Пешком по небоскребам

– Как же я вас всех ненавижу! Что такое жизнь? Маркусу только шестнадцать, а он уже знает, как ответить на этот вопрос. Пускай и субъективно. Пускай с его мнением не согласится большинство. Многие люди, отвечая на вопрос, начинали вспоминать свои самые счастливые и не очень моменты. Моменты, которые доказывали их существование в этом мире. – Ненавижу! Маркусу же для описания нужно было всего одно слово. Ненависть. С силой ненависти ко всем он хватался за холодные металлические ограждения, опасно наваливался на них и кричал. А потом устало ронял тяжёлую голову на согнутые руки и сквозь закрывающие глаза тёмные пряди смотрел на носки поношенных кроссовок. Из дышащей ткани в сеточку. Постоянно промокающих во время дождя. Бывших когда-то по-модному чёрно-белыми с красными вставками по бокам. Теперь же они были точно такими же, как и их хозяин. Потёртыми. Выцветшими. Ждущими своего часа. – Ненавижу. Маркус ненавидел своего отца. Еще в детстве закончился период слепого возвеличивания идеала родителей. Когда это было точнее? Возможно, когда всё начало рушится. Процесс был незаметен. Однако из-за неторопливого приближения конца у них была вера в силы что-либо изменить. Но это было неизбежно. – Ненавижу, – шептал Маркус, оборачиваясь и неспеша идя по неровному асфальту моста, перекинутого через реку. – Ненавижу, – прятал глаза, зарываясь в мягкую подушку, мальчик, сидевший на полу. Волосы, напоминающие цветом ночное небо, как обычно были в беспорядке. Марк всегда их любил трепать, когда чувствовал себя неуверенно. – Ненавижу тебя! – доносилось из-за закрытой двери. Мама что-то кричала, отвлекая внимание отца на себя, чтобы он не пошёл за скрывшимся в комнате Маркусом. Будучи уже взрослым, он все еще не понимал, как она не боялась этого мужчину. Почему она не опускала рук до самого конца. И спрашивать уже не особо хочется. Маркус закрыл глаза. А потом открыл. В свете уходящего солнца он смотрел на скапливающийся слой пыли на линолеуме и подумал, что под кроватью её ещё больше. Он никогда не любил прибираться. Делал это, чтобы мать не так сильно на мозги капала. Он не выносил моменты, когда она использовала своё главное оружие против него: смотрела грустно взглядом полным понимания и любви. Она никогда не говорила того, что чувствовала на самом деле. Когда за дверью вновь что-то громко прокричали, мальчик сжался сильнее, прижав к груди подушку и зажав себе уши. Он продолжал слышать, но уже тише. Родители часто ссорились. Но редко так сильно. Почему в этот раз они?.. Ах… Точно... Это было из-за него. – Мама, прости! Это я виноват! Если бы я не.. – Шшш, – прервала, заходящегося в плаче ребенка женщина. Она прижала его сотрясающееся в рыданиях тело к своей груди. Сказала считать удары её сердца. И он послушно начал считать. Это была их давно отработанная техника. Только когда Маркус чувствовал, что мамино сердце размеренно бьется, он успокаивался. Если мама не беспокоится, то он тоже не должен. – Раз, – теперь Маркус считал не ее удары сердца, а свои шаги, – два, три, четыре… – С каждым шагом ему казалось, что от тела отпадало по маленькому кусочку истории прожитой им жизни. С пятым шагом полетел день, когда он впервые увидел в окне детей, собирающих своих роботов. С шестым мальчик уже тянул маму за руку, торопил, крича: «Мы сейчас опоздаем! Я хочу туда ходить! Пожалуйста!» А мама согласилась. Она готова была сделать всё, чтобы ребёнок был меньше дома под взором строгого отца. – Раз уж ты решил туда ходить, то будешь. Но это важно, подходи к занятиям ответственно. Понял? Она подписала все нужные документы. Восьмой шаг – Маркус учится чертить. Он плохо понимал, как правильно изобразить каждый элемент будущего робота, но он старался. Стирал прямые ластиком, а потом вновь вооружался линейкой и карандашом. Девятым стал его первый робот, которого он сам собрал по чертежу. На десятом он оступился. – Соревнования? Какие соревнования? Мама удивленно на него посмотрела, отрываясь от дела. На ней было выцветшее, но всё ещё красивое цветочное платье и передник. Её руки были в пене от средства для мытья посуды. Свой единственный выходной она решила потратить на уборку. В другой комнате кричал телевизор: шёл какой-то матч. – По робототехнике! Мне сказали, что робот, которого я придумал, крутой и должен участвовать в соревнованиях! – А как ты поедешь туда? Вам организуют транспорт? – Учитель сказал, что нас повезут на автобусе, – Марк в этот момент начал говорить тише, чтобы отец не услышал. Он знал, что лучше всегда подобное говорить маме, а потом она уже всё сможет сказать ему. Но его надежды не оправдались. Петли железного люка жалобно закричали. От их визга Марк поморщился и одной рукой схватился за голову. Он осторожно раскрыл люк полностью и преодолел последние крутые ступени ржавой лестницы. После с брезгливостью начал отряхивать руки от крошек, но оранжевые следы всё равно остались. Стоило парню до конца выбраться, как холодный вечерний ветер тут же решил напасть на добычу: забрался под слишком легкую для этого времени футболку, пуская по коже стаю мурашек, и схватил за шею. Маркусу понадобилось сделать еще несколько шагов, пока он не привык. – А кто тебя пустит на эти соревнования? – голос отца был похож на раскаты грома перед грозой. Его накаченные руки выхватили из рук сына рисунок робота, чертёж которого Марк хотел сделать, и мужчина начал его рассматривать. А после смял листок и выкинул в мусорное ведро. – И этим ты занимаешься, чтобы не учиться? Поэтому твои оценки так упали? Марк не успел понять, когда ссора дошла до избиения. Возможно, им просто не повезло? Не повезло, что была пятница. Не повезло, что любимая команда отца проиграла. Не повезло, что мужчина выпил на бутылку пива больше нужного. НЕПОВЕЗЛОНЕПОВЕЗЛОНЕПОВЕЗЛОНЕПОВЕЗЛОНЕПОВЕЗЛО. Может, им не повезло ещё в самом начале? Когда родители только познакомились. На пятнадцатом шаге Маркус стоит на краю крыши. Он дышит свежим вечерним воздухом, отдающим влажностью. Его босые ноги чувствуют шершавую поверхность бетона. Медленно холодеют. Он задумчиво перебирает в руках одну из черных коротких прядей, заплетённую в косичку, – ребята считали, что ему идет. И правда, выглядит необычно. Ему нравилось. В брошенном у выступа рюкзаке документы и прощальная записка. Тихо гудит разряжающийся телефон. Маркус оглядывается назад и будто снова видит фигуру отца. За эти годы он окончательно спился. Сначала его понизили, а потом уволили. Злость ему удавалось срывать на единственном сыне за каждую оценку ниже отметки «отлично». – И куда ты уходишь?! К этой сучке, да?!!! Мама же после развода не изменилась. Хотя, нет, она стала выглядеть лучше… [Тебя папа не обижает?]

[Нет]

[Я сегодня много приготовила. Приходи, заберешь] Он редко приходил к ней, когда она звала. Сначала было страшно, а хотелось. Однако Маркус был не по возрасту взрослым и понимал: если придёт без разрешения, то может больше никогда не увидеть маму. А потом…

[Через полчаса приду. Надо поговорить]

А потом Маркус начал чувствовать, как постепенно отдаляется. Мама стала незнакомым человеком, который начал жить своей жизнью. Он и не был против. Он был счастлив, что она смогла выбраться из этого ада. Жаль, не забрала с собой. – Что случилось? Ты какой-то бледный, – было первым, что она сказала, открыв входную дверь. Он не ответил. Молча разулся и ушёл в гостиную. С кухни маняще пахло борщом и куриными котлетами. Мама не менялась. Подвязывала короткие волосы лентой, чтобы не лезли в лицо. Носила дома выцветшие платья, а поверх них надевала фартук, когда готовила. Но можно было заметить и то, насколько живой она стала. Счастливой. – Давай, поешь. Осторожно, горячее, только-только с огня сняла. Она знала, что он недоедает, и во время каждого визита сына пыталась его закормить. А Маркус набрасывался на еду, как оголодавший волчонок. Активно работал ложкой, зачерпывая наваристый бульон, вылавливая крупные кусочки картофеля и свёклы. И только когда тарелка была до блеска вычищена кусочком хлеба, он принимался за второе. Разламывал котлету, наблюдая, как из неё вытекает сок. Той же самой ложкой зачерпывал макароны – разноцветные с овощной смесью. Его любимые. И всегда чувствовал, как она смотрела. Внимательно следила за его эмоциями. Благодаря этому она точно знала, что ему нравится и не нравится. Но это было обычно. Сегодня был не обычный день. – Ты почему не ешь? Борщ пах всё также заманчиво. А на второе были макароны с овощной смесью и куриная котлета, из которой вытек бы сок, стоит её разрезать. Самый полноценный обед, которого ему хватило бы на сутки. Но Маркус не мог и куска проглотить. – Прости, мам, я не голоден. – Съешь хотя бы кусочек, может, аппетит проснётся. Он заставляет себя зачерпнуть ложкой красный бульон и проглотить. Суп вкусный, но его сейчас стошнит. Маркус отодвигает от себя тарелку, прикрывает рот рукой и прижимает к груди ноги. – Прости, мам. Не могу. Слишком волнуюсь. – Почему? – Я сейчас поеду. У меня соревнования. Говорят, минимум неделю будем. – Вот как, – протянула она. Её лицо заметно расслабилось. Губы вновь изогнулись в лёгкой улыбке. Женщина встала, расправила платье и вышла из гостиной. Вернулась она уже с небольшим свёртком: в полотенце был завернут контейнер с едой. – Конечно, перед отъездом лучше не наедаться, но, как приедете, обязательно поешь. Последний шаг Маркус делает в пустоту. – Прости, мама. Я не поем, когда приеду.