bon voyage!

Сынмин медленно приоткрыл один глаз, затем — второй. Голова гудела тупой болью, и болезненный хрип вырвался из его горла сам собой. Вокруг было темно. Душное помещение освещала лишь тусклая лампа в левом углу, висящая над деревянными бочками разных размеров, между которыми шныряли крысы, скребя по доскам своими крошечными коготками и сверкая глазами-бусинками во мраке. Сынмин чуть не вскрикнул, едва завидев копошение этих мерзких тварей, но, к своему же ужасу, понял, что его рот заткнут какой-то тряпкой. Грубая ткань была туго завязана на его затылке, заглушая любые громкие звуки, которые он пытался издать. Он испуганно дернулся и тут же почувствовал, как что-то больно впилось ему в запястья. Его руки были заведены над головой и крепко привязаны к чему-то на стене, к которой он прижимался сгорбленной спиной. Паника, теперь обусловленная не одними лишь грызунами, охватила его с новой силой, и Сынмин попытался высвободиться, беспорядочно дергаясь, но толстые веревки не ослабляли свою хватку и только натирали его нежную кожу до жгучей рези. Он долго брыкался, постанывая в кляп и быстро дыша запуганным зверьком, пока воздух вокруг не стал удушающе-жарким, а его когда-то белоснежная рубашка не прилипла к телу, пропитанная потом, кровью и усеянная тяжелой пылью. Сынмин прислонился затылком к стене, пытаясь отдышаться. Темнота от духоты, казалось, сгущалась еще сильнее, а тишина нарушалась только отдаленными ударами волн о борты корабля и шорохами крыс. Осколки воспоминаний начали складываться воедино: он сбежал из дома, попытался перебраться через море на хлипком судне, но там его схватили пираты. Одинокий принц в ночной глуши стал для них легкой добычей. Минуты тянулись как часы, и каждая из них растила отчаяние в груди Сынмина. Он больше не пытался выбраться, поняв, что это абсолютно бесполезно, и стал обдумывать план побега, но достойных мыслей в голову ему не пробиралось. Он не знал, как освободиться от пут, как покинуть мрачный пиратский трюм, кишащий ненавистными ему крысами. Внезапно Сынмин заскучал по мягким кроватям, высоким потолкам и неизменной чистоте, поддерживаемой камеристками, — слишком сильно для того, от чего он бежал со всех ног. В тот момент, когда он был готов заплакать, дверь, расположенная на потолке, словно люк, заскрипела и отворилась, пропуская внутрь полоску солнечного света. По лестнице спустился темноволосый мужчина. Для пирата он был необычайно опрятен и красив, хоть и волосы его прилипали ко лбу и явно пропитались морской солью. Во всяком случае, сейчас выглядел он намного лучше, чем Сынмин. Свою треуголку пират держал в руке, на поясе его виднелись ножны, в которых была заточена сабля. Вид на загорелую грудь приоткрывала наполовину расстегнутая черная рубашка. Он двигался непринужденно, подходя ближе к Сынмину и возвышаясь над ним, распластанным на полу. — Ну и ну, смотрите-ка, кто у нас наконец-то проснулся, — улыбнулся он, присаживаясь на корточки рядом. Он потянулся рукой к лицу Сынмина, отчего у того сердце забилось в бешеном страхе, но мужчина лишь стянул тряпку, освобождая его рот. — Хорошо спалось, принцесса? Сынмин ощетинился, услышав прозвище, легко скатившееся с чужих губ. — Я тебе не девка какая-нибудь, — огрызнулся он. — Отпусти меня, а не то пожалеешь, понял? Пират усмехнулся, издав низкий, рокочущий звук, от которого побежали мурашки по коже. Он медленно встал и окинул Сынмина пронзительным и тревожно-спокойным взглядом. Сердце бешено колотилось в груди, но Сынмин в ответ лишь вызывающе вздернул подбородок, отказываясь показывать свой страх. — А ты дерзкий, — ровным голосом произнес мужчина. — Похоже, ты не совсем понимаешь, что сейчас ты далеко не в том положении, чтобы что-то требовать. Полагаю, мне нужно представиться? Я Ку Гониль. Капитан этого корабля. Запястья ныли в тех местах, где веревки натирали их до крови, но Сынмин изо всех сил сдерживался, не желая доставлять Гонилю удовольствия видеть его слабость. Он посмотрел на капитана, стараясь вложить в свой взгляд как можно больше презрения — насколько это было возможно в его нынешнем положении. — Мне плевать, кто ты такой. Всего лишь бандит с ничего не значащим титулом, — выплюнул Сынмин, но его голос все равно дрожал, несмотря на все прилагаемые усилия. — Я найду способ выбраться отсюда. Ты не сможешь держать меня здесь вечно. Улыбка Гониля стала шире, обнажив ряд слегка пожелтевших зубов. Он снова чуть наклонился, оказываясь к Сынмину лицом к лицу и источая запах чего-то пряного, почти опьяняющего. От внезапной близости у Сынмина перехватило дыхание, но он заставил себя держаться и смотреть глаза в глаза. — О, но я не собираюсь держать тебя здесь вечно, принцесса, — сказал Гониль, переходя на опасно мягкий шепот. — Всего лишь до тех пор, пока я не получу то, чего хочу. А потом посмотрим. У Сынмина застучало в ушах. Было что-то тревожащее в словах Гониля, в том, как он смаковал их, словно терпкую выпивку. Но за угрозой, под которой оказался Сынмин, он внезапно почувствовал что-то еще, что-то почти нежное. Эта неуместность смутила его, заставив щеки заалеть теплым румянцем. — Ты думаешь, что сможешь напугать меня? — Сынмин выдавил из себя смешок, который даже для него самого прозвучал неубедительно. — Я не боюсь тебя. Гониль склонил голову набок, изучая Сынмина, будто особо интересный экземпляр. Он протянул руку и провел большим пальцем по его щеке. — Правда, что ли? — хмыкнул он. — Ты весь дрожишь. Сынмин, будто в подтверждение чужих слов, вздрогнул. Жар шершавых пальцев резко контрастировал с холодным страхом, сжимающим его живот. Он попытался отдернуть голову, уперевшись щекой в свое предплечье, но рука Гониля по-прежнему оставалась на его лице. — Я-я не боюсь, — неуверенно пробормотал Сынмин. Его непокорность тухла, и он чувствовал себя униженным, слабым, а хищный блеск в глазах Гониля только усиливал ощущения. Гониль медленно провел рукой по линии подбородка Сынмина, затем опустил касания на его шею. Сынмин покрывался крупными мурашками, явно заметными даже в полутьме, и ему совсем не нравилось ощущать их на своей коже в такой момент. — А принцесса та еще лгунья, — насмешливо прошептал Гониль. — По глазам вижу, что боишься. Но не волнуйся, страх может стать тебе полезным союзником. В конце концов, он заставит тебя быть осторожнее и умнее. Сынмин пытался собраться с силами, чтобы дать отпор. Ради всего святого, он был принцем. Не рыцарем, не бойцом, но все-таки его учили смотреть на всех свысока и не показывать слабость, что бы ни происходило. Однако близость Гониля и его почти интимные прикосновения шатали его решимость, словно трехногую табуретку. — Я сбегу, — тихо сказал Сынмин, убеждая в этом скорее себя, нежели Гониля. — Ты пожалеешь. — Это мы еще посмотрим, — усмехнулся Гониль, потрепав Сынмина по щеке и легко похлопав, будто бы сторожевого пса. — А пока ты будешь хорошо себя вести, понял? Сынмин не ответил. Он не был уверен, что его голос останется достаточно твердым, поэтому просто зло уставился на Гониля, надеясь, что молчаливая ярость в его глазах будет достаточным вызовом. Гониль выпрямился, снова растянул губы в улыбке и просто ушел, оставив Сынмина наедине с его мыслями. Дверь со скрипом и тяжелым стуком закрылась. В Гониле сверкало нечто, чего Сынмин никак не мог понять. Он был пиратом, захватчиком, но в его прикосновениях чувствовалась мягкость, намек на что-то почти покровительственное. Складывалось ощущение, что он заставляет себя быть плохим точно так же, как Сынмин заставляет себя быть дерзким. Сынмин покачал головой, пытаясь собраться с мыслями. Он не мог позволить себе подобное отвлечение. Он должен был оставаться сосредоточенным, он должен был найти выход. Несмотря ни на что, он должен был сбежать. Сынмин старательно обдумывал свои следующие шаги. Ему нужно было добраться до спасательной шлюпки — это был его единственный шанс. Но для этого ему позарез необходимо было освободить руки, а веревки ему все никак не поддавались. Он оглядел трюм, пытаясь найти хоть что-нибудь, что могло бы ему помочь. Бочки, ящики, балки под потолком — все это было совершенно бесполезным, пока он не мог дотянуться до этого даже ногами, с которых кто-то предусмотрительно стянул обувь. Он ломал голову в поисках решения, но мысли становились все более вялыми с каждой новой минутой. Взгляд снова упал на пробежавшую рядом крысу, и по телу прошлась дрожь отвращения. Эти мерзкие создания сновали вокруг, пока Сынмин изо всех сил старался избегать их, подбирая ноги. Он ненавидел крыс, ненавидел затхлый запах, царивший вокруг, ненавидел свое собственное жалкое положение. Его запястья все еще были жестко связаны над головой. От безуспешных и отчаянных попыток высвободиться кожа на них ободралась и кровоточила. Веревки натерли ее так, что там остались глубокие, жгучие раны, которые пульсировали при каждом ударе сердца. Сынмин чувствовал, что кровь на его руках запеклась коричневыми подтеками, но снова бездумно дергался, заставляя путы еще сильнее впиться в его и без того изученные запястья. Он стиснул зубы, сдерживая крик разочарования и боли. Его руки совсем онемели, а напряжение в плечах невозможно было терпеть. Бога ради, он не мог даже почесать нос! Этот назойливый зуд служил очередным напоминанием о его беспомощности, в которой он застрял до тех пор, пока капитан пиратского корабля с ним не наиграется. Тело Сынмина ныло в душной темноте трюма. Его голова все еще раскалывалась от неослабевающей тупой боли, а жажда начинала терзать горло. Каждый вдох давался ему с трудом и был подобен острому куску стекла, разрезающему глотку изнутри. Жара, казалось, проникала в него до самых костей, заставляя голову кружиться. В глазах плыло, Сынмин чувствовал, что в любой момент может просто свалиться в обморок. Его губы уже потрескались, а язык распух и казался бесполезным в пересохшем рту. Он попытался облизать губы, но острая сухость никак не отступала. Он закрыл глаза и прислонился затылком к стене, пытаясь справиться с удушливым головокружением. Он должен был найти выход, но чем дольше оставался здесь, тем сильнее таяла его надежда. Сынмин распахнул глаза, когда дверь вновь скрипнула и отворилась, заливая помещение ослепительным светом. Он прищурился, сердце его колотилось то ли в чаянии, то ли в страхе. Он заставил себя выпрямиться и встретить взгляд Гониля с максимальной дерзостью, на которую только был способен тогда. Его запястья горели, горло болело, а тело молило о пощаде, но он не позволит этому пирату увидеть его отчаяние. Ни за что и никогда. Гониль держал в руках фляжку и небольшой сверток. На лице у него была все та же ухмылка, казавшаяся раздражающе-самоуверенной. От нее у Сынмина закипала кровь. — Хочешь пить? — спросил Гониль, хотя это было скорее утверждением, чем вопросом. Пересохшее горло взывало к покорности, но Сынмин отказывался кивать и показывать хотя бы какие-то признаки поражения. Гониль не стал дожидаться ответа. Он присел на корточки рядом с ним, поднес флягу к его губам. Инстинкты взяли верх, и Сынмин приоткрыл рот, позволяя прохладной воде утолить его жажду. Он глотал ее жадно, чувствуя облегчение, и не думал о том, что жидкость, возможно, была отравлена. Во всяком случае, ему было нечего терять. Гониль наклонил фляжку слишком сильно, и вода потекла по подбородку и шее Сынмина, пропитывая его грязную рубашку. Ткань прилипла к груди, обрисовывая соски, которые твердели от холода и смущения, вспыхнувшего на его щеках. Он чувствовал себя униженным. С ним обращались, как с несмышленым животным, и от этого его лицо горело, а живот стягивался в тугой узел. — Только посмотри на себя, — саркастично начал Гониль, закручивая крышку на фляге. — Моя бедная маленькая принцесса теперь вся мокрая и несчастная. Желудок скрутило с новой силой от этого насмешливого обращения. Сынмин хотел возразить, он должен был сделать это, но уже не мог, слово смирившись с правилами игры, которые он не сумеет перекроить под себя. — Давай-ка я тебя накормлю, — продолжил Гониль, разворачивая бумажный сверток и доставая из него кусок черного хлеба. Он надломил его, окунул во что-то и поднес к губам Сынмина. — Ты был без сознания несколько часов, а на твоей лодке не было никакого продовольствия. Ты, должно быть, очень голоден, да? Гордость боролась с голодом, который Сынмин начал ощущать лишь сейчас. Он нехотя открыл рот, позволяя Гонилю засунуть в него черствый хлеб, пропитанный чем-то то ли рыбным, то ли мясным. Шершавые пальцы скользнули внутрь вместе с пищей и притронулись к языку. Прикосновение было настойчивым, горячим и затянулось на мгновение дольше, чем нужно было. У Сынмина сперло дыхание и румянец скользнул за воротник рубашки. Он чувствовал постыдный трепет от этого контакта. Этот… этот процесс кормления был ужасно унизительным, но от него по спине пробежали мурашки. Черные глаза Гониля сузились, на губах его заиграла понимающая ухмылка, когда он убрал руку и вытер ее о сынминовы брюки. — Нравится, да? — спросил он низким шепотом, насмехаясь и заставляя сердце Сынмина стучать прямо в горле. Сынмин посмотрел на него так сердито, как только мог, но огонь в его глазах был приглушен смятением, бушевавшим внутри. Унижение было просто невыносимым, а его тело, казалось, предавало его, реагируя на силу и контроль Гониля подобным образом. Он молча жевал, а Гониль продолжал наблюдать за ним, как хищная птица за своей добычей, и скармливать ему твердый хлеб. Когда с ним, наконец, было покончено, Гониль улыбнулся, проводя пальцами по подбородку Сынмина и заставляя его приподнять голову. — Это, конечно, не то, чем обычно кормят маленьких принцесс, но голод не тетка, верно? — спросил он, приподнимая брови. Сынмин прикрыл глаза, тяжело вздыхая. — Иди к черту, — хрипло пробормотал он. Гониль усмехнулся. — Дерзкий до конца. Мне нравится твой настрой, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Тебе лучше вести себя хорошо, принцесса, иначе в следующий раз я уже не буду с тобой церемониться. Смешок разнесся по трюму, когда Гониль направился к выходу. Сынмин снова остался один, и гнетущая тишина снова накрыла его своим одеялом. Он не знал, сколько еще ему придется терпеть эти пытки. Несмотря на то, что жажда и голод были немного утолены, его руки все еще болели. Осознание того, что он не может ничего сделать, чтобы помочь себе, давило ему на грудь. Мысли путались, затуманенные болью и усталостью. Гониль наверняка был где-то неподалеку: ему, казалось, доставляло удовольствие мучить Сынмина. Он вздохнул, морщась от вновь подступившей сухости в горле, и позвал слабым, скрипучим голосом: — Капитан! Капитан! Слова эхом раздавались в душном пространстве под аккомпанемент бешено колотящегося сердца. Сынмин не был уверен, придет ли Гониль на его зов и услышит ли он его вообще, но попытаться стоило. Он больше не мог терпеть это. Мгновения тянулись вечностью, а отчаяние усиливалось. Слезы навернулись на глаза, затуманивая взор. Сынмин был на грани полного срыва, когда вдруг услышал, как Гониль возвращается в трюм. — В чем дело, принцесса? — беззаботно спросил Гониль. — Уже скучаешь по мне? Сынмин заставил себя поднять взгляд и посмотреть на Гониля, хотя он чувствовал, как соленые слезы уже обжигали его щеки. — Мои руки, — дрожащим голосом сказал он. — Они очень сильно болят. Пожалуйста… — О, моей маленькой принцессе больно? — проворковал Гониль, подходя ближе и подтягивая один уголок губ вверх. Он сунул руку за пояс и вытащил небольшой нож, лезвие которого зловеще блеснуло в тусклом свете. Сердце Сынмина подскочило к горлу, и страх сжал его, как тиски: умирать он все-таки еще не хотел. Он инстинктивно отпрянул, вжавшись в стену. Гониль заметил испуг в его глазах, и его улыбка моментально стала шире, а во взгляде появился нездоровый блеск. — А теперь мы боимся, да? — рассмеялся он, поднося нож к горлу Сынмина. Холодный металл прижался к потной коже, и Сынмин начал дышать поверхностно, в панике жмурясь. — Я мог бы прикончить тебя прямо сейчас, — непринужденным шепотом на ухо сказал Гониль. Сынмина била дрожь, и он прикусил губу, чтобы не закричать. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, отданным на милость этого пирата-садиста. Наконец, Гониль убрал нож от его шеи, тихо посмеиваясь. — Расслабься, принцесса, — хохотнул он. — Я не собираюсь убивать тебя. По крайней мере, сегодня. Быстрым движением Гониль перерезал веревки, стягивавшие запястья Сынмина. Его руки практически шлепнулись на пол, и внезапная перемена положения вызвала новую волну боли в плечах. Сынмин простонал в крепко стиснутые губы. — Ну вот, теперь ты свободен. Доволен? Сынмин протер запястья, случайно сдирая засохшую кровь на поврежденной коже. Он слегка кивнул. Его гордость была слишком сильно потрепана, чтобы сказать что-то вслух. Гониль наклонился, оказавшись к нему нос к носу. Сынмин чувствовал его горячее дыхание на своем лице, но не поднимал глаз, зная, что не сможет выдержать взгляд капитана. Тяжесть его беспомощности, долга, в котором он теперь оставался перед своим похитителем, медленно убивала его. Унижение оставляло горький привкус во рту, но вместе с тем ощущалось что-то еще — какое-то темное, нежеланное восхищение властью, которую Гониль имел над ним. Капитан схватил Сынмина за подбородок, поднимая его. — Ничего не забыл? — снисходительно спросил он. Сынмин знал, чего хотел Гониль, но слова застряли у него в горле. Он с трудом и болью сглотнул. — Спасибо, — едва слышно прошептал он. Губы Гониля растянулись еще больше. — Громче, принцесса, — приказал он. — Я не расслышал. Сынмин на мгновение закрыл глаза, собирая остатки своего достоинства только за тем, чтобы со звоном разбить их о деревянные стены пиратского трюма. — Спасибо, — повторил он, на этот раз громче. Гониль отпустил его лицо и выпрямился, глядя на Сынмина сверху вниз как-то торжественно, победно. — Хорошая девочка, — усмехнулся он. — Надеюсь, впредь ты будешь вести себя прилично и дальше давать мне повод хорошо с тобой обращаться. Сынмин поморщился в ответ на новоиспеченное прозвище, которое словно тяжелым гусарским сапогом вдавливало его самомнение в грязь и пускало кровь к ушам. Он слышал, как быстро стучало его сердце, как едкий стыд жевал его кожу, становясь еще одним адским испытанием. Он больше не мог оставаться здесь, но и просить Гониля о помощи казалось невыносимым поражением. Если дверь трюма не запиралась на ключ снаружи, Сынмин мог бы сбежать. Но, учитывая, что он едва дышал, а пираты наверняка заполонили собой всю палубу, шансы остаться незамеченным у него были невелики. — Ну и ну, — прервал его размышления Гониль, роняя задумчивый взгляд на запястья, которые Сынмин продолжал баюкать в попытке унять немоту и боль. — Мои салаги явно не знают, как правильно обращаться с такими хрупкими драгоценностями, как ты. Прежде чем Сынмин успел ощетиниться и ответить, Гониль опустился на колени рядом с ним и взял его руки в свои, критически осматривая содранную кожу. Сынмин вздрогнул от прикосновения, не зная, чем ему сулило такое замечание. Гониль тяжело вздохнул. — Нам нужно что-то сделать с этими ранами, — сказал он скорее себе самому, нежели Сынмину. — Не могу допустить, чтобы ты вернулся домой, как с войны. Гониль оглядел трюм и, порывшись в ближайшем ящике, выудил из него относительно чистую тряпку. Он разорвал ее на полоски, действуя быстро и точно, словно бы прекрасно знал, что делал. Затем он вытащил из-за пояса фляжку — не ту, с которой он приходил ранее. Эта была значительно меньше. В нос ударил резкий алкогольный запах, и желудок Сынмина сжался от дурного предчувствия. — Будет больно, — предупредил Гониль, подарив ему серьезный взгляд, из-за которого тут же хотелось броситься в бега, но Сынмин лишь прикусил губу и кивнул, собираясь с духом. Гониль щедро смочил тряпку, видимо, ромом и прижал ее к ободранным запястьям, промачивая и обеззараживая. Алкоголь обжигал нежную кожу, как огонь. Сынмин не смог сдержать стона боли, который громко сорвался с его губ, и задрожал, инстинктивно пытаясь вырваться, но Гониль держал его крепко. — У тебя милый голосок, — передразнил он, ухмыляясь. — Наверное, нужно заставлять тебя стонать почаще. Сынмин взглянул на него сквозь пелену боли, но не смог сказать и слова в ответ. Гониль продолжал промывать его раны осторожными, почти нежными движениями, и контраст между внешней жестокостью и всей этой напущенной заботой заставлял Сынмина чувствовать себя страшно дезориентированным. Было больно, очень больно, но казалось, что это была действительно необходимая мера, чтобы предотвратить ужасные последствия. Сынмин находил некоторое утешение в том, что Гониль проявлял подобное внимание к нему, исполнил его просьбу и освободил от пут, позаботился о питье и скудной пище, в конце концов, вытащил противный кляп из его рта, хотя он вместе со своим экипажем мог бы измываться над юным принцем сколько душе угодно, потому что Сынмин уже не мог сопротивляться. Будто бы Гониль не был таким конченым монстром, каким его рисовало сознание. — Вот так-то лучше, — улыбнулся капитан, завязав по полоске ткани вокруг запястий Сынмина. Импровизированные бинты были далеки от идеала, но все же лучше, чем ничего. Все еще болело, но, по крайней мере, в скором времени раны должны были зажить, а драгоценные конечности — не отвалиться из-за какой-нибудь гангрены. Гониль отчего-то не сразу выпустил его руки из своих, держа их на удивление нежным образом. Это вызывало одновременно и дискомфорт, и облегчение. Сынмин не знал, как относиться к подобному жесту. Обычно его так не трогали даже служанки и дворецкий, не говоря уже о посторонних людях. Гониль вдруг протянул ладонь и коснулся ею щеки Сынмина. Его пальцы дотронулись до кожи так осторожно, будто он боялся разбить дорогую фарфоровую куклу. Сынмин замер, приоткрыв рот и подняв взгляд. Он выискивал в глазах Гониля что-то. Сам не знал, что именно он надеялся там найти, ответ на какой из многочисленных вопросов, ворошившихся в голове, его интересовал в первую очередь. — Почему ты так… так добр ко мне? — все-таки спросил он шепотом. Выражение лица Гониля смягчилось, и вся эта суровая, насмешливая натура исчезла в один миг. — Ты редкое сокровище, Сынмин. Не каждый день у меня в плену оказывается королевское дитя, — тихим, почти интимным голосом произнес он, будто делился потаенным секретом. — Но, помимо прочего, ты действительно очень сильно меня… интересуешь. От этих слов шеки Сынмина залил яркий румянец. В трюме все еще было темно, но даже в этой полутьме он видел, как пристально Гониль на него смотрит. Нежное прикосновение к лицу, которое раньше было позволено разве что матери в глубоком-глубоком детстве, заставляло его сердце биться учащенно. Какое-то странное, незнакомое доселе чувство шевельнулось в его груди. Без всякого предупреждения Гониль склонился ближе. Сынмин запаниковал, его глаза расширились, и он попытался отстраниться, но лишь уперся спиной в стену. Он чувствовал дыхание Гониля, теплое и манящее, и, прежде чем он успел осознать все происходящее, губы капитана оказались на его собственных. У Сынмина, казалось, помутилось сознание. Это был его первый поцелуй. В его семье было заведено, что целоваться можно только после свадьбы, и то — за закрытыми дверьми, чтобы никто не видел. Его долго приучали к этому, и теперь он свято верил, что, будучи неженатым, не имеет права совершать такой… грех. Тем более — с мужчиной. С пиратом. Сынмин закрыл глаза, его сердце колотилось так сильно, что казалось, он вот-вот вырвется из груди. Он почувствовал, как язык Гониля коснулся его губ, требуя проникновения. Нерешительно, даже не до конца осознавая это, он приоткрыл рот, позволяя углубить поцелуй. Гониль вторгся внутрь, начал исследовать его в грубом, настойчивом ритме, от которого у Сынмина перехватило дыхание. Его никогда так не целовали — его вообще никогда не целовали. Ощущений было слишком много, и волны жара распространялись по всему телу. Ему казалось, что он просто тонет в них. Мысли улетучились, не оставив Сынмину ничего, кроме чувств, разгоравшихся в нем. Стыд и замешательство смешивались с незнакомым возбуждением, от которого его живот стягивался в узел. Он хотел оттолкнуть Гониля, но тело не давало сделать этого, с готовностью откликаясь на чужие ласки. Глубоко внутри Сынмина разгорался огонь. Жар скапливался где-то в низу его живота. Он чувствовал, как его сотрясает дрожью, и это ощущение было одновременно чуждым и опьяняющим. Слезы стыда смешивались с потом на его щеках. Гониль отстранился, его пристальный взгляд прожигал Сынмина. В воздухе повисло плотное напряжение. Казалось, даже потрескивало от этого странного электричества, пробежавшего между ними. — Ты дрожишь, — низким, хриплым голосом заметил Гониль. — Боишься? Сынмин с трудом сглотнул. — Я… я не знаю, — тихо признался он. — Я… я никогда… Гониль большим пальцем нежно огладил его нижнюю губу. — Ты никогда ни с кем не целовался, — закончил он за него, и в его голосе проскочила нотка веселья. — Какая жалость, злой пират украл у маленькой принцессы ее первый поцелуй. Сынмин густо покраснел. Жар все никак не спадал с его щек и шеи, не покидал его желудок. Он не мог поверить, что это происходит на самом деле. Не мог поверить, что это происходит с ним. — Я должен ненавидеть тебя за все, что ты со мной сделал, — прошептал Сынмин. — Но ты меня не ненавидишь, — с улыбкой ответил Гониль. — Ты чувствуешь кое-что еще, не так ли? Сынмин разрывался между противоречивыми эмоциями. Он хотел отрицать это — отрицать то странное влечение, тот безбожный интерес, который заставил его поддаться и дать поцеловать себя, те ощущения, которые Гониль пробудил в нем. Рука Гониля соскользнула с его подбородка и опустилась, задерживаясь на брюках Сынмина. Тот ахнул, его глаза расширились, когда он почувствовал, как пальцы Гониля невесомо и игриво коснулись его. По всему телу пробежала толпа мурашек. — Сейчас ты дрожишь по другой причине, — пробормотал Гониль хриплым голосом. Большим пальцем он прошелся по промежности, надавливая, дразня и словно что-то проверяя. Сынмин вспыхнул еще ярче. Ощущение было незнакомым, но, несомненно, возбуждающим. Он не мог поверить, что Гониль прикасается к нему таким образом, не мог поверить, что его тело реагирует само по себе, становясь тверже и уязвимее. — Я… — голос Сынмина дрожал так же сильно, как и его тело, а в голове бушевал самый настоящий торнадо. — Я не понимаю, что происходит, — прошептал он. Незнакомые ощущения, охватывающие его, были одновременно пугающими и будоражащими, они заставляли его чувствовать себя незащищенным, уязвимым. Он никогда раньше не испытывал подобного. Гониль улыбнулся, издав низкий смешок, и наклонился, обдавая горячим дыханием ухо Сынмина. — Ты возбужден. Это естественно, принцесса. Твое тело просто реагирует на ласки, — объяснил он вкрадчиво. — Просто позволь себе наслаждаться моими касаниями. Сынмин не знал, что ответить. Он не мог вымолвить ни слова, сдаваясь и округляя рот в тихом стоне, когда Гониль продолжил гладить его через ткань брюк. Он трогал его легко, почти неощутимо, но все равно удовольствие захлестывало с головой и заставляло извиваться по причинам, которые он не мог до конца осознать. — Ты такой красивый, когда заведен, — проронил Гониль. В этот раз Сынмину даже показалось, что он не издевался над ним. Будто бы говорил искренне. То, что в самом деле думал. — Интересно, насколько красивее ты станешь, когда будешь полностью сломлен и уничтожен. В голове царил полный хаос. Сынмин знал, что должен был оттолкнуть Гониля, должен был сопротивляться чему бы то ни было, но его тело не слушалось. Он не мог поднять руку, не мог ударить ею Гониля в грудь, не мог даже отпихнуть его ногой. Вместо этого он отдавался и со стыдом жаждал этих новых ощущений, которые доводили его до грани безумия. — Ты такой чувствительный, — сказал Гониль, надавливая чуть сильнее и заставляя Сынмина со всхлипом зажмуриться. — Я мог бы часами так играться с тобой. Смотреть, как далеко я могу тебя завести. Слова Гониля эхом звучали в голове, казалось, еще несколько минут. Сладкий низкий голос лился в уши медом, пока Сынмин сходил с ума. Его тело больше не принадлежало ему: оно жадно откликалось на каждое прикосновение Гониля, на каждый его шепот. Дыхание становилось все более прерывистым, а сердце неустанно врезалось в ребра. Наконец, Гониль остановился, мягко убрал руку и оставил Сынмина все таким же дрожащим и по-странному неудовлетворенным. Отсутствие контакта было таким же головокружительным, как и его внезапное появление. Грудь тяжело, недовольно вздымалась, и Сынмин с горем пополам подавил в себе разочарованный стон. — Ты просто прелесть, принцесса, — усмехнулся Гониль. — Но, думаю, пока с тебя достаточно. Сынмин не понимал, должен ли он испытывать облегчение по этому поводу. Ему вдруг захотелось возразить и попросить о большем, но ни звука не сорвалось с его языка. Он душил свое огорчение так сильно, как только мог, не позволяя ему вылиться наружу. — Милой принцессе не место в трюме, полном крыс, — сказал Гониль с какой-то притворной озабоченностью. Он наклонился ближе, и его горячее дыхание обдало красное ухо. — Думаю, ты заслуживаешь условий получше. Прежде чем Сынмин успел сообразить, что происходит, Гониль обвил одну руку вокруг его талии, а другую — сунул под колени, без особых усилий оторвав его от пола. Сынмин испуганно вздохнул и обхватил его за шею, чтобы не упасть. Его лицо, сгоравшее от стыда, спряталось в изгибе шеи Гониля. Сынмин не мог не втянуть в ноздри аромат загорелой кожи. Она пахла морской солью, потом и чем-то мускусным, пленяющим. Всего на один миг он позволил себе сделать глубокий вдох, а затем невыносимый позор сожрал его полностью. Он чувствовал себя ребенком или попавшей в беду девицей, а не молодым мужчиной, которым он должен был быть. — Отпусти меня, — прошептал он Гонилю в шею, но его собственная хватка стала только крепче, выдавая истинные чувства. Он не хотел, чтобы его отпускали. Он не хотел, чтобы его снова оставляли одного в темном, душном трюме. Гониль засмеялся. Его грудь задрожала, прижатая к боку Сынмина. — Не волнуйся, принцесса. Я отнесу тебя в место поудобнее. В голове Сынмина гудела пустота, пока Гониль выносил его из трюма на залитую уже лунным светом палубу. Он чувствовал на себе взгляды других пиратов, слышал их отдаленный шепот и смешки, но продолжал прятать лицо в шее Гониля, пытаясь не обращать на это никакого внимания. Они добрались до каюты. Она была маленькой, но на удивление чистой и опрятной, с крепкой кроватью у стены и деревянным столом, заваленным пожелтевшими картами и навигационными приборами. Гониль осторожно усадил Сынмина на кровать и отступил назад, изучая его с таким взглядом, что тот невольно вздрогнул. Затем он достал небольшой таз из угла комнаты, опрокинул в него струю воды из витиеватого графина и подошел обратно, поставив его у подножья кровати и опустившись на колени. — Рубашка грязная, — ровным голосом отметил Гониль, хватаясь за края испачканной вещи. — Нужно привести тебя в порядок. — Подожди, нет… — пробормотал Сынмин слабым, умоляющим голосом, пытаясь остановить чужие руки, поднимавшиеся вверх и медленно обнажавшие его живот. — Я… я сам могу… Гониль покачал головой с тихим смешком. — Вздор. Ты едва на ногах стоишь. Просто позволь мне помочь тебе. Правда. Сынмин не хотел признавать. Не хотел признавать и то, что ему до дрожи в коленях хотелось почувствовать себя чистым после нескольких часов в том ужасном месте. Хотелось освободить себя от прилипшей к коже рубашке, от ощущения тяжелой грязи, давившей на все внутренности разом. В любом случае, Гониль с легкостью стащил его рубашку через голову, и сопротивляться ему было бы бесполезной тратой энергии. Сынмин поежился как от прохладного воздуха, полоснувшего по обнаженному торсу, так и от ощущения тотальной уязвимости. Глаза Гониля блуждали по его хрустально-фарфоровому телу, и Сынмин до боли желал исчезнуть, нырнуть в кровать и спрятаться под одеялом от пристального взгляда. Его щеки в который раз горели от стыда, когда он пытался прикрыть руками свою грудь. — Не бойся, — успокаивающе сказал Гониль, убирая его руки. — Я не сделаю тебе больно. Сынмин закрыл глаза и старался не дышать, пока Гониль бережно протирал его кожу. Прохладная вода успокаивающе действовала на воспаленную плоть и, казалось, само сознание. Тряпка двигалась с удивительной нежностью, стирая грязь и редкие пятна крови. Мысли улетели куда-то далеко. Сынмин думал о жизни, которую оставил позади. О дворце, который теперь казался лишь далеким воспоминанием. Он сбежал, чтобы вырваться из тисков возложенных на него ожиданий и удушающих правил, из тисков, в которых его держали родители, но в итоге снова оказался в плену — уже не таком прозаичном, а вполне реальном. И все же, даже пираты могли проявить к нему милосердие. Как только с умыванием было покончено, Гониль уложил его в кровать и укутал в шершавое одеяло. Сынмин молча смотрел, как тот направлялся к двери. — Я вернусь позже, — сказал он, доставая из-за пояса связку ключей. — Отдохни, принцесса. Тебе нужны силы. С этими словами он вышел, оставив Сынмина одного в маленькой каюте. Звук поворачивающегося в замочной скважине ключа разнесся в тишине и не дал забыть, что Сынмин все еще в плену, пусть и куда более комфортабельном, чем пару часов назад. Капитанская каюта была значительно лучше трюма, но все равно оставалась тюрьмой. Гониль теперь казался странно-заботливым, но даже так он был тем, кто ответственен за все это. Сынмин откинул голову на подушку и уставился в деревянный потолок. Он не хотел возвращаться во дворец, возвращаться к жизни, от которой бежал, а Гониль наверняка ждал выкупа от его родителей. Во всяком случае, так было бы логично. Иначе он бы не стал церемониться и сохранять принца в целости и сохранности, словно дорогой товар. Или, возможно, он собирался продать его кому-то другому? Тогда дело обстояло еще хуже… Единственным вариантом было бегство, но Сынмин прекрасно знал, что сейчас у него не хватит сил, чтобы попытаться вылезти через иллюминатор. Усталость от этого долгого дня взяла свое, и он закрыл глаза. Мягкое покачивание корабля и отдаленный шум волн, бьющихся о корпус, постепенно погрузили его в беспокойный сон. Он ворочался, преследуемый кошмарами о том, как он бежит по бесконечным коридорам, еле отбиваясь от сотни рук, тянущихся к нему и пытающимся схватить, утащить обратно. Ночь была непомерно длинной, но первые лучи солнца в конце концов начали проникать в каюту сквозь маленькое окошко, заливая комнату мягким золотым сиянием. Когда Сынмин проснулся, его тело все еще сильно ломило. На уме было слишком тяжело после всех переживаний. Он повернул голову, почти привычно подкладывая под щеку сложенные ладони, и тут же замер. Гониль был там, сидел на стуле рядом с кроватью, закрыв глаза и расслабившись. Даже во сне он был каким-то… слишком властным и опасным. Сынмин наблюдал за ним со стуком в ушах. Смотрел, как поднимается и опускается его грудь, так нагло обнаженная расстегнутыми пуговицами. Отмечал детали, которых не замечал раньше: то, как темные волосы падали капитану на лоб, как на губах его играла слабая улыбка, а под глазами залегли глубокие складки. Совсем забыл о том, что мог бы сбежать, воспользовавшись моментом. Он опомнился только тогда, когда Гониль пошевелился и открыл глаза. В тот момент, когда их взгляды встретились, Сынмин почувствовал, как по спине снова прошла дрожь. — Доброе утро, принцесса, — хриплым ото сна голосом сказал Гониль. Сынмин не ответил, продолжив молчаливые наблюдения. Гониль встал и потянулся. Движения его были плавными и каждодневными, не обремененными присутствием чужого человека. — Голоден? — спросил он таким мягким голосом, которого Сынмин от него еще не слышал. Почти как… как послушная служанка, читающая сказки детям на ночь. Желудок скрутило при мысли о еде. Вчера Сынмин съел один-единственный кусок хлеба из рук капитана, который почти не утолил его голод. — Немного, — с тяжелым вздохом согласился Сынмин. Гониль приподнял бровь, но не стал настаивать или передразнивать. Вместо этого он подошел к сундуку в углу каюты и достал из него черную рубаху — похожую на ту, в которой ходил он сам. — Оденься, — сказал он, кидая ему одежду. Сынмин колебался с секунду, прежде чем взять рубаху и натянуть ее на свой обнаженный торс. Ткань холодила и свободно висела на нем, рукава были немного длинноваты, но главное — вещь была чистой, в отличие от ее бедной белой сестрицы. — Спасибо, — пробормотал Сынмин себе под нос, застегивая пуговицы. Гониль кивнул и направился к выходу. — Пойдем, — позвал он, придерживая дверь. — Тебе нужно поесть. Сынмин поднялся и послушно проследовал за ним, выходя на палубу. Солнечный свет сильно ударил по глазам, но вскоре Сынмин с Гонилем спустились в столовую, спрятанную от прямых лучей. Гониль усадил его за длинный деревянный стол и поставил перед ним тарелку, щедро наполненную тушеным мясом. В животе у Сынмина непроизвольно заурчало, и он дрожащими пальцами схватил ложку. Гониль сел напротив него, скрипнув старым стулом. — Я отправил письмо твоим родителям, — вдруг заявил он. — С просьбой о выкупе. Сердце екнуло. Сынмин ожидал такого поворота событий, но все равно было больно слышать это. Он не ответил, глупо уставившись в тарелку. Аппетит пропал так же быстро, как и появился. Его подташнивало. — Ешь, — мягко приказал Гониль. — Тебе нужно восстановить силы. Сынмин тяжело вздохнул, выронил столовый прибор из руки и опустил голову. При одной только мысли о том, что ему придется вернуться во дворец, столкнуться с бушующим разочарованием отца, молчаливым упреком матери и недовольным лицом старшего брата, ему хотелось свернуться калачиком и заплакать. — Что такое? — спросил Гониль, осторожно положив свою ладонь на сжатый кулак Сынмина. — Ничего, — выдавил из себя тот, не поднимая взгляда. — Не хочешь возвращаться домой, не так ли? Сынмин пропустил вдох. Как Гонилю удалось так легко его раскусить? Он с трудом сглотнул, но не стал отвечать. Гониль наклонился ближе, сильнее сжал его руку. Его дыхание колыхало смоляные пряди челки, единственно прятавшие Сынмина от чужого взгляда. — Юный принц не стал бы посреди ночи кататься на лодке без присмотра, — заговорщицким шепотом заметил капитан. — Только если он убегал от чего-то, верно? Или от кого-то. Сынмин молчал. Слова Гониля тяжелым грузом повисли в воздухе. Сынмин не знал, сколько времени прошло, прежде чем Гониль сдался и вышел из столовой, скрипнув дверью. Он проводил его взглядом и остался один. Рука после долгого касания все еще горела. Он так и не притронулся к еде. Голод теперь казался сущим пустяком рядом с тем отчаянием, которое он испытывал. Сынмин поднялся на ноги с обреченным вздохом и покинул не запертое помещение. Палуба встретила его соленым свежим бризом и развевающимся на ветру черным флагом с черепом. Сынмин не видел Гониля, но видел других пиратов, их заинтересованные взгляды, слышал их насмешливые разговоры о несметном богатстве, которое королевская семья могла бы предложить им в обмен на пленника. Каждое слово впивалось в живот, словно острый кинжал. Он бесцельно брел вдоль борта, борясь с мыслями о доме, из которого сбежал. Дворец стоял перед глазами, как позолоченная клетка — красивая, но все еще лишающая свободы. Он задавался вопросом, куда держал курс пиратский корабль. Они вместе бороздили воды уже вторые сутки, хотя сам Сынмин не успел отплыть от границ королевства, наверное, даже на милю в ночь своего бегства. Если пиратам был важен только выкуп, то они могли бы получить его уже вчера, благополучно вернув семье Сынмина, еще бессознательного. Гониль мог соврать ему, лишь бы передразнить, увидеть реакцию. Он игрался с ним, как с домашним псом. Он, наверное, таковым его и считал. Безмозглым щенком, оказавшимся в его распоряжении. Этот капитан… Сынмин не понимал его. В одну секунду тот был монстром, в следующую — заботливым мужчиной, подтыкавшим ему одеяло. Был или только казался? Сынмин не знал. Мысли бились о виски, как волны о корпус корабля. Внезапно вспомнились прикосновения Гониля. Ощущение его языка во рту. Рука, странным образом прижимавшаяся к промежности и заставлявшая извиваться под собой. Все это заставляло дрожать, словно Сынмин выполз в заснеженный двор без ботинок, хотя ярко горящее в небе солнце поджигало кожу, как на костре. Боже, он должен был сбежать, взять, наконец, свою судьбу в собственные руки, а не вверять ее кому-то еще. Спасательная шлюпка все так же оставалась его единственной надеждой, ничтожным шансом на свободу, за который он отчаянно вцепился зубами. Шанс, правда, был настолько ничтожным, что и впрямь надеяться сбежать незамеченным казалось смехотворным даже самому Сынмину. Тем не менее, он приблизился к своему спасению и протянул руку, чтобы отвязать канаты, крепившие шлюпку к кронштейнам вдоль борта. Он был готов спускать ее на воду, когда сзади вдруг раздался игривый, но твердый голос. В нем безошибочно угадывалась опасная нотка, от которой у Сынмина по спине пробежал холодок. — Куда-то собираешься, принцесса? Он зажмурился и медленно обернулся. Конечно, перед ним стоял Гониль. Он улыбался и выгибал бровь, но Сынмину стало до жути страшно. Капитан шагнул ближе, сократив расстояние между ними до минимума. — Ты храбрый, отдаю тебе должное, — сказал он низким голосом, неосторожно потрепав Сынмина по щеке. — Но в то же время очень-очень глупый. Ты умрешь в открытом море через пару часов, если будешь в нем один. Желание сопротивляться рухнуло разом. Гониль схватил его за подбородок, заставляя посмотреть глаза в глаза. Прикосновение было грубым и нежным одновременно. Сынмин ничего не понимал. Не понимал, почему по телу пробежала дрожь. Не понимал, почему Гониль был будто бы не одним человеком, а двумя сразу. — Ты не можешь ясно мыслить, — прошептал Гониль, совершенно по-собственнически проводя большим пальцем по нижней губе Сынмина. Так, будто он трогал себя самого. Так, будто Сынмин не вырос неприкосновенным принцем, к которому такие монстры не смели тянуть свои лапы. — Чего тебе от меня надо? — дрожащим голосом спросил Сынмин. Он ненавидел себя за то, как слабо и жалко это прозвучало, но он уже не мог казаться таким самоуверенным и напыщенным, как в первые минуты после того, как очнулся здесь. В глазах напротив, казалось, появился хищный блеск. — Чего я хочу? — повторил Гониль, усмехаясь, прежде чем наклониться к уху Сынмина. — Это просто. Я хочу, чтобы ты хорошо себя вел и добровольно подчинился мне. Сынмин приоткрыл рот. Подчиниться? Ему? Противоречивые мысли разрывали его на части. Он почувствовал, как губы Гониля коснулись его шеи прямо за ухом. Легко, словно перышко, но это так сильно сбивало с толку и было совершенно чуждым. — Ты… ты не понимаешь, — едва слышно возразил Сынмин. — Я не могу вернуться. Я не хочу возвращаться. Гониль слегка сжал его подбородок между большим и указательным пальцами. — Тогда не возвращайся, — шепотом ответил он, кладя на кожу шеи еще один обжигающий поцелуй. — Останься со мной. Остаться? Здесь, с пиратами? С человеком, который украл его первый поцелуй и играл с ним, как кошка с бедной мышью? Одна только мысль об этом пугала. И странным образом притягивала. — Я… я не… Голос Сынмина дрогнул вместе со всем его телом, когда Гониль прижался губами к его челюсти, оставил за собой дорожку из поцелуев, которая горела, словно настоящий ожог. — Ш-ш, просто позволь себе почувствовать. Понять, что именно ты испытываешь. Чего хочешь. Даже если бы Сынмин попытался, он бы так и не понял, какие эмоции захлестывают его, не понял, как справится с ними. Как справится с необузданной потребностью, которая разжигалась в нем из-за этого мужчины. Рука Гониля скользнула с его подбородка к затылку, почти грубо хватая за волосы и притягивая ближе. Их губы снова встретились, в этот раз, казалось, чуть медленнее и обдуманнее, чем в предыдущий. У Сынмина подкашивались колени. Его руки легли на грудь Гониля, вцепились в ткань его рубашки, будто бы это был спасательный круг. Он не понимал, что с ним происходило, почему он чувствовал одновременно ужас и странное влечение к человеку, который держал его в плену. Когда Гониль отстранился, Сынмин остался задыхаться, ощущая покалывания в губах и мурашки по всему телу. — Останься со мной, — снова сказал Гониль. — Здесь ты будешь в безопасности. В безопасности? Как Сынмин мог быть в безопасности рядом с человеком, который, казалось, хотел поглотить его целиком, словно изысканный морской деликатес? — Зачем? — Потому что, принцесса, в тебе есть что-то, что меня очень сильно интригует, — начал Гониль с загадочной улыбкой, — и я думаю, что ты чувствуешь то же самое. Сынмин отвел взгляд. Рука капитана скользнула к его талии и притянула ближе, заставив Сынмина плотно прижаться к нему грудью. — Тебе не обязательно принимать решение прямо сейчас, — прошептал Гониль, губами задевая его ухо. — Просто подумай об этом. С этими словами он отпустил его, оставив чувствовать себя странно опустошенным. Гониль бросил на него последний, долгий взгляд, прежде чем повернуться, уйти и исчезнуть из видимого поля. Сынмин долго стоял там, неподвижный и совершенно забывший про спасательную шлюпку. Словно призрачные руки продолжали трогать его и с особой жестокостью опрокидывать в море противоречий. В конце концов, он выпустил изо рта тяжелый вздох и присел, свесив ноги за борт. Перед ним — со всех сторон — расстилались бескрайние морские просторы, манившие к себе. Это была свобода, которой он жаждал. Та самая причина, по которой он сбежал. И все же, даже здесь он оставался заложником. Волны мягко плескались о корпус, ритмичное покачивание корабля немного успокаивало неугомонные мысли. Сынмин наблюдал за тем, как палящий солнечный свет танцует по воде, посверкивая тысячами крошечных драгоценных камней. Погруженный в свои мысли, он потерял счет времени. Солнце уже поднялось высоко в небо к тому моменту, когда сзади раздались приближающиеся шаги. Сынмин отчего-то знал, что это был именно Гониль, а не какой-нибудь другой пират из его экипажа, желавший поквитаться с аристократией. Он ощущал его присутствие, его опасную близость, еще до того, как тот заговорил. — Ты не завтракал, — констатировал Гониль, даже не потрудившись сформулировать это как вопрос. Сынмин не повернулся к нему и продолжил молчаливо смотреть на море. Желудок в ответ болезненно сжался, но он решил игнорировать это. Гониль вздохнул. В коротком звуке слышались одновременно и раздражение, и беспокойство. — Если ты не будешь есть по своей воле, то тогда мне придется кормить тебя насильно. Прямо как в трюме. Щеки вспыхнули от простого напоминания. Унижение от того, что его кормили, как животное, было невыносимым, но все же пробуждало в Сынмине что-то, чего он не мог до конца понять и осознать. Гониль опустился рядом с ним, их плечи почти соприкасались. Он долго ничего не говорил, просто глядя вдаль. Молчание затягивалось, тяжелея от невысказанных слов, но Сынмин не смел его рушить. Наконец, кроме воды и чаек тишину разрезал шелест одежд. Гониль приобнял Сынмина одной рукой — на удивление так легко и нежно, что к горлу подкатил комок. — Почему ты сбежал? Сынмин поморщился, все глядя на бесконечный горизонт, и опустил голову на капитанское плечо. Он не хотел отвечать, не хотел вновь переживать ужасы, творящиеся за стенами дворца. Тем не менее, легкие объятья и стук чужого сердца под ухом заставили его заговорить. — Я не мог там оставаться, — начал он шепотом, который почти полностью перекрывался отдаленными криками птиц. — Быть королевским ребенком не так уж и просто, как все думают. Золото, прислуга, пиры, роскошь… это все, что они видят. Никто не видит, что за всем этим стоит. Сынмин запинался почти на каждом слове. Они были похожи на копья, которые вертелись в кровоточащих ранах и медленно доставались из пораженной плоти. Гониль не перебивал его — лишь крепче сжимал ладонь на его плече. — Я постоянно должен следовать этикету, соответствовать всем недостижимым ожиданиям, которые ставят передо мной другие люди. Я должен быть умнее, образованнее, чем обычные дети, — с горечью продолжил Сынмин. — Жениться не по любви, а потому что это поспособствует образованию политического союза или просто будет выгодно. Каждое мое действие должно быть тщательно продумано, каждое слово взвешено, чтобы не вызвать катастрофы. И мои родители… Он замолчал. Воспоминания были слишком болезненными, чтобы озвучивать их, но Гониль слегка поглаживал его плечо и, казалось, желал выслушать полностью. — Мои родители… — повторил он дрожащим голосом. — Они… они не те люди, которых можно назвать добрыми и милосердными. Когда у человека есть власть… он начинает упиваться ей так сильно, что в итоге становится монстром. Думает, что ему все позволено. Мой отец такой. Он… он часто бьет меня, наказывает, чтобы я знал свое место, чтобы был послушным, как мой брат. Слеза предательски выскользнула из утробы его глаз и скатилась по щеке. За ней последовала другая, еще одна и еще… Он больше не мог сдерживать себя. Гониль прижал его к своей горячей груди и положил руку на голову, успокаивающе проводя по волосам. — Это не первый раз, когда я сбегаю, — признался Сынмин, шмыгая носом. — Но впервые я оказался так далеко от дома. Ну, это не моя заслуга, естественно. Сынмин отстранился, вытирая слезы тыльной стороной ладони, чувствуя себя маленьким и незащищенным. В то же время, как ни странно, ему стало намного легче оттого, что он наконец рассказал это, поделился с кем-то. Пусть даже с пиратом, державшим его в плену. — Здесь ты в безопасности, Сынмин, — мягко сказал Гониль. Опять… Сынмин не знал, как к этому относиться. Как он мог быть в безопасности здесь, с пиратами? Гониль, несомненно, проявил к нему неожиданную доброту, не стал держать связанным, дал еду и постель, но… Это просто сбивало с толку. — Не знаю, правда ли это и могу ли я тебе верить, — неуверенно признался Сынмин. — Ты и твои люди, вы напали на меня, когда я был безоружен и беззащитен. Взяли в плен, связали, кинули в трюм к крысам. Обращались со мной как… как с каким-то бездушным товаром. — Знаю, — вздохнул Гониль. — Я прошу прощения за это, но невозможно изменить то, что уже произошло. Но я могу пообещать тебе, что никто больше не причинит тебе вреда. По крайней мере, пока я жив. Искренность, звучавшая в голосе Гониля, заставила сердце Сынмина сжаться. Он отчаянно хотел поверить ему. Мысль о том, что кто-то сможет защитить его, позаботиться о нем, была такой непривычной, но такой заманчивой. — И с чего бы тебе давать мне такие обещания, пират? — спросил Сынмин, кисло улыбаясь и вздергивая брови на обращении. Глаза Гониля вдруг наполнились таким теплом, которого Сынмин никогда не видел — ни в чьих глазах прежде. Капитан обхватил его щеку ладонью и смахнул большим пальцем слезу, застывшую на нежной коже. — Потому что, Сынмин, для меня ты не просто золото, которое я могу получить от твоих родителей. Не просто королевское дитя, — с улыбкой сказал он. — Ты человек, отдельная личность, и я прекрасно вижу это. Сынмин замер, глядя на него большими глазами. Прикосновение было мягким, ласкающим, а слова не казались ему притворными. Это все резко контрастировало с его холодными ожиданиями и жесткой реальностью, в которой он вырос, к которой привык. Он не знал, как реагировать, как принимать доброту и заботу от человека, который должен был быть его врагом. Сынмин отвел взгляд. Ему всегда говорили, кому можно доверять, а кого нужно бояться. В итоге он оставался неуверенным даже в самых близких ему людях, ждал удара исподтишка, готовился к тому, что рано или поздно ему сделают больно. — Не понимаю, — пробормотал он. — Ты безжалостный пират, почему… почему ты говоришь мне все это? Почему пытаешься быть добрым со мной? Гониль тихо рассмеялся, потрепав его по макушке. — Может быть, потому что я не такой безжалостный, как ты думаешь? — спросил он, хохоча. — Или, быть может, ты открыл ту мою сторону, о которой даже я сам никогда не подозревал? Сынмин нахмурился, пытаясь сопоставить эти слова с тем образом, который он видел до сих пор. Капитан, возглавляющий шайку кровожадных пиратов. Человек, ответственный за его похищение, за сутки в душном трюме. Человек, относившийся к нему с непонятной нежностью. Это не имело смысла и до боли в висках кружило Сынмину голову. — Наверное, я не должен доверять тебе, — честно признался он. — Но мне почему-то хочется. — Доверие — это сложная штука. Она не строится за один день, на это требуется время, — ответил Гониль. — И я готов потратить его, чтобы заслужить твое доверие, Сынмин. Сынмин медленно кивнул. Он чувствовал, что Гониль не сводил с него глаз. — Я хочу помочь тебе обрести свободу. Если ты останешься со мной, я обещаю, что мы вместе найдем путь. Твой путь. Казалось, что внутри все зашевелилось, перемешалось, подкатило мясным клубком прямо к горлу. Сынмин снова посмотрел на него, на его серьезное, решительное лицо и, прежде чем осознал, что делает, прильнул и прижался губами к его губам в быстром и неуклюжем поцелуе, крепко зажмурившись. Эта внезапность, казалось, удивила его еще больше, чем Гониля, улыбку которого он чувствовал своим ртом. Сынмин отстранился. Его лицо пылало от смущения, и он предпочел спрятать его в своих ладонях. — Извини, — дрожащим голосом буркнул он. — Я… я не знаю, зачем сделал это. — Тебе не за что извиняться, — заверил Гониль, убирая руки Сынмина от его раскрасневшихся щек. — Ты сделал это, потому что захотел. Мысли Сынмина заметались в голове быстрее лошадей. Казалось, сердце вот-вот выскочит из груди. Почему он поцеловал Гониля? Что такого в нем было, что привлекало Сынмина, несмотря на весь страх и неуверенность? Момент прервали торопливые шаги по скрипучим доскам. — Капитан! Я вас везде ищу! Они оба обернулись и увидели, что к ним приближался один из людей Гониля, запыхавшийся от бега. — В чем дело? — спросил Гониль, и его тон мгновенно сменился на командный. Пират опасливо покосился на Сынмина, прежде чем продолжить: — На горизонте корабль Королевской морской гвардии. Хотят забрать мальчишку. Сердце упало в пятки и разбилось на маленькие осколки, которые остро пронзили все его внутренности. Вот значит как? Кто бы мог подумать, что даже посреди бескрайнего моря его найдут так быстро и так легко, что всякая вера в спасение удушится в своем утробе? Если Сынмин был разочарованием для своей семьи, если он не мог соответствовать правилам и оправдывать ожидания, почему родители не могли просто отпустить его? Почему они каждый раз отправляли людей на его поиски и возвращали его обратно? Почему они выбирали сына-разочарование, а не его отсутствие? У них все равно был Ёнхён, был тот, кто займет престол, зачем им был нужен Сынмин? Королевская морская гвардия… Если Гониль откажется выдавать Сынмина, то здесь начнется самая настоящая кровавая бойня. Если Сынмин вернется во дворец… Что ж, там его ждет наказание в два раза хлеще, чем обычно, потому что попасть в плен во время глупого побега из дома было проступком в квадрате. Отец должен был выпороть его так сильно, что прием пиратов — в душном трюме с крысами и крепкими веревками на запястьях — показался бы ему весьма радушным. — Они получат его только через мой труп, — холодно сказал Гониль. — Но, капитан, это слишком… Гониль зло зыркнул на подчиненного, заставив его замолчать на полуслове. Глаза его, казалось, налились кровью. — Планы изменились, — процедил он. — Принц теперь с нами, и мы будем его защищать. Поднимите белый флаг. Всем быть наготове. Если гвардейцы начнут сражение, мы должны быть готовы отразить их удар. Пират кивнул и ускакал быстрее, чем Сынмин успел банально выдохнуть. Начинающийся на палубе хаос был единолично виной Сынмина. Он неосознанно втянул экипаж в свой личный кошмар. Он не мог позволить кому-то страдать из-за него. — Я сдамся, — сказал Сынмин, скрепя сердце. — Им нужен я. Если я вернусь с ними, то они не навредят вам. — С ума сошел? — закричал Гониль, вцепившись пальцами в его волосы и приблизившись к его лицу так близко, что их носы соприкасались. — Ты для этого мне рассказывал, какой ты бедный и несчастный и как сильно ты не хочешь возвращаться? Для этого ты из дома сбегал, черт тебя дери? Для этого я тебе давал обещание, а? В глазах быстро скапливались слезы. Гониль встал и потянул его за собой — прямо так, за волосы. Противиться было глупо, но Сынмин продолжал. — У вас мало шансов, если они все-таки откроют огонь! — протестовал он, пока Гониль вел его по лестницам вниз, в самое нутро корабля. — Я не хочу, чтобы на моей совести были чьи-то ранения и смерти! Гониль больше ему не отвечал. Казалось, он даже не слушал. Он быстро тащил его по узким, тускло освещенным проходам. Пожухшие доски скрипели под их торопливыми шагами, а об ребра билось отчаяние, словно заточенная в клетку птица. Они остановились перед маленькой неприметной дверью, со всех сторон обставленной ящиками. Гониль грубо втолкнул Сынмина внутрь тесного помещения, так же заваленного продовольствием. — Здесь ты будешь в безопасности, — непрекословно заявил Гониль. — Сиди тихо и не высовывайся. Что бы ни случилось. И, прежде чем Сынмин успел схватить его за руку и сказать, чтобы он не рисковал так ради какого-то мальчишки, которого едва знал, Гониль захлопнул дверь. Сынмин большими глазами уставился на нее и застучал по ней кулаками. — Капитан! — крикнул он, чувствуя, как слезы беспомощно стекают по его щекам. — Пожалуйста! Но Гониль уже ушел, оставив его одного. Сынмин опустился на пол и крепко прижал колени к груди. Непреодолимый страх и чувство вины терзали его, угрожая полностью лишить рассудка. В голове проносились ужасающие картины. Сынмин представлял себе Гониля, храброго и стойкого, сражающегося с подготовленными гвардейцами и терпящего ожидаемое поражение. Сынмин забыл, как дышать, когда перед глазами вспыхнули картинки безжизненного тела капитана, его пустого взгляда, устремленного в безоблачное небо, залитой кровью палубы. Сынмин схватился за грудь. Паника накрывала волной и душила его. Это все была его вина. Если бы он не сбежал, если бы не втянул Гониля и его экипаж в это… Слезы безостановочно текли по его лицу. Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Он не мог ничего изменить, и каждый скрип корабля, каждый отдаленный вскрик заставлял его вздрагивать. Мысли становились все отчаяннее. Сынмин всегда знал, что побег из дома имеет свои последствия, но никогда не мог представить себе, что из-за его дурацкого решения, принятого посреди ночи, из-за его эгоистичного желания пострадают практически не знакомые ему люди, тем не менее, защищающие его ценой собственной жизни. Вернуться во дворец и столкнуться с гневом отца казалось не так страшно, как позволить Гонилю умереть. Даже умереть самому казалось не так страшно. Дыхание стало прерывистым, грудь сдавило от волнения. Каждый нерв в теле кричал, чтобы Сынмин двинулся, сделал что-нибудь, но он был парализован страхом и двухдневным истощением. Комната закружилась. Сынмин закрыл глаза, пытаясь обрести хоть какое-то подобие спокойствия, но не мог забыть о хаосе, творившемся снаружи. Каждый малейший звук, который он слышал сквозь стены, острым гвоздем врезался в его сознание. У него потемнело в глазах. Голова отяжелела. Желудок скрутило, но он едва обратил на это внимание из-за панического рева сердца в ушах. Сынмин цеплялся за мимолетные воспоминания: за улыбку Гониля, за тепло его прикосновения, за объятия, которые тот ему подарил, за странное ощущение его губ на своих собственных. Он хотел ухватиться за это, как за выкинутую за борт веревку, но все ускользало сквозь пальцы. Его последней мыслью была отчаянная молитва, чтобы Гониль выжил. А затем, его сознание померкло.

***

Резкий запах прорвался сквозь пелену тьмы. Сынмин застонал, возвращаясь к реальности. Его глаза распахнулись и заслезились, а мир вокруг плыл и смешивался в абстрактные пятна. Звуки доносились приглушенно, будто бы сквозь толщу воды, но он смог разобрать, как какой-то знакомый мужской голос ворчал неподалеку: — Зачем лгать о смерти мальчика? Такой обман совершенно безбожен. Постепенно зрение прояснилось, и Сынмин увидел возвышавшуюся над ним фигуру. Темно-синий мундир с золотыми пуговицами, фуражку, прижимавшую ко лбу пропотевшие светлые локоны, до боли знакомую корону на груди, недовольное лицо. Это был капитан Королевской морской гвардии. Капитан Ким Чонсу. Чонсу сидел на коленях рядом с ним, держал перед его носом платок, смоченный уксусом, пытаясь привести его в сознание, и параллельно ругался с кем-то. Сынмин повернул голову в ту сторону, куда недовольно зыркал Чонсу, уворачиваясь от неприятного запаха и прижавшись щекой к полу. Он увидел Гониля, прислонившегося к стене рядом. Его лицо было поразительно бледным и корчилось от боли — он туго обвязывал полоску ткани, оторванную от собственной рубахи, вокруг руки. Глубокий порез на предплечье сочился кровью. Подле на полу завитками тянулась алая дорожка. У Сынмина екнуло сердце, и он уже не знал, была ли хоть какая-то радость в том, что из всех людей мира сейчас здесь был именно Чонсу, который всегда с особой добротой и уважением относился к нему. Несмотря на их давнее знакомство, капитан гвардии был верен в первую очередь не принцу, а королю. Он отдавал честь ему, был его слугой и подчиненным, выполнял все его приказы и следовал распоряжениям. — Капитан… — прохрипел Сынмин. Оба мужчины быстро среагировали: Гониль перевел на него взгляд и слабо, но ободряюще улыбнулся, а Чонсу опомнился и откинул платок в сторону, осторожно ухватившись за сынминов подбородок и заставив его посмотреть ему прямо в обеспокоенные глаза. — Ваше Высочество, — взволнованно начал он, — как вы себя чувствуете? Сынмин попытался подняться, но голова все еще кружилась, его мутило и подташнивало. Уверенные руки Чонсу, облаченные в белые перчатки, легко поддерживали его спину в воздухе, не давая рухнуть обратно. — Я… я в порядке, — выдавил Сынмин дрожащим голосом. — Что случилось? Выражение лица Чонсу немного смягчилось, и он облегченно выдохнул, затем — взглянул на Гониля, который все еще боролся с кровотечением и сохранял мрачный вид, сдвинув брови к переносице и сжав челюсти. — Ваш… новый капитан, — усмехнувшись, начал Чонсу, — не хотел отдавать вас без боя. Он был готов снести мне голову с плеч и умереть самому, защищая вас. Все такой же слабоумный и отважный, как и раньше. Взгляд Сынмина метался между мужчинами, примятыми и мокрыми, и он запоздало осознавал, что эти двое, должно было быть, уже встречались раньше. Он не знал, какая история за всем этим стояла, но сейчас это было делом второстепенным. Первостепенным оставалась угроза, острым концом нависшая над их бедными черепушками. Гониль был ранен. Гвардейцы заполонили пиратский корабль — Сынмин не видел, но Чонсу во всяком случае не мог прийти в одиночку, а воображение лишь услужливо дорисовывало крики бойцов, удары сапог о палубу, холодный лязг металла. Его укрытие было разрушено. Какой бы план Гониль ни продумал, он наверняка не сработал, и теперь Сынмин разрывался между благодарностью за его тщетные и колоссальные усилия и виной за провоцирование всего этого хаоса. Он не рискнул подниматься на ноги, но его неумолимо тянуло к Гонилю, поэтому он цеплялся за половые доски пальцами и коленями, придвигаясь ближе. Сынмин с ужасом смотрел на рассеченную кожу, хоть и прекрасно знал, что ранение было далеко от смертельного. Он хотел как-то помочь унять боль, которую испытывал Гониль, но не знал, как это сделать, и его руки глупым образом зависли на небольшом расстоянии от пышущего жаром капитана. В итоге Сынмин смог лишь печально прикрыть глаза, понурив голову, и положить ладонь Гонилю на колено. — Капитан, — шепотом позвал он. — Ты… ты не должен был делать это. Не нужно было так рисковать ради меня. Сынмин почувствовал, как его треплют по волосам, и неуверенно поднял взгляд. То ли боль как рукой сняло, то ли Гониль очень умело подавлял свое желание и дальше корчиться и вместо этого теперь возмущенно вскидывал брови. — Что, и упустить шанс надрать задницу Чонсу? Даже с этим, — он кивнул на свою перевязанную руку, — я все еще готов сражаться, если кое-кто не станет соблюдать свои же условия. Я же обещал, что буду защищать тебя, принцесса. По недовольному причмокиванию позади, Сынмин понял, что Чонсу закатил глаза, но губы его все-таки дрогнули в неохотной улыбке. Сынмин знал этот жест слишком хорошо — за долгие годы их общения не раз наблюдал, как Чонсу таким образом выражал свое снисходительное одобрение. Каждый раз, когда слышал рассказ об очередном побеге, завершившимся неудачей. — Ты совсем не изменился, — усмехнулся Чонсу. — Как был безрассудным придурком, так и остался. Обстановка стояла практически непринужденная, и Сынмин, взволнованный и все еще напуганный, терялся в ней, не зная, что его ждало, что ждало Гониля и весь его экипаж, каким должен был стать следующий шаг. — Ваше Высочество, — Чонсу снова привлек внимание, теперь говорив уже серьезным тоном, — это правда, что вы не намерены возвращаться во дворец? Сынмин неуверенно приоткрыл рот и засомневался в том, каким должен быть его ответ. Он взглянул на Гониля — в его глазах читался невысказанный намек, мольба или, быть может, просто упрямое нежелание отпускать его из своей хватки. — Да, — наконец сказал Сынмин на удивление твердым голосом. — Я не хочу возвращаться. Чонсу хмыкнул. — Слышал, капитан Ку? Кажется, нашему принцу очень понравилась ваша веселая компания неудачников, — с издевкой сказал он. — Ваше Высочество, вы уверены, что хотите остаться среди пиратов? Я понимаю ваше желание покинуть дворец и жить свободной жизнью, но позвольте мне помочь вам устроить спокойное существование вдали от этого мира. У меня есть связи и возможности обеспечить вам безопасное убежище. Подумайте, пожалуйста, еще раз, прежде чем принимать такое важное решение. Вам не обязательно оставаться с этой кучкой ба… — Эй, мы так не договаривались! Лицо Гониля пропиталось очевидным недовольством, но вскоре он тяжело вздохнул и покачал головой. — Ладно, ты прав, — неохотно согласился он. — Не мне делать этот выбор. Я просто хочу счастья для Сынмина, и если это значит отпустить его, то я его отпущу. Сынмин затаил дыхание. Предложение Чонсу звучало слишком заманчиво. Спокойная жизнь вдали от всех дворцовых обязанностей и насилия… это казалось настоящим подарком. Сынмин вспоминал, как пираты взяли его в плен, вспоминал тот ужасный день, проведенный в их трюме, но его воспоминания были насыщены противоречиями: он знал, как беспощадны могут быть эти люди, но в то же время чувствовал, как его сердце теплело к их капитану. В голове снова пронесся тот импульсивный момент, когда Сынмин неумело поцеловал Гониля в губы. Его грудь все еще заходилась в бешеном танце при мысли об этом, и казалось, что земля уходила к него из-под ног. И сейчас он видел перед собой Гониля, раненого из-за него, но не сдающегося и держащего обещание защищать его до самого конца. Сынмин понимал, что никогда не сможет забыть это. Его мысли путались, сердце колотилось, но он осознавал: несмотря на все ужасы и опасности, оставаться с пиратами значило быть рядом с Гонилем. И это ощущение перевешивало все остальные его страхи. — Я хочу остаться здесь, — тихо проронил он. Чонсу медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Позаботься о нем, капитан Ку. Обеспечь ему нормальную жизнь. Место, куда он всегда сможет вернуться. Золота, предназначенного для выкупа, будет более чем достаточно для этого. Я передам его вам. Сынмин резко обернулся, глядя, как Чонсу направляется к выходу. — Я скажу королевской семье, что их сын погиб, — продолжил тот. — Придется немного наврать про все эти сундуки, так что не держи обиды, дружище. Эта ложь пойдет тебе во благо. — Но, капитан! — прикрикнул Сынмин, и его голос безбожно дрожал. — Если вы вернетесь и без меня, и без золота, то… Он с ужасом осознавал, к чему может привести возвращение капитана гвардии во дворец с абсолютно пустыми руками. Если Чонсу станет врать об утере, об ограблении, о неудаче, которую потерпел его экипаж, то под угрозой окажется не только его звание, но и его жизнь. Чонсу развернулся к нему лицом, стоя у самой двери, и тепло улыбнулся. — Нет, Ваше Высочество, — с уверенностью сказал он. — Я оставлю его вам. Пусть оно пойдет на вашу жизнь, на ваше будущее, а не будет тратиться на очередные военные нужды. Это мой выбор, и я осознаю все его последствия. Гониль наклонился к Сынмину и мягко произнес ему на ухо: — Бесполезно отговаривать его, принцесса. Он принял решение, и ничего уже его не изменит. Сынмин нехотя кивнул, потупив взгляд. — Береги себя, капитан Ку, — напоследок произнес Чонсу. — Прощайте. Фигура Чонсу исчезла в дверном проеме, оставив Сынмина и Гониля наедине. Снаружи послышались крики, шарканье сапог, но ничего тревожного в воздухе уже не витало. Все налаживалось, и единственным, от чего грустил Сынмин, была тяжесть решения Чонсу. Сынмин снова обратил свое внимание на Гониля, чье лицо все еще было бледным, вероятно, от кровопотери. Сердце сжималось при виде этого зрелища, а беспокойство опять шевелилось в груди и росло с каждым мгновением. Сынмин протянул руку, чтобы коснуться щеки Гониля, почувствовать тепло его кожи под дрожащими пальцами. Щетина, легкая и колючая, слегка царапала его ладонь. — Капитан… — едва слышно прошептал Сынмин. — Твоя рука… ее нужно как следует обработать. Мне так жаль, что ты пострадал из-за меня. И капитан Ким… Боже, да я ведь не лучше отца, почему вокруг меня все страдают? Рука Гониля легла поверх руки Сынмина, крепче прижимая ее к небритой щеке. Глаза у него были уставшие, но вдруг остро сосредоточенные, а губы изогнулись в слабой улыбке. Несмотря на положение, в котором он пребывал, в его голосе звучала теплота. — Не говори так, — мягко сказал он, проводя большим пальцем вдоль по костяшкам Сынмина. — Это не твоя вина. И ты не такой, как твой отец. Ты… другой. У тебя доброе сердце. Сынмин по-глупому улыбался, глядя на Гониля, пока лицо перед его глазами не начало расплываться и превращаться в лишенное деталей пятно. Он даже не понял, как слезы принялись скатываться к подбородку. Проморгался и одновременно с тем почувствовал, как влагу с его щек осторожно вытирают. — Не плачь, принцесса. Это прозвище уже в который раз застало Сынмина врасплох. Поначалу он его ненавидел, но потом услышал в нем что-то практически нежное, смущающее. Однако… — Может, хватит меня так называть? — усмехнулся Сынмин сквозь слезы. — Принц теперь мертв для своего королевства. — А мне не важно. Я называю тебя так не из-за титула, а из-за этого. — Гониль играючи легонько ткнул ему пальцем в кончик носа. — У тебя такое милое личико. Как у принцессы из сказки. Сынмин густо покраснел. Он хотел что-то возразить, но мысли его все равно возвращались к поврежденной руке Гониля. Беспокойство грызло его, и он неосознанно ерзал на месте, пока скользил взглядом по импровизированному жгуту. Гонилю нужна была надлежащая помощь — его рану нужно было промыть и заштопать. Как будто прочитав, что у Сынмина на уме, Гониль вздохнул. Хотя это больше было похоже на смирение, нежели раздражение или разочарование. Смотрел он в любом случае с прежней нежностью. — Сегодня был непростой день. Тебе нужно поесть. Едва на ногах стоишь. Ты не завтракал и вчера тоже почти ничего не ел. Давай отведем тебя в столовую. — Нет, я не… Прежде чем Сынмин успел закончить, Гониль заставил его замолчать, положив руку на его затылок и впившись в губы поцелуем. Глаза Сынмина на секунду расширились от удивления, однако вскоре приятное тепло губ Гониля, подобное электрическому разряду, усмирило его. Он заключил лицо Гониля в объятья обеих ладоней и ответил, неумело втягиваясь в этот медленный танец. Гониль целовал его с деликатной настойчивостью. Поцелуй был долгим, словно драгоценное вино, которое нужно смаковать, не торопясь. Для Сынмина такая близость все еще оставалась новой и неизведанной территорией. Он не мог не спрашивать себя о том, правильно ли это, не противоречит ли это всему тому, чему его учили, можно ли ему вот так отдаваться мужчине и не является ли это грехом. Но все эти старательно заколоченные в его череп догмы постепенно сдавались, отходили на задний план и уступали место чувству кружащего голову восторга. Когда они наконец отстранились друг от друга, Сынмин чувствовал, что его лицо было раскрасневшимся и пылало жаром, в то время как Гониль оставался удивительно спокойным и нежным, обдавая горячим дыханием кожу его лица. — Ну же, принцесса, — прошептал Гониль. — Идем, тебе нужно поесть. Сынмин кивнул, неохотно соглашаясь. Его желудок и правда протестовал против крайне скудного питания последние двое суток, и поцелуй, хоть и был прекрасным десертом, не заглушал мучительного голода. Они помогли друг другу подняться. Гониль держался на удивление крепко, несмотря на свое ранение, а у Сынмина вдруг начали подкашиваться ноги и трястись руки. Хотя, возможно, его тело подавало тревожные сигналы и раньше, просто он этого не замечал, сконцентрировавшись не на себе, а на более важных вещах. Это было так странно и почти неуместно: из них двоих в помощи явно нуждался Гониль, но он, напротив, проще и стремительнее оказывал ее Сынмину, который так сильно хотел позаботиться о капитане, но смирился и поддался, позволив увести себя в столовую. Гониль усадил его за стол в углу, видимо, прочитав мысли и посчитав, что в самом центре зала Сынмину будет неуютно. Он тихо переговаривался с другим пиратом перед тем, как кивнул им обоим и вышел из помещения. Без него под боком практически сразу стало одиноко и потерянно, но Сынмин не успел загрустить — перед носом ему поставили тарелку все с тем же тушеным мясом и небольшую корзинку с хлебом. — Ешь, — грубоватым голосом донеслось сверху. В нем слышался деревенский говор и странная забота. — Приказ капитана. Сынмин поднял глаза и увидел юношу не сильно старше его самого, с длинными смоляными волосами, доходившими ему до плеч, и густыми бровями, сведенными к переносице. Его лицо моментально разгладилось, и незнакомец засмеялся. Сынмин не смог отказать ему в ответной, пусть и сдержанной улыбке. Парниша исчез так же быстро, как и появился, присоединившись к небольшой группе молодых людей, бурно что-то обсуждавших. Сынмин поглядывал на них краем глаза, засовывая подрагивающими пальцами ложку в рот. Мясо было вкусным, насыщенными и пикантным, разливая тепло по телу и снимая напряжение, а пираты вокруг разговаривали и смеялись. В воздухе витал дух товарищества, который резко контрастировал с холодной официальностью дворцовых пиршеств. Сынмин вспоминал большие столы, уставленные едой, вежливые и сдержанные разговоры, неизменное чувство долга и ограничивающих приличий. Конечно, он не мог забыть и про острую боль в руках, по которым ему, еще маленькому мальчишке, часто прилетало, если он вдруг вел себя не так, как от него ожидали. Сейчас он мог хоть вгрызаться в тарелку, как дикое животное, и никто бы ему не сделал даже аккуратного замечания. Здесь все было по-другому — искренне и безудержно. Вот что действительно можно было называть пиром без зазрения совести. Сынмин успел прикончить еду как раз к тому моменту, когда Гониль вернулся с теперь как следует перевязанной рукой, привлекая внимание всех присутствующих. Его появление было встречено одобрительными возгласами и аплодисментами, и Сынмин не мог не улыбнуться тому теплу и привязанности, которые экипаж проявлял к своему капитану. Гониль приподнял здоровую руку, призывая к тишине, и в комнате постепенно поселилось смиренное молчание. — Королевская гвардия отступает, — объявил он. — А Сынмин теперь официально член нашей команды! Пираты разразились одобрительным ревом, несмотря на все опасения, и эмоции хлынули на Сынмина буйной волной — облегчение, благодарность и неожиданное чувство сопричастности. Еще сутки назад он бы ни за что не подумал, что найдет одобрение среди этих людей, но вот оно здесь и, несомненно, куда более искреннее, чем все то, что он испытывал ранее. Напитки потекли быстрой рекой. Кружки, наполненные доверху, чокались в воодушевленных тостах. Сынмин сам не понял, как в руке у него тоже оказалась зажата кружка, но он колебался лишь мгновение, а затем сделал первый глоток. Напиток был горьким, таким же незнакомым, как и поцелуи, и так же наполнявшим грудь теплом. Сынмина окружали поздравлениями и похлопываниями по спине. Он испытывал гордость, но в то же время сюрреалистическая природа новой реальности мешала ему верить в то, что это происходит на самом деле. С каждым глотком его сдержанность таяла. Сынмин смеялся все свободнее, его голос смешивался с шумной болтовней и веселыми запеваниями. Он чувствовал себя так легко, будто груз всех его былых обязанностей и страхов спал и сменился растущей внутри надеждой. Изредка он сталкивался взглядами с Гонилем, и каждый раз между ними проходил безмолвный разговор, наполненный невысказанными обещаниями, обвитый связью, которая только-только зарождалась и от которой сердце Сынмина учащенно билось. Казалось, что время было уже ближе к вечеру, когда Гониль встал со своего места и подошел к нему. — Сынмин, — тихо сказал он, наклоняясь к его уху. — Пойдем со мной. Сынмин улыбнулся, кивнул и последовал за Гонилем из оживленной столовой. Снаружи было тише, голоса экипажа отошли на второй план, пока не стихли совсем. Вместе Сынмин и Гониль дошли до капитанской каюты, и Гониль толкнул дверь, отступив в сторону, чтобы пропустить Сынмина первым внутрь. Сынмин шагнул вперед и тут же развернулся лицом к Гонилю, который запер за ними дверь и отгородил их от окружающего мира совсем. В тусклом свете его глаза казались темными, совсем черными, но блестели. Сынмин больше не мог разглядеть в них угрозу для собственной шкуры. Он не боялся, не дергался, когда Гониль ступил ближе и положил руку ему на плечо. — Ты счастлив здесь? — спросил он шепотом. — Да, — так же тихо ответил Сынмин, уверенно придвигаясь и соприкасаясь грудью с грудью капитана. — Хорошо. Это все, чего я хочу. Чтобы ты был счастлив. Вместе с этими простыми словами вселенная Сынмина сузилась ровно до одного человека. Теплый воздух, который они делили глубокими вдохами, наполнился напряжением, одновременно возбуждавшим и пугавшим до дрожи. Рассудок Сынмина был немного затуманен пьянящими напитками в пиратской столовой и пьянящим Гонилем прямо напротив него, который осторожно притягивал его к себе одной рукой за талию и вел вглубь каюты. Он присел на край кровати и легким движением устроил Сынмина на своих коленях, придерживая за поясницу. Первым желанием было отскочить, вспугнувшись, потому что интимность этого положения ощущалась так неправильно, греховно и пленительно. Из-за нее по ребрам словно отбивали тяжелой кувалдой и обжигали щеки над открытым огнем. Но в то же время тепло чужого тела, прижатого к его собственному, успокаивало, поэтому Сынмин позволил себе остаться вот так — распростертым на коленях мужчины, которого он знал всего два дня и знакомство с которым началось не с самой приятной ноты. — Расслабься, — прошептал Гониль, медленно поглаживая его по спине, снимая остатки напряжения, засевшего в мышцах узлами. Сынмин прерывисто втянул воздух ртом, поерзал, пытаясь устроиться поудобнее, и неуверенно положил ладони ему на плечи, чувствуя под кончиками пальцев твердую силу. Его будоражило и все еще немного пугало, но страх прошел, как только губы Гониля коснулись его собственных в нежном поцелуе. На них ощущался горький вкус эля, это было недужно, неправильно, но Сынмин таял — таял, словно изысканно приготовленное мясо, прямо во рту. Осторожные исследования кончились, когда Гониль прошелся языком между губами Сынмина, и тот приоткрыл их, смутно вспоминая самый первый раз, когда от такой ласки в животе разлилось странное тепло. Гониль толкался ему в небо, одновременно щекоча и заставляя ронять приглушенные стоны. Обводил щеки со внутренней стороны, гладил десны, заигрывал с его собственным языком, зазывая в пляс, а Сынмин неумело вторил его движениям. Рука Гониля скользнула Сынмину на затылок, окончательно перекрыв ему все пути к отступлению, удерживая на месте, пока капитан продолжал целовать его с неугасающим пылом. У Сынмина кружилась голова, мелко тряслись обнаженные пятки, но он не хотел, чтобы это прекращалось. Он вцепился пальцами в ткань гонилевой рубахи, отчаянно хватаясь за этот момент. Когда они все же оторвались друг от друга, Сынмин изо всех сил пытался отдышаться, точно он только что чуть не погиб в открытом море. Гонилю передышка была не нужна — его дыхание скользнуло вниз, к шее, а горячие губы мазнули по соленой коже. Сынмин вздрогнул. Каждое прикосновение к чувствительной шее разжигало искру, от которой тонкая кожа коробилась и покрывалась мурашками, словно экзотический мех леопарда из коллекции матери. Казалось, еще минута — и Сынмин сам станет добычей, с которого станется необычный трофей, но он упрямо лез к своему охотнику. Он никогда не испытывал ничего подобного, никогда не испытывал такой ошеломляющей смеси смущения и желания. В голове кружился водоворот мыслей, ни одну из которых Сынмин не мог уловить, но его тело точно понимало, чего оно хочет. Поцелуи становились все настойчивее, каждый из них оставлял след на коже Сынмина. Когда Гониль осторожно прикусил ее, он задохнулся. Запрокинул голову назад, обнажая уязвимую гортань, и с его губ сорвался хриплый стон. Он едва узнавал собственный голос — теперь он был грубоватый и сочился потребностью, которую Сынмин не мог изложить в словах. Рука капитана — та, что не пострадала, — блуждала по спине Сынмина, лаская, успокаивая и в то же время по-собственнически отбирая его территорию. Сынмин откликался с пылом, которого он не ожидал от себя самого. Его дыхание совсем сбилось, стало быстрым и поверхностным. Кровь стучала в ушах и приливала к лицу, делая его горячим и красным. В низу живота снова завязался тот причудливый узел, который развязать, казалось, мог только опытный моряк вроде Гониля. Сынмин чувствовал, как становится твердым и мокрым, и это было настолько же эйфорично, насколько смущающе. Гониль слегка отстранился, чтобы посмотреть на него. Сынмин искал ответы в этих темных глазах, но все, что он в них нашел, — это то же самое яростное желание, отражавшееся в них. Губы Гониля изогнулись в легкой, понимающей улыбке перед тем, как он снова опустил их вниз, на этот раз к ключице. Зубы изредка царапали плоть и глубже погружали в новый мир чувств. Сынмин был потерян в нем, он дрейфовал по морю удовольствия, а каждое следующее касание было волной, которая грозила утянуть его на дно. Но он не хотел с этим бороться. Он хотел отдаться, позволить Гонилю вести его вперед по неизведанным водам. Горячая, шершавая рука Гониля скользнула под рубашку. Его пальцы вытаптывали узоры на спине Сынмина, словно на чистом снегу. Сынмин выгибался навстречу. Неосознанно, не понимая, что и зачем он делает, — как цветок, по природе своей стремящийся к свету. Только солнцем для него стал Гониль. Его тело реагировало быстро, а разум, хоть и изо всех сил стремился не отставать, все равно уступал в гонке, одурманенный неизведанными чувствами и выпивкой. Ткань задралась, и Сынмин не успел опомниться, как рубашку с него стянули через голову и небрежно бросили на пол. Прохладный воздух лизнул разгоряченную кожу, заставив вздрогнуть, но Гониль был рядом, успокаивая и согревая его странным образом. Губы Гониля снова нашли его шею, посасывая и покусывая, оставляя след из синяков, который будто бы отмечал принадлежность. Каждая отметина ощущалась как клеймо, как претензия, но Сынмин наслаждался этим — смесью боли и удовольствия, мыслью о том, чтобы отдать шаткий, только обретенный контроль. Его стоны становились громче, менее сдержанными, эхом отдаваясь в маленькой каюте. Сынмин спустил руки с плеч Гониля на его спину, бока, ощущая твердые мускулы под одеждой. Ему хотелось прикасаться, исследовать, вернуть хоть часть услаждения, которое он получал сам. Но от напора Гониля, от его сосредоточенности, от того, как он, казалось, точно знал, что делал, Сынмин едва мог соображать. Ладонь капитана скользнула ниже, проводя по обнаженной пояснице и заставляя Сынмина задрожать. Бедра непроизвольно дернулись, ища чего-то — контакта, трения. Гониль в ответ тихо хихикнул, и этот дразнящий звук только усилил возбуждение. — Терпение, принцесса, — сказал он, и в его голосе смешались приказ и обещание. Сынмин пытался подчиниться, утихомириться и не шевелиться, но все было безнадежно. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый укус подталкивали его ближе к краю. Он горел, отчаянно желал чего-то, чему даже не мог дать точного названия. И в своем отчаянии он вдруг обрел удивительную ясность. Он хотел Гониля. Все, что Сынмин слышал, — это ритм его дыхания. Все, что Сынмин видел, — это гладь его темных волос и звезды перед глазами. Он чувствовал тепло тела Гониля, прижатого к его собственному, успокаивающую тяжесть его руки, обнимавшей его, и слабое пульсирующее ощущение между ног, природу которого он не мог до конца понять, но сил возражать или спрашивать не было. Прикосновение было одновременно твердым и нежным, когда Гониль переместил руку на грудь Сынмина, большим пальцем медленно обводя красный ореол соска. Губы льнули следом, задевая чувствительную кожу, и Сынмин на мгновение напрягся, чтобы в следующее полностью расслабиться в непроизвольном ответе. Ласка была горячей и манящей, посылала по телу волны незнакомых, но пьянящих ощущений. Рука Гониля скользнула ниже, заставив Сынмина остановиться на середине вдоха, когда пальцы дразняще коснулись ткани его брюк. Он чуть не свалился на пол, откинув голову назад и с силой прикусив нижнюю губу, превращая громкий вскрик в жалкий скулеж. Он не понимал, почему его тело так сильно реагирует на простые прикосновения, но это было последним, о чем хотелось думать, когда каждое вызывало у него головокружение. — Приятно, принцесса? — хрипловато спросил Гониль, будто бы немного снисходительно. Его слова, однако, ложились такой же славной лаской на короткие, прозрачные волоски, заставляя их выстраиваться смирно. Сынмин мог только кивнуть, не в силах выдавить из своего рта что-то осмысленное. Гониль продолжил, скользя ладонью между его ног, и ощущение того, как она касается возбужденной плоти, было почти невыносимым. Ноги задрожали, когда она сжалась чуть сильнее, и резкий вдох разрезал воздух. Каждое движение Гониля, кажется, было обдуманным, дразнящим, точно он наверняка знал, какую реакцию они вызовут, а Сынмину не оставалось ничего, кроме как поддаться. Его бедра инстинктивно дернулись навстречу, но Гониль слегка сжал его второй рукой, удерживая на месте. — Такая чувствительная маленькая принцесса, — пробормотал Гониль соблазнительным шепотом Сынмину на ухо, после слегка касаясь его языком и покусывая. — Тебе это нравится? Ответом послужил сдавленный стон. Сынмин уткнулся лбом в плечо Гониля, и к его виску прижался нежный поцелуй, резко контрастировавший со становящимися грубыми движениями снизу. Эта смесь ласковости и жесткости будто бы разрывала Сынмина на части, но он наслаждался каждым ее мгновением. — Встань, — мягко приказал Гониль. Сынмин, дрожащий и неуверенный, подчинился. Он поднялся на ноги, чувствуя себя незащищенным и безоружным под пристальным взглядом, но вскоре все стало еще хуже — ткань легко соскользнула с его пояса, и он стоял перед Гонилем уже полностью обнаженный. Затем тот уложил его обратно на кровать, прижав спиной к простыням. Сынмин замер, впитывая в себя прохладу постельного белья, и затуманено глядел, как Гониль избавлялся от собственных брюк. Он, словно завороженный, не мог оторваться от картины, которая должна была казаться ему постыдной, и странно трепетал, осознавая, что он собственнолично стал причиной, по которой Гониль точно так же, как и он сам, был возбужден. Когда Гониль присоединился к нему на кровати, матрас слегка прогнулся под его весом, а их тела снова столкнулись в желанной близости. Ладонь капитана легка на внутреннюю сторону бедра Сынмина, очерчивая на нем маленькие круги, от которых пробегали маленькие искры. Их губы снова нашли друг друга. Поцелуй казался одновременно нежным и до жути требовательным. Сынмин неуверенно скользнул руками по груди Гониля, по складкам все еще сидевшей на нем рубахи, но он не знал, как правильно подступиться, как правильно прикоснуться, как вызвать такую же реакцию, какую Гониль вызывал у него. Он забылся, как только капитан обхватил пальцами его член и начал поглаживать его в твердом ритме, кожа к коже, отчего дыхание стало настолько поверхностным, что Сынмин даже не был уверен, дышал ли он вообще. Таз непроизвольно возделся, стремясь к еще большему, сводящему с ума, и Гониль тихо засмеялся ему в самые губы. — Ты такой нетерпеливый, — низко промурлыкал он, отрываясь ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. — Такой отзывчивый. Это восхитительно. Сынмин густо покраснел — жар распростерся с его щек к шее и груди. Он попытался спрятать лицо в изгибе плеча Гониля, но тот не позволил ему этого сделать, твердой рукой приподняв его подбородок. — И такой милый, когда смущаешься, — прошептал он. На это мгновение Сынмин остался с глупо приоткрытым ртом, прежде чем Гониль переместился, укладываясь на кровать и переворачивая его на бок, прижимаясь к нему со спины. Сынмин чувствовал горячее дыхание на своей шее, осторожное поглаживание на предплечье и горячую, влажноватую плоть, проскочившую между бедер. — Сожми ножки покрепче, — тихо проинструктировал Гониль. — Так будет приятнее. Сынмин подчинился без колебаний, его ноги плотно прижались друг к другу, создав между собой более узкое пространство, в которое Гониль начал ритмично вбиваться. Он двигался размеренно, терся о тонкую бледноватую кожу, а крупная головка щекотала чувствительное место внизу, заставляя удовлетворенно всхлипывать и хвататься за простыни с такой силой, что костяшки на руках бледнели. Звуки их соединившего воедино дыхания, тихие стоны, мешающиеся со всхлипами и срывающимися с губ Сынмина, и влажные, хлюпающие звуки заполнили комнату в стыдливом ансамбле. Близость их тел, трение, жар чужого дыхания, настойчивые движения — все это слилось вместе в одну большую бурю. Всего этого было слишком много, и когда ко всему прочему рука Гониля вновь сжалась вокруг него, Сынмин вскрикнул от того, как давление внутри возросло до просто невыносимого уровня. Казалось, что он взорвется тотчас, словно пушечный снаряд, — и это было недалеко от правды, потому что в следующий миг он почувствовал, как из него вытекает горячая жидкость, пачкая живот и грудь. Какая-то его часть хотела умереть от стыда, но он настолько потерялся в удовольствии, что не мог слушать ее. Он тяжело дышал, дрожал, пока Гониль не останавливался, продолжая толкаться между его ног, приближаясь к своему собственному финишу. Движения его становились все более беспорядочными, пока он не впился пальцами в округлое бедро и не прорычал что-то неразборчивое в загривок. На несколько мгновений мир, казалось, замер. Тяжелое дыхание постепенно замедлялось, и напряжение начало угасать, сменяясь мягким спокойствием. Сильные руки Гониля обвились вокруг Сынмина, притянув его к себе. Объятья были нежными, оберегающими, и Сынмин утонул в них, чувствуя себя в полной безопасности. Голова с трудом справлялась со всеми мыслями, что проносились в ней, со всеми ощущениями, что он только что испытал. Все это было таким новым и ошеломляющим, но все же теперь Сынмин был глубоко счастлив. Впервые он чувствовал себя настолько свободным — свободным от жестких ожиданий, свободным от постоянного контроля, свободным исследовать свои собственные желания. Он нашел новый дом, место, где он мог быть самим собой, где его принимали таким, какой он есть, ценили, а не бесконечно ругали и избивали. Они с Гонилем лежали в тускло освещенной каюте. Волны мягко ударялись о корпус корабля, создавая успокаивающий фоновый звук для их совместного умиротворения. Сынмин закрыл глаза и позволил себе погрузиться в спокойный сон, убаюкиваемый объятиями. Засыпая, он безмолвно поклялся принять свою новую жизнь вглубь потрепанного сердца, лелеять счастье и свободу, которые он обрел за стенами дворца, каждый божий день.