Время детям не игрушка

Восемнадцатое мая, 2024 год. Наверное, я сумасшедшая. В любом случае, все происходит слишком быстро, чтобы понять, поэтому попытаюсь хотя бы записывать. Начну с того, в реальности чего, черт возьми, уверена. Мне 19, я учусь на первом курсе истфака МГУ. Это то, о чем я мечтала, хотя и задумывалась периодически о юриспруденции. История завораживает меня, восхищает и заставляет мыслить. История – не прописная истина, ведь ее восстанавливают по кусочкам, собирают из записок, ваз, камней и прочих мелочей, которые вместе, с помощью современных технологий и нас, специалистов в этой области, собираются в единую систему. В чем-то, может, мы ошибаемся. И все же история -- надежная опора для потомков. Опора, которую мы собираем сами. Разве это не чудо? Для меня – чудо. И это одна из причин, по которой я сделала этот выбор. И все же, я отошла от темы. Наверно, стоит больше структурировать и стилизовать рассказ. Просто чтобы успокоиться. В тот день, пятнадцатого мая, я опоздала на пару. Обычно я крайне пунктуальна, поэтому лектор закрыл на это глаза, а вот моя подруга и соседка по парте, Вера, пребольно пнула меня ногой под столом, яростно шепча: -- Я уже сказала, что ты болеешь, дурочка! Лизка подтвердила. Двадцать минут от пары прошло, он про тебя спрашивал. Предупреждай как-то! Вера – очень хороший, но крайне вспыльчивый человек. Потирая ушибленную голень, я прошептала в ответ: -- Остынь, прошу тебя. Спасибо, что прикрыла. Даже если…не надо было. Мне снова прилетело по голени. На этот раз удар был слабее. Наш спор разрешило громкое восклицание лектора, который явно увлекся темой. Я принялась конспектировать. На перемене Вера отошла от утренней эмоциональной встряски, и принялась расписывать мне гениальность военной тактики Македонского. Я была не согласна кое с чем, но мою многострадальную голень спасло появление Евы. -- Милая, представляешь, я узнала, что сегодня международный день зануды, и просто не могла не зайти! Моя девушка во всей своей красе сидела на краю нашей парты, ее длинные черные волосы закрыли собой всю мою тетрадь, что, впрочем, меня ничуть не опечалило. У нее в руках красовался огромный букет подсолнухов, который она торжественно протягивала мне… -- Единственной и неповторимой королеве зануд! Она принялась целовать мои щеки, виски, нос, губы, и в какой-то момент съехала с края стола мне на колени. Вера издала возмущенный писк: -- Я с Даней при тебе вот это все не развожу! Вопли затихли после брошенного в их направлении ластика. Мы хихикнули. Сложно было разобрать, кто засмеялся первый, потому что звук отдавался в обеих гортанях одновременно. Я была по-настоящему счастлива. Мне было искренне наплевать на оставшихся в комнате студентов, на несправедливо пострадавшую психику Веры и в целом… на все, кроме любимых, искренне улыбающихся губ. -- Признаю, для зануды ты слишком хорошо целуешься. Но букет не заберу, так и быть. Она куснула меня куда-то под ключицу, прекрасно зная, что останется след, а водолазки я ненавижу. Совершив сию шалость, это бессовестное существо выскользнуло из кабинета. -- Увидимся в пятницу, трудяжка! Я с опаской посмотрела на Веру, стараясь придать себе как можно более респектабельный вид. -- Просто чтоб ты знала. – Проговорила та с усмешкой – «Всемирный день зануды» осенью. Я загуглила. Глупая улыбка на моем лице, наверно, светилась от распиравших меня любви, самодовольства и нежности.

«…»

Дома меня встретил запах сосисок с макаронами. Мама, что-то напевая, гремела кастрюлями. Услышав, что я пришла, она с улыбкой вышла в коридор. На ней были большие пушистые тапки и смешной фартук с утками поверх домашнего платья. Волосы были стянуты в свободный пшеничный узел на затылке. Она пахла домом даже больше, чем сам дом. Увидев Евин букет и мою счастливую физиономию, она всплеснула полными руками и улыбнулась еще шире, радуясь моей радости. -- О, да ты с презентом! Положи пока на стол, а потом подрежем и найдем вазу. Я, кстати, приготовила твою любимую гадость. С учетом того, из чего делают эти сосиски, я должна быть обижена, что ты предпочитаешь их моим шницелям, но дело твое. Я хмыкнула. -- Спасибо, и дело вовсе не в этом, ты прекрасно знаешь, что я люблю твою еду. Просто мы действительно редко покупаем что-то такое, поэтому я им всегда и рада. -- Оправдывайся, оправдывайся – фыркнула мама в ответ и вернулась на кухню. Я переоделась, немного повалялась на кровати, отправила Еве фотку нашего кота, который был застукан за поеданием моих фиалок, и пошла заваривать чай. -- Мам, а ты знала, что Dominium в Римском земельном праве… -- Не знала и знать не хочу, ешь давай. Это наша своеобразная игра: я завожу разговор о чем-то, заведомо маме не интересном, а она делает вид, что всерьез пугается подобного. Быстро и охотно переключив свое внимание на макароны, я начинаю напевать, даже мычать (из-за макарон) ту же песню, что она напевала до этого, и вот у нас уже мычаще-поющий дуэт на маленькой светлой кухне. Это был по-настоящему теплый вечер. Мы вместе подыскивали достаточно большую вазу для подсолнухов, даже хотели испечь печенье, но было уже довольно поздно. Мы договорились, что вернемся к этому в субботу, раз уж в пятницу я иду к Еве.

«…»

На следующее утро, чтобы не повторить вчерашней ошибки, я вышла на учебу заранее. Уже подходя к универу, я поняла, что перестаралась: до пары оставалось минут сорок. Поразмыслив, я пришла к выводу, что кофейня – лучший выход, и взяла там круассан. Однако сидеть и ждать в заведении оказалось довольно скучно, к тому же круассан я решительно расхотела. Пришлось порадовать голубей на заднем дворе нашего универа, хотя, наверно, этим я нарушила добрый десяток административных законов. Голуби издавали довольные звуки и периодически взлетали на ближайшие провода. Наблюдая за ними, я подумала, что тоже хочу летать. Когда человек счастлив, многие границы для него размываются, и он видит возможными многие невозможные вещи. Гипер оптимизм, если хотите. А я вообще по жизни границы ненавижу. Любые. Я закрыла глаза и представила, как вместе с птицами взлетаю на тонкий провод, распугивая их и пытаясь на нем удержаться. Удивительно, но птицы правда взлетели с провода без видимой на то причины. А одна…мне показалось, конечно… уставилась на меня практически осмысленно, сделав несколько кругов у моей головы. В этот момент я ощущала практически всемогущество, любя собственную жизнь как никогда прежде. Сильнее, чем обычно. Когда я уже поднималась по ступенькам в универ, возникла такая правильная, очевидна я мысль. «Я действительно счастлива». «…» К походу в мастерскую Евиного отца, где та подрабатывала, я подготовилась. Во-первых, пришел час надеть белое хлопковое платье с полупрозрачными, в кружевах, рукавами, которое я ухватила по скидке в каком-то небольшом магазинчике. Во-вторых – я, вооружившись навигатором, добыла те странные кофейные пирожные, которые Ева увидела в инсте и пришла в восторг. Ну, а в-третьих, я несколько раз прокрутила в голове тему предстоящего разговора, что тоже подготовка немалая. Разговор предстоял серьезный и мог ее потрясти, хотя кого я обманываю, все к этому шло. Я все спланировала. В какой момент, с какой интонацией. Все будет идеально. Не смотря на нервозность перед ответственным шагом и усталость после четырех пар, я чувствовала непреодолимое счастье. Сложно испытать более сильное. Не эйфорию, не временный радостный мандраж, а спокойное, нежное и ласковое счастье. Я уже понимала это, обдумала утром, и это делало счастье только крепче. Еще никогда в жизни мне не было так хорошо на постоянной основе. Всегда были нервы, переживания, какие-то ссоры… но этот год был прекрасным, светлым, лучшим. «Вот бы всегда так…всегда-всегда.» Солнце грело спину, и жемчужные бусинки на платье так красиво блестели. Так радовали глаз. И облака были красивые… -- Эй ты! В шутку... а может, я правда тогда верила, что оно меня слышит, я обратилась к солнечному небу. -- Сделай так, чтобы я вечно была счастлива! Я не хочу, чтобы это чувство заканчивалось! Никогда, никогда, никогда, слышишь? Я ведь привыкла к нему. Сделай, прошу тебя! Облака в ответ поплыли быстрее. «Хотя это мне, конечно, только кажется». Этот приказ неживому объекту показался мне до того забавным, что я рассмеялась с собственной выходки. Смеясь, упала на лавочку, и люди, проходящие мимо, смотрели на меня с легкой улыбкой. Может, принимали за психа. А может, тоже испытывали это нежное, весеннее счастье. От облаков и солнечных бликов немного зарябило под веками. Я зажмурилась, а когда открыла глаза и опустила их вниз, на газоне с молодой еще травой, в паре метрах от меня, заметила ее. Первую мертвую птицу. Это был голубь. Его крылья вывернулись под неестественным углом, расцарапанные (наверняка местной кошкой), а в глазницах и клюве деловито копошились муравьи. Меня начало немного мутить. И не от жуткой картинки, я и не такого насмотрелась в справочниках Евы, которые та, не смотря на «брошенную» карьеру врача, регулярно читала. Я испугалась, потому что он мог быть среди тех, кого я кормила сегодня утром, у универа. Он мог летать. Он мог быть по-своему, по-птичьему, счастливым. Я тоже была счастлива. И это счастье заставляло меня нечеловечески сильно бояться потерять его, свое счастье… вот так. Я встала, быстрым шагом пошла к выходу из сквера, изо всех сил стараясь сдерживать рвотные позывы и не броситься к ближайшей мусорке. Мне показалось… мне показалось, что птица смотрит на меня. Как, тогда, утром. Чушь какая. Написала Еве, чтобы как-то отвлечься. Она прислала какую-то смешную картинку. Стало легче. Подумаешь, мертвая птица. Их полно в Москве. Почему же так плохо… Не успела я выйти из парка, как увидела еще одного. Он висел на кормушке, видимо, оставшейся с зимы. Его шея была продета в тонкие цветные веревочки, удерживающие кормушку на ветке. Наверно, запутался в них и… Тельце от порыва ветра покачнулось, заплывший белой пленкой голубиный глаз на деформированной шее уставился…уставился. Я отвернулась. Меня начало потряхивать. -- Птичка! Птичка! – кричал какой-то ребенок. Я прибавила шаг. Это начинало ставиться странным. Закономерным. Жутким. Я вышла из сквера и, когда переходила дорогу, на моих глазах машина задавила...да, снова голубя. Его раскатало в тонкий кровавый… пласт. Раздавленный голубь стал словно один сплошной глаз. Уставился. Уставился. Уставился. «Я не хочу так, я не хочу так, я не хочу так…!» Это был третий птичий труп за последние пять минут и определенно последний, который могла выдержать моя нервная система. Меня все-таки вырвало. Прямо на пешеходный переход, немного запачканный голубиной кровью, и на ботинки водителя, который выбежал посмотреть, что хрустнуло под его колесом. Я отдышалась. Прополоскала рот водой из сумки. Отмахнулась от ругательств водителя. Снова написала Еве. Засунула в рот жвачку. Пошла дальше, как-то дерганно озираясь. Наверно, со стороны выглядела, как сумасшедшая. Я так себя и чувствовала, в общем-то. «…» В мастерской было прохладно и пахло машинным маслом. Ева лежала у мотоцикла в какой-то немыслимой для человеческого организма позе, но, видимо, удобной для выкручивания конкретно этой гайки. Ее вид окончательно привел меня в чувство. Я, бледная как смерть, наверно, медленно отдышалась, вспомнила про причину своего визита. Мою голову заполнили мысли куда более привычные и приятные, чем тревога из-за… какой-то философско-голубиной ерунды. Я решила списать птиц на солнечный удар и вернуться к собственному плану. -- Приветик! Ева подняла голову. Я поцеловала ее в горькие от бензина губы. Интересно, траванусь? Не должна. С арбузной жвачкой, кстати, странно по вкусам сочетается. Ева, разминая затекшие ноги, поднялась с пола мастерской. -- Подожди минутку, я приму человеческий вид, и мы пойдем на набережную. Или ты хочешь…о! Это они?? Те кофейные тарталетки? О мой бог! -- Ага, я нашла их по каким-то странным описаниям из того ролика. Ева засияла не хуже намасленной цепи в ее руках. Цепь была мгновенно отброшена. -- Планы меняются – мы идем пить чай! Но мне все еще надо принять человеческий ви—А! Брошенная цепь попала в табуретку, которая, не выдержав напора, завалилась вбок, на мотоцикл. Тот же, по системе домино, уронил Еву, а с ней и меня. Вместо того, чтобы сопротивляться падению, я предусмотрительно подняла вверх руку с едой. Ужин был спасен, а вот сама я повалилась на пол мастерской, оказавшись между Евиных рук, которые та упирала по обе стороны от моей головы. -- Я заставлю тебя стирать это платье. Вопреки угрозе, я не чувствовала ни злости, ни даже раздражения. Мне было весело, очень весело. Еве явно тоже, поскольку я второй раз за вечер ощутила вкус горьковатого бензина на губах и скорее почувствовала, чем увидела ее ямочки от улыбки. -- Давай съедемся. -- Я хочу жить с тобой. Мы сказали это практически одновременно и уверенно, хотя каждая, по крайней мере, я точно, рассчитывала на основательный и долгий разговор. К черту планирование. Мы рассмеялись. Про птиц в тот день я больше не вспоминала.