень похожее. Но Теду необходимо прояснить все здесь и сейчас, иначе нервным срывом он не отделается.       «Не бойся разбиться» — стучало в мозгу. И Реджина — единственная, перед кем не страшно рассыпаться на осколки.       — Тише, родной, — испуганно пролепетала она и прильнула ближе. — Тише, успокойся. Дыши, ладно? — попросила, демонстрируя глубокие вдохи. Тед пару раз повторил за ней. — Давай дам тебе успокоительного? — спросила с надеждой, но Тед остервенело мотнул головой в ответ.       — Не нужно мне успокоительное, мне нужна ты! А для этого необходимо немедленно разобраться с этим дерьмом, иначе я свихнусь! — воскликнул он.       — Хорошо, — пробормотала Реджина, опустив глаза. — Давай… — задумалась на миг, — Чтобы тебе стало легче, давай искать компромисс. — Тед судорожно кивнул. — Давай вариант с преемничеством будет твоим основным решением, но не окончательным, — взглянула она настороженно. Тед нахмурился. — Оставим все, как есть, и больше не будем к этой теме возвращаться, но если вдруг подвернется какая-то другая возможность, — протянула она, — ты пообещаешь ее рассмотреть.       — Тебя это устроит? — выпалил спешно. Реджина кивнула. — И ты… вернешься ко мне? — спросил с жалкой дрожью в голосе.       Слабый, ничтожный… Зато искренний. Тед не понимал, хорошо это или плохо, но держать лицо сейчас просто не в состоянии.       Реджина ошарашенно моргнула.       — Я и не покидала тебя, — растерянно сказала, сместив поглаживания на затылок. — Вот же я.       — Неправда, — обронил Тед и подавил прокатившуюся по мышцам судорогу. — Телом ты здесь, но душа твоя далеко. Я не чувствую тебя. Ты отдалилась, — просипел, уткнувшись своим лбом в ее.       — Тед, — выдохнула едва слышно Реджина и обняла. — Я с тобой, правда. Я здесь. Просто… Не отошла еще толком, все еще в раздрае, понимаешь?.. Мне так жаль, милый, что довела тебя до такого состояния… — всхлипнула, и жар слезы опалил палец, которым Тед поглаживал щеку.       — Ты так нужна мне, — вымолвил Тед. Сгреб ее в охапку, сгорбился, уткнулся в изгиб шеи. — Будь со мной, прошу. Мне больше ничего в этом дрянном мире не нужно. Только ты.       — Я здесь, родной, — судорожно выдохнула она и запустила пальцы в волосы. — Я рядом, всегда с тобой рядом.       Тед поднял голову и пересекся с ее взглядом.       — Я все, что хочешь, для тебя сделаю. Только… будь, — сглотнул Тед, утирая ее слезы. — И обещаю, если подвернется другой вариант, я его рассмотрю. Но пока мы оставим все, как есть. Да? — склонился ниже. — Так тебе будет спокойнее?       — Да, — слабо улыбнулась Реджина. Прикрыла веки и прижалась щекой к ладони.       И Тед, наконец, испытал облегчение. Будто нить, на которой в глубине нутра висел этот груз, перерезали, и он рухнул вниз, даровав легкость. Тед с шумом выдохнул и утонул в потеплевшем взоре. Лед тронулся, но не сошел еще полностью. Но Тед понимал теперь, как его растопить.       Медленно обвив тонкую талию, Тед потянул на себя и нашел влажные полураскрытые губы. Коснулся своими совсем едва, пробуя на вкус, оставляя пространство для маневра. Не напирал. Предлагал.       И предложение было принято. Реджина, всхлипнув, привстала на цыпочки, приникла грудью и юркнула языком в рот. Тед застонал, смакуя ее, и ответил. Подхватил, прижал к себе, врезался настойчивее. Так глубоко, будто хотел съесть, и с каждым мигом распалялся все сильнее.       И чувствовал, как лед стремительно таял.       Реджина вцепилась в него и отзывалась так яростно, будто от этого зависела ее жизнь. Переплетала их языки, атаковала, прикусывала, чем лишь раззадоривала безудержную необходимость в ней.       Не совсем понимая, что делает, Тед смахнул все со стола и усадил на него Реджину. Устроился между бедер и притиснул к себе, пламенея от такого долгожданного жара, которым буквально парила оттаявшая Реджина. Соскользнул с припухших губ, прикусил подбородок и направился ниже, упиваясь ее хриплыми выдохами и блуждающими по шее пальцами.       — Тед, — шепнула она рассеянно, когда он принялся поспешно задирать юбку. — Кто-то же может войти…       — Плевать, — обронил он куда-то в шею, когда наконец-то добрался сквозь дебри ткани до горячей кожи. Сжал бедро выше края чулок и потянул на себя, второй рукой нетерпеливо расшнуровывая брюки. — Никто сюда не войдет без моего разрешения, — проговорил, подняв голову.       И крохи здравомыслия покинули окончательно, стоило взглянуть в опьяневшие, подернутые сизой дымкой желания любимые глаза.       Направив себя ладонью, Тед медленно толкнулся внутрь, наблюдая, как закатывались зрачки Реджины. Вошел до упора и замер на миг, впитывая в себя эти ощущения полноты, единения, собранности воедино. И оглушающего, неистового удовольствия, прокатывающегося по каждой клетке тела. Жадно приник к губам, проглотив стон Реджины и заглушив собственный. Обхватил одной рукой шею сзади, второй — ягодицу под юбкой, и начал двигаться.       Быстро, резко, отрывисто. Не мог сдерживаться, а оттого лишь ускорялся, глухо рыча. Сходил с ума от впившихся в кожу ногтей, блаженного мычания и ощущений, что даровала извивающаяся в его объятиях Реджина.       Не соображал уже ничего, когда опрокинул ее на столешницу и врезался глубже. Изнывал от отупляющей, животной эйфории, завладевшей как разумом, так и телом, и блуждал по клятому корсету в желании добраться до мягких изгибов под ним. Сжал грудь через ткань, поймал ртом отзывчивый вскрик. Сквозь гул в ушах слышал, как скрипел от напора стол, но не мог замедлиться, не в состоянии был не издавать шума. Дурел от того, как внутри Реджины хорошо, мокро и жарко.       На особенно глубоком толчке Реджина подалась навстречу и дернула вверх рубашку вместе с жилетом, добралась до кожи. Впилась в спину пальцами, сильнее стиснула коленями торс, блаженно всхлипывая. Плотнее обхватили член мышцы, и волна экстаза подкатила слишком стремительно. Тед хотел попридержать ее, замедлиться, но Реджина подмахивала бедрами, и оргазм накрыл прежде, чем Тед сумел его осознать. С громким стоном излился в нее и рухнул сверху, часто дыша.       Напряжение схлынуло и утащило за собой все сопутствующие переживания. Осталась только легкость в пустой голове и разомлевшем теле.       Реджина выбралась из-под одежды и принялась перебирать взмокшие волосы Теда. Мелко дрожала под ним, сипло втягивая воздух.       Все закончилось слишком быстро.       — Прости, — прохрипел Тед, приподнявшись на локте.       — Все в порядке, — слабо улыбнулась она и нежно коснулась его губ своими.       Тед ответил на ласку, лениво переплел их языки и выскользнул из нее. Реджина недовольно всхлипнула, но тут же замычала, когда Тед коснулся пальцами клитора. Принялся мягко массировать, углубляя поцелуй, и Реджина напряглась, выгнулась дугой. Чуть направила его руку и шепнула в рот:       — Быстрее…       И Тед подчинился. Реджина вся подобралась, сжав бедра, затаила дыхание, и через миг забилась в судороге, прикусив губу Теда. Всеми силами старалась не стонать в голос, но и прорывающихся из нее звуков было достаточно, чтобы снова взбудоражить. Но времени на второй заход катастрофически нет. А Тед бы не отказался.       — Вот теперь все в порядке, — пробормотал он, когда Реджина обмякла, и бережно погладил внутреннюю сторону бедра, прежде чем выбраться из-под юбки.       Нехотя сполз со стола и помог подняться Реджине. Обнял и затянул в благодарный поцелуй, покачивая из стороны в сторону.       — Я люблю тебя, — выдохнула Реджина у самых губ. — И я с тобой. Всегда, — сказала проникновенно. — Поверь, даже если ты меня не видишь, если я не рядом, я все равно с тобой.       — Я тоже всегда с тобой. И очень тебя люблю, — прошептал Тед и зарылся носом в волосы, стиснув кольцо рук.       — Возьми выходной, Тед, — попросила Реджина, поглаживая вдоль позвоночника.       — Нет, — мотнул головой он и прижался щекой к макушке. — Мне уже гораздо лучше. Я смогу доработать.       — Милый, тебе нужно отдохнуть, — нахмурилась Реджина, подняв глаза.       — Мне нужно поспать, — поправил Тед. — А без тебя я все равно не усну. Ты… Придешь вечером? — спросил с надеждой.       — Конечно, — отозвалась Реджина и приласкала щеку. Тед зажмурился. — Мне тебя так не хватало…       — И мне тебя, — выдохнул он. Послышался стук в дверь, и Тед поспешно выкрикнул: — Обожди пять минут!       — Хорошо, милорд, — послышалось по ту сторону, и Реджина усмехнулась.       — Нужно привести тебя в порядок, — принялась поправлять она Теду волосы, пока сам он спешно заправлял рубашку и застегивал брюки. — И прибраться бы, — бросила она взгляд на погром.       — С этим я сам управлюсь, — подхватил с пола часть хлама Тед. — А тебе бы прическу поправить, я ее совсем испортил, прости, — виновато протянул, и Реджина рассмеялась.       — Оно того стоило, — хмыкнула и направилась к зеркалу.       Оглядев еще раз стол, пол и друг друга, они усмехнулись, как нашкодившые дети. Тед, убедившись, что следы страсти успешно заметены, опустился в кресло, как ни в чем ни бывало, и принялся перебирать бумаги. Реджина же, поцеловав в щеку, шепнула: «до вечера» и удалилась.       — Как вы, милорд? — спросил Виктор, подойдя к столу.       — Уже гораздо лучше, — отозвался он, отрешенно блуждая взглядом по строкам. — Мисс Блер дала мне… — «себя, и это было пусть и быстро, но потрясающе», — подумал он и внутренне вспыхнул. Только теперь накатило осознание, что он, Теодор Феникс, действительно занимался любовью с самой прекрасной на Тверди женщиной средь бела дня, на столе, в зале для приема посетителей. Никогда бы прежде не подумал, что способен на такое. И стол этот теперь будет вызывать совсем не рабочие ассоциации. — …успокоительного, — обронил, прочистив горло. — Ты был прав, с кофе я перебрал, — хмыкнул и поднял глаза на хитро прищуренного Виктора.       — Очень рад, что вам лучше, милорд, — деликатно сказал он. — Мы можем продолжить? Или вы желаете… отдохнуть?       — Можем продолжить, — кивнул Тед и сглотнул, заприметив на краю стола влажное пятно. И совсем не от кофе. С невозмутимым видом пододвинул одно из писем, чтобы спрятать, и попытался вымести из головы причину его возникновения. — Закончу, возможно, раньше сегодня, но сейчас я весь твой. Какой там вопрос мы рассматривали?

✧ ✧ ✧

      Тед лежал на коленях Реджины и отрешенно наблюдал за задорным пламенем, что кружил в танце в каминной нише.       Они расположились на шкурах. Реджина опиралась спиной о изножье кровати и нежно перебирала волосы Теда, мурлыча под нос какую-то мелодию.       Царило уютное молчание. Тед разомлел от тепла, ласки и сытости. Реджина заставила его поесть, хотя он и сопротивлялся. Но после шинаси, хрустящего свежего хлеба и солений и правда почувствовал себя лучше.       Вялые мысли текли плавно, но то и дело запинались об отца и Лейн. Не получалось не думать обо всем, что довелось узнать. Тед вздохнул и поднял глаза на Реджину.       — Ты знаешь сказки, в которых главного героя звали бы Теодор? — спросил без особого энтузиазма.       Реджина растерянно нахмурилась, и пальцы перестали массировать голову. Тед недовольно заерзал, и Реджина продолжила занятие, мягко улыбнувшись.       — Нет, вроде, — пожала плечами. С одного от движения сползла лямка нижней сорочки вместе с шалью. Красиво до умопомрачения. — Не припомню. Разве только одну. — Тед заинтересованно приподнял бровь. — В которой сейчас нахожусь.       Тед хмыкнул и прикрыл веки от приятных мурашек, что прошибали от осторожных поглаживаний.       — Тоже мне, сказку нашла, — обронил он и устроился удобнее.       — Зачем спросил? — протянула Реджина и соскользнула второй рукой на грудь.       — Да так, просто, — пробормотал Тед, и ощутил касание ко лбу. Недоуменно распахнул глаза и уставился на Реджину.       — Просто так вот здесь складка не появляется, — потерла она область между бровей. — Если хочешь, расскажи. Я же вижу, тебя что-то гложет.       Тед замялся. И хотелось поделиться, но и неловко было такое выбалтывать… Хотя ведь Реджина не знала отца, светлую память не замарает этим открытием. И уж точно никому не расскажет вверенный секрет.       — Я тут узнал кое-что… не очень приятное, — начал неуверенно он и умолк, подбирая слова.       — Герой с твоим именем оказался злодеем какой-то сказки? — предположила Реджина со смешком.       Тед поглядел на нее и прыснул.       — Я, конечно, мастак придумывать себе проблемы на ровном месте, но не настолько же, — хмыкнул он. Во взгляде Реджины читалось: «вполне себе настолько», но она смолчала, а Тед продолжил: — Не знаю, что там за герой, зато знаю, что назван в честь него.       — О как, — кивнула Реджина. — Но это явно не то, из-за чего на тебе лица нет.       — Верно, — согласился Тед. — Дело в том, что ту сказку рассказывала отцу женщина, с которой он спал. И это была не мама, — медленно проговорил он, наблюдая за реакцией Реджины. Которая не заставила себя долго ждать.       — Ты серьезно?.. — округлила глаза она и так и застыла с приоткрытым ртом.       — Ага, — кивнул Тед. — Я их любовную переписку нашел ночью. Случайно, — уточнил зачем-то.       — Ясное дело, что специально такое искать не будешь, — фыркнула Реджина. — Может, это было до твоей мамы? — спросила она осторожно.       — Я тоже на это надеялся, но увы, — вздохнул Тед. — Не могу теперь выкинуть это из головы. И обозначить, что чувствую по этому поводу, тоже. Вроде не должно мне быть особого дела до личной жизни покойного отца, но…       — Коробит от осознания, что многого о нем не знаешь?.. — тихо подсказала Реджина, и Тед кивнул.       — Знал ли я его вообще? — бросил он. — В тех письмах он другой. Совсем не такой, каким я его видел. Что еще он мог скрывать? — растерянно пробормотал он. — И как мне к этому относиться? Понимаю, это была его жизнь, и я не имею никакого морального права его осуждать, — сам в том еще пушку, — и все же… Это так странно, — протянул Тед, подавив зевок.       — Для тебя он был отцом, и ты его знал в этом амплуа, — задумчиво произнесла Реджина, широкими мазками вырисовывая ленивые круги на его животе. — Для той женщины он был любовником, и с этой стороны, возможно, она знала его, как никто, потому что он открывался с ней по-иному. Но это не значит, что он лукавил или притворялся тем, кем не являлся. Думаю, ты знал его настоящего, Тед. Просто… Как отца и правителя, каким он пытался для тебя быть. Не стоит подвергать сомнению все, что он делал, из-за вскрывшейся тайны. У каждого есть скелеты в шкафу, — тихо сказала она. — И каждый играет роли. Избранные самостоятельно или отведенные судьбой. Погляди даже на себя — ты снимаешь маску правителя, переступив порог этой комнаты, — ласково прошептала она. — Со мной ты не такой, как на публике. Но это ведь не значит, что тот же Виктор не знает тебя настоящего, верно? — Тед задумчиво кивнул, почти убаюканный рассуждениями Реджины. — Просто ему незачем видеть эту твою сторону.       — Она только для тебя, — сжал худое предплечье Тед, и Реджина нежно коснулась его носа губами.       — Вот видишь, — улыбнулась она. — Как и то, что ты прочел в письмах, было только для той женщины.       — Ты его будто оправдать пытаешься, — прищурился Тед, и Реджина хмыкнула.       — Я говорю лишь о том, что как на отца эта его тайна никак не влияла. Если бы ты спросил моего мнения насчет того, каким он был мужем, я была бы куда менее корректной, — пробормотала она, и Тед улыбнулся. — И все же… — задумалась Реджина, — не думаю, что это делает его плохим или нечестным человеком. Хотя и считаю измену наихудшим предательством.       — Ты ведь его совсем не знала, — встрял Тед. — С чего такие выводы?       — Ты же его сын, — усмехнулась она и приласкала скулу. — Нечестный и неблагородный человек не мог породить такой сгусток благодетели.       Тед замер в ступоре, глядя на закушенную от попытки сдержать смех губу Реджины. И его собственные против воли начали растягиваться до треска щек. Тед не выдержал и расхохотался от этой ремарки. До хрипа, до колик. Перевернулся на бок, обвил поясницу и уткнулся лицом в живот смеющейся Реджины, глуша о него не поддающиеся уже описанию судорожные звуки.       — Ну ты… и выдала… — просипел он, с трудом угомонившись. Утер слезы и поднял взгляд. — Сгусток благодетели, — все еще посмеиваясь, обронил он.       — А что? Правда же, — хмыкнула раскрасневшаяся Реджина и тоже утерла уголки глаз.       — Сомневаюсь, что сгустки благодетели ведут себя подобным образом, — простонал Тед, умащиваясь на спину. — Насмешила…       — Смех — это полезно, — сказала Реджина и вновь принялась массировать голову Теда. — Но, думаю, нам пора уже укладываться. Ни ты, ни я нормально не спали все это время, нужно отдохнуть.       — Только отдохнуть? — приподнял он бровь с задорной улыбкой.       — В первую очередь — да, — осадила его Реджина и ткнула в бок. — Вот если не сможешь уснуть, будем искать способы тебя убаюкать, — добавила с хитрецой.       Тед с шумом выдохнул, успокаиваясь, и согласно кивнул. На самом деле, он совсем не уверен сейчас, что способен на что-то большее, чем грандиозно захрапеть, ведь усталость ощущалась каждой мышцей, связкой и костью. Хотелось бы свершить прежде подвиг, но вряд ли удастся.       Они перебрались в постель, и Тед сгреб Реджину в охапку. Свернулся калачиком и умостился на ее плече. Она обвила его объятиями, переплела их ноги и запустила пальцы в волосы. Тед блаженно замычал и прикрыл веки, впитывая в себя ее запах, тепло и ощущения прикосновений. Погладил бедро, перебрался на изгиб талии и, поразмыслив, потянулся к груди. Хотелось просто трогать Реджину, осязать каждым рецептором, и Тед не стал отказывать себе в такой приятной шалости.       Реджина тихо рассмеялась, когда он, пару раз сжав упругое полушарие, расслабился и обмяк.       — Хочу послушать твой голос, — признался Тед и широко зевнул.       — Мне что, болтать, чтобы ты заснул? — усмехнулась Реджина, взлохматив его вихры.       — Спой мне, — попросил Тед и чмокнул ключицу. Реджина удивленно хмыкнула. — Можешь ту песню, что пела раньше… про море что-то… из легенды, — пробормотал сонно заплетающимся языком.       — Не хочу ту, она грустная, — шепнула Реджина. — Дай-ка подумать… — протянула, рассеянно поглаживая затылок Теда.       — Думай быстрее, пока я не уснул, — проворчал он, с трудом разлепляя отяжелевшие веки.       — Ладно, слушай, — поцеловала она в макушку. — Эта тебе тоже должна понравиться.       И Реджина тихо запела. Сначала затянула мелодию, а после вплела в нее слова:

Как солнце золотит луга,

Как море лижет берега,

Как ветер песни нам поет,

Моя любовь живет.

Живет, растет и зреет.

      Тед устроился удобнее, внимая каждому слову, каждому отзвуку чарующего голоса. А дрема уже медленно, но уверенно окутывала приятным весом грядущего сна.

Как из песчинки в жемчуга,

Как из слезинки бьет река,

Как лист срывается в полет,

Моя любовь растет.

Растет, поет и верит.

Все шире, шире, к небесам,

По звукам, по твоим следам,

Так тянется к тебе, течет,

Моя любовь поет.

Поет, зовет и тлеет.

      Сопротивляться утаскивающей в лапы мрака вымотанности было сложно, но Тед пытался. Ведь песня, чувственная и нежная, качала на волнах трепета похлеще, чем буйные воды качают корабль в преддверии выхода в залив.

Услышь же эхо среди скал,

Увидь на моря дне коралл,

Почувствуй, как в груди зажжет,

Моя любовь зовет.

Зовет, придет, согреет.

И пусть утонет вся земля,

И пусть иссохнут все поля,

Лишь позови, не подведет,

Моя любовь придет.

Придет, открой лишь двери.

      Голос Реджины, совершенно потрясающий и ласкающий как слух, так и ноющую душу, пробирался в каждый уголок сознания. Бережно входил туда, куда Тед никого и никогда не пускал, и вынуждал покрываться тающими от неги мурашками. Оголял ощущения, выворачивал наизнанку сознание и добивал смыслом, заложенным в слова, произнесенные с такой глубиной, что пробирало до костей от их искренности.       Уплывая в мир несомненно приятных сегодня сновидений, Тед жался к той, что поселилась в сердце и смазывала сейчас каждый шов, каждую рану на нем своей невозможной, невероятной песней, обнажающей грани сокрытых глубоко мыслей и образов, отражающих то, что не передать простыми разговорами.

Лишь только если ты уйдешь,

Исчезнешь и не позовешь,

Проплакав ночи напролет,

Моя любовь умрет.

Умрет, окаменеет…

      Реджина замедлилась, окрасив потаенной печалью последние строки, и Тед стиснул ее крепче. Замычала мелодию на манер колыбельной. Тед почти уже спал, убаюканный переливами ее голоса, но пробормотал на границе сна и яви:       — Не уйду. Никогда тебя не оставлю. Не дам окаменеть…       Грудная клетка под щекой расширилась, обозначив глубокий вдох, и губы, чуть пересохшие, невесомо коснулись волос. Это поистине гипнотическое действо вынудило провалиться в пучину сна. Но прежде, чем отключиться окончательно, Тед уловил едва различимый шепот:       — И я тебя не оставлю. И никогда не отпущу. Спи, родной…       И Тед буквально растекся по постели под размеренный стук сердца-метронома, будто еще отбивающего ритм песни, и потонул в приятной тьме, как в пуховой перине.       Ровное дыхание Реджины стало проводником к безмятежности, которой Теду так не доставало. И он послушно уснул, окутанный поддержкой и заботой, излучаемыми Реджиной так же, как нерушимые скалы парят теплом знойного солнечного дня с наступлением влажной летней ночи.       Умиротворение наконец настигло и позволило отпустить груз беспокойных мыслей. Хотя бы на один восход Луны. И Тед с благодарностью отдался этому ощущению.       Ощущению покоя, дарованного столь необходимыми объятиями единственной, порой невыносимой, но самой невероятной и любимой женщины на всей Тверди.       Объятиями Реджины.