В небо летит монетка

Рубинштейн разложил оставшиеся на столе после длинного рабочего дня бумажки по папкам. Правда, завтра с утра придётся вынимать всё обратно, но оставлять такое на ночь не в сейфе было слишком опасно. На сегодня всё, ещё один рабочий день подошёл к концу. Осталось дождаться, когда Софочка сообщит о результатах обхода. И когда в клинике останутся только дежурные санитары, придёт время посетить особого пациента. Направляясь к нему, доктор с усмешкой рассуждал об ироничном положении, в котором находится этот пациент. Во внешнем мире каждый знает, кто он и за что сюда попал. Но внутри больницы его именуют не иначе как по номеру (иногда ещё санитары с сальной улыбочкой называют его «любимчиком хозяина», но это не страшно). Главное, что право звать его по имени имеет только Рубинштейн. Приблизившись к камере (вряд ли это можно было назвать палатой), доктор отметил, что состояние пациента не изменилось. Последние несколько дней он как будто потерял вкус к жизни (странно говорить это об обитателе психиатрической лечебницы, хмыкнул про себя Рубинштейн). Видеть его таким… Обессиленным, безжизненным. Потухшим… Было приятно. — Как настроение? — жизнерадостно спросил Рубинштейн, запирая кодовый замок с внутренней стороны. Другой давно не появлялся, но с такими внезапными гостями всегда нужно быть на стороже. — Есть какие-нибудь жалобы? Сергей слабо дёрнул головой, будто отмахиваясь от назойливого насекомого, но доктора это не обидело. Он, наоборот, ещё сильнее развеселился. — А почему же вы бросили ваши шахматные потуги? — с улыбкой продолжил он. — Может быть, ваш интерес вернётся, если я соглашусь сыграть с вами партейку? Разумовский не отреагировал. — Хорошо, не хотите, значит… Но мы вернёмся к этому разговору, — всё так же улыбаясь, пробормотал он и приступил к осмотру. Осторожно коснулся висков и, не встретив возражений, пошёл дальше. Проверил зрачки, спустился пальцами по щеке и подбородку к кадыку. Серёжа не возражал. Он уже привык к этим формальным прикосновениям, даже, может быть… — Хорошо ли вы спите по ночам? — Рубинштейн уже понял, что сегодня диалога не выйдет, но не мог перестать щебетать бессмысленные вопросы. Закончив осмотр и лукаво блеснув глазами через очки, он вынул из кармана пузырёк с таблетками. Под внимательным, хоть и до сих пор отстранённым взглядом Серёжи, который верил, что только эти красные конфетки отделяют его от безумия, он вытряхнул одну прямо на ладонь и неторопливо провёл ею перед лицом Разумовского. Тот, наконец, оживился, но глаза, к некоторому сожалению доктора, остались голубыми. Но он и не ожидал, что пробудить Второго будет так легко. Рубинштейн подошёл на шаг ближе и игриво отвёл руку с таблеткой в сторону. Потянется или нет? Серёжа потянулся. Не вставая с колен, он чуть приподнялся и, удерживая равновесие, практически уткнулся в руку Рубинштейна. Для доктора это оказалось неожиданностью. Без сомнения, приятной. Рыжие растрёпанные волосы щекотали мизинец, а чужое тёплое дыхание устремилось вверх по запястью. Рубинштейн наклонился и свободной рукой погладил Серёжу по макушке. Тот в ответ прижался ещё сильнее и зажмурился. Теперь его нос больно утыкался в ребро ладони, и вряд ли Разумовскому было удобно в таком положении, но Рубинштейну вдруг страстно захотелось продлить этот момент. Наконец-то. Хоть кто-то отплатил ему не угрозами, не нечеловеческими криками, не смертью и не рыданиями. «Я знал, что это будет он» — мелькнула на подкорке довольная мысль. Главное — не спугнуть. Рубинштейн нагнулся ещё ниже и осторожно коснулся губами чужого лба. Ничего такого, обычный отеческий жест. После него было бы очень уместно отстраниться и, ещё раз потрепав пациента по голове, выйти из комнаты. Доктор уже и собирался последовать этой программе, как вдруг почувствовал, что обкусанные губы аккуратно коснулись его ладони. И отстранились. Рубинштейн от удивления дёрнул рукой, и следующий поцелуй пришёлся на внутреннюю сторону запястья. Доктор не мог поверить своему счастью. — Сергей? Не получив отклика, Рубинштейн бережно приподнял голову своего пациента. Больше всего он боялся сейчас увидеть золотые радужки. Слава всем богам, глаза Серёжи, как и раньше, отливали светло синим. — Сергей? — ещё раз окликнул, но, уже не надеясь на ответ. Надеясь, что вместо ответа последует молчание. Послушное, означающее согласие. Его надежда оправдалась. Медленно опустившись на колени напротив Разумовского, он обратил внимание на свои дрожащие пальцы. Никакой осторожности, никаких сомнений не было и в помине. Только нетерпение. Он ещё раз прижался губами к его лбу (просто отеческий жест), а пальцы его вцепились в Серёжины плечи. Поцелуй в висок, нежный, совсем непохожий на пулевое ранение (которое Рубинштейн представил вдруг под своими губами). Сергей закрыл глаза и расслабился в его руках. Это было самым лучшим сигналом для Рубинштейна. Он больше не мог сдерживать себя. Его губы прочертили влажную дорожку от глазницы до края губ. Серёжа откинул голову, зазывающе открывая худую шею. Рубинштейн сразу же впился в неё губами и практически зубами. Сладострастные причмокивания — краснеющие засосы. Ничего страшного. С ним можно. Прикажи он — и в ближайший месяц Разумовского не увидит ни один живой человек. А если не случится ничего экстраординарного — он навсегда останется в его власти. В его объятиях. Наконец, он приступил к самому сладкому. К тому, о чём мечтал в глубине души с того момента, как Разумовского, ещё закованного в наручники, привезли сюда. Жаль, что сейчас он не обездвижен. В своих фантазиях он представлял всё именно так. Но и это не страшно. Сегодня можно и по-другому. Рубинштейн отчаянно смело коснулся губ Серёжи. Его подгоняло ощущение, что в любой момент всё могло закончиться. Пришёл бы Птица, ворвался отряд полиции или сам Сергей оттолкнул бы его — в любом случае он хотел насладиться поцелуем прежде, чем это произойдёт. Насладиться Сергеем, безропотно позволяющим углубить поцелуй и хозяйничать у себя во рту. Хотелось зайти дальше — повалить его на мягкий пол, навалиться сверху, обездвижить и играться с этой человеческой глиной, послушной его рукам, пока не кончатся силы. Но что-то не позволяло ему сделать этого сейчас. Он с предвкушением улыбнулся в поцелуй — когда им обоим перестало хватать дыхания, и отстранился. — Я приду к вам завтра, Сергей. Это не было вопросом, но он был рад не услышать отрицательного ответа. Лечебницу он покидал, предчувствуя, что завтра он станет самым счастливым человеком в этом городе. На следующее утро Софочка, обыденно цокая каблуками, принесла ему утренний кофе и рассказала, что обход в начале дня прошёл без происшествий. — Это чудесно, — приподнятое настроение лезло сегодня у него изо всех щелей. — Приготовьте, пожалуйста, комнату номер тридцать один с ледяной водой и тканью для обтирания и проводите туда нашего особенного пациента. — Его раздеть? Рубинштейн внимательно обвёл взглядом все округлости секретарши, не задержавшись только на её лице. — Нет. Софочка удивлённо подняла голову, размышляя, не заболел ли шеф. В обычное время он обязательно сказал бы что-нибудь вроде «Я бы предпочёл раздеть вас», но сейчас, почему-то, сдержался. Софочка не знала, что сегодня он экономит все свои силы для совсем другого человека. Когда она сообщила, что всё готово, он чуть ли не вылетел из-за стола. От греха подальше Софочка решила сегодня поменьше попадаться ему на глаза. Разумовский стоял посреди комнаты, и было видно, что его бьёт крупная дрожь. — Сергей? Разумовский поднял голову и доктор, тут же оказавшись рядом, приобнял его за плечи. — Ну не надо так волноваться. Сегодня будет не как в прошлый раз. Вам даже не придётся залазить в ванну! — шутливо произнёс он. Серёжа немного расслабился в его объятьях и наклонил голову, прижимаясь к чужому плечу. — Вот, то-то же. А хотите… Хотите, как вчера? Конечно, Рубинштейн не собирался отказываться от своих планов, но предоставить иллюзию выбора показалось ему хорошей идеей. Но всмотревшись в пустые глаза Сергея (хоть и более осознанные, чем вчера, ведь таблетку, которая могла этому помешать, он так и не получил), он вдруг засомневался, а понимает ли его пациент, к чему относятся эти слова? Очевидно, нужно было ему напомнить. Он ласково, но уверенно убрал мешавшие огненные волосы и прикоснулся губами к скуле Разумовского. Того явственно пробрала дрожь, но Рубинштейн понадеялся, что это вожделение, а не что-то другое. В конце концов, Сергей ни разу не сказал, что не хочет. Правда, и на вопрос не ответил, но задать его во второй раз доктор не посмел. Он посчитал лучшим продолжить целовать его лицо, обходя вниманием только губы. Под градом поцелуев Серёжа постепенно перестал дрожать и даже двигался, подставляя лечащему врачу наиболее мягкие, сладкие, недоцелованные места. Рубинштейн зашёл ему за спину, пару раз влажно облобызал шею, отвлекая внимание, и запустил руки под верхнее одеяние. Только прикоснувшись к обнажённой коже, он понял, как сильно хотел его всё это время. Он не мог больше тратить время на прелюдию. Он торопливо стянул с Сергея верх и, зажмурившись от желания, просунул руки под резинку его штанов. Нижнего белья его особому пациенту, конечно, не выдавали. Рубинштейн почувствовал, как эта мысль уводит его за грань. Слишком рано. Он замер, обжигая шею Серёжи порывистым дыханием, а бёдра прикосновением потеющих рук. Чуть успокоившись, он потянул штаны вниз, избавляя Разумовского от последнего и абсолютно ненужного, по его мнению, предмета гардероба. Его руки внезапно столкнулись с холодными длинными пальцами. Доктор пугливо отпрянул и тогда Серёжа стянул с себя штаны сам. Внутри у Рубинштейна полыхнуло. Он дёрнул Разумовского на себя, прижимаясь тазом к его обнажённым ягодицам, лихорадочно водя руками по его груди и бокам. Длинно выдохнув, он всё-таки нашёл в себе силы отпустить Серёжу. — Сергей, — загнанно дыша, с трудом проговорил доктор и кивнул в сторону кушетки. Серёжа, ничего не ответив, послушно лёг на спину. Его продолжало мелко потряхивать, но он явно был возбуждён. Рубинштейн зафиксировал запястья и лодыжки прикреплёнными к кушетке оковами. Потом отошёл, взял ткань, намочил её в ледяной воде и неторопливо начал растирать грудь Разумовского. Серёжа не сопротивлялся. Теперь они выглядели, словно нормальные пациент и врач (если закрыть глаза на специфическую процедуру), словно между ними ничего не было, словно один из них не ждёт, когда можно будет продолжить. Рубинштейн тщательно проводит холодной тряпкой по груди, рукам, шее (на ней как кремлевские звезды ярко горят вчерашние засосы), подбирается к животу, отходит, чтобы заново смочить ткань, но в голове пульсирует мысль, что это ему не помешало бы холодное обтирание. Он понятия не имеет, каких результатов он должен был добиться в ходе этой процедуры. Это кажется ему таким далёким и неважным, когда его руки касаются обнажённой кожи Сергея Разумовского. Его любимого пациента. Тряпка проходится по ногам, и Рубинштейн освобождает их от цепей. Он больше не может ждать. Кушетка с помощью пульта ставится в удобное положение (спасибо технологиям). Доктор осторожно касается полувозбуждённого члена Серёжи, опасаясь сопротивления, но его не следует (а даже если бы было, что-нибудь бы изменилось?). Рубинштейн нежно надрачивает, а потом опускает пальцы между серёжиных ног. — Можно? — его голос хриплый. Он бы и не спрашивал, но он готов кончить от одной мысли, что ему разрешат. Сергей как будто понимает это и оттого молчит. Только широко разводит ноги, упираясь пятками в кандалы, для большей устойчивости. Мешающая часть кушетки складывается, повинуясь жестам Рубинштейна, а само ложе едет вниз. Так идеально. Из кармана белого халата он достаёт смазку (конечно, подготовился!), выдавливает немного на свои пальцы и начинает растягивать Серёжу, испытывая трепет от одной только мысли об этом. Палец за пальцем исчезают в Разумовском, и вскоре он уже не может сдерживать тихие стоны. Впервые за два дня Рубинштейн слышит его голос. Он прекрасен. Выдавив ещё смазки, теперь уже на свой член, он, наконец, входит в Серёжу. Как долго он ждал этого момента… Теперь можно не торопиться. Даже если сейчас сюда ворвётся вооружённый отряд спецназа, ему это уже не помешает. Рубинштейн чувствует, как внутри него рассасывается какой-то узел. Он смог. Он добился. Ему позволили. А остальное уже не важно. Темп нарастает, стоны Серёжи становятся всё мощнее и Рубинштейн уже думает, что сейчас-то всё и закончится. Но это слишком рано. Слишком нечестно. Поэтому он останавливается. Серёжа, наконец оживший, непонимающе поднимает голову. Даже, возможно, хочет что-то сказать. Попросить? Но глаза Рубинштейна лукаво блестят через стёкла очков, и Серёжа понимает, что всё в порядке. Доктор оттягивает свой следующий шаг. Каждое мгновение, что он находится внутри Серёжи бесценно для него. Он начинает покрывать поцелуями всё ещё мокрое после обтирания тело, решая побезобразничать: каждый поцелуй краснеет остающимся засосом. На бледной коже это выглядит особенно красиво. Возбуждение немного спадает, когда в голову приходит интересный вопрос: что с ним сделает Другой, когда узнает об этом? Защищает ли он Разумовского или наоборот, ненавидит, но они делят одно тело и он точно не будет в восторге. Проскочила трусливая мысль отменить пока все процедуры, которые должны были спровоцировать Его появление. Да, так и нужно сделать. Его губы доходят до лобка. Но нет. Этого он сегодня делать не собирается. Член начинает болеть от сильного возбуждения, и Рубинштейн понимает: теперь пора. Возобновляя движения внутри, он берёт в руку член Разумовского, и Серёжа, не ожидавший этого, издаёт высокий, как будто удивлённый стон. Он тоже близок к оргазму. Его всё ещё скованные руки затекли, а ноги то и дело норовят соскользнуть, тело, на котором остались капли ледяной воды, замерзает, и одновременно горит в местах поцелуев, а голова так и не прояснилась от множества лекарств. Но он кончает первым, заливая спермой свой собственный живот, так сильно сжимаясь на члене Рубинштейна, что тот тоже не выдерживает. Рубинштейн хотел бы задержаться внутри, но сперма, перемешанная со смазкой, вызывают у него отвращение. Он выходит и застёгивает брюки. Осталась самая малость. Он снова приковывает ноги Разумовского к кушетке, которая выглядит теперь как обычно. Медленно смывает с него следы спермы, пока они не успели засохнуть. Мелькает мысль так и оставить его, голого и прикованного на несколько часов одиночества. Приказать санитарам шуметь у входа в коридор раз в десять минут, чтобы он каждый раз вздрагивал от страха, что его увидят таким. Может быть, стоило запечатлеть на память? Ах да, натыканные по всей лечебнице камеры всё записали. Он освобождает руки и ноги Серёжи, не даёт ему надеть старую одежду, только накидывает сверху свой халат. Крепко завязывает пояс поверх рук — не очень качественный аналог смирительной рубашки из подручных материалов. Но это больше в качестве напоминания о его положении. Наклоняется для последнего поцелуя, вытаскивает из кармана смазку. — Или вам оставить? — шутит. Серёжа не улыбается. — За вами придут, — говорит напоследок, прежде чем захлопнуть дверь камеры. Он идёт по коридору и улыбается, как мальчишка, думая, что Серёжа стоит сейчас там, в его халате на голое тело, со следами его спермы внутри (там Рубинштейн решил не мыть, слишком вело его от мысли оставить в нём свои следы). Нужно будет распорядиться, чтобы его начали лучше кормить. И пару дней не гонять на процедуры. И электротерапию он попробует на ком-нибудь другом.