Всё, что я знаю со вчерашнего дня это то, что всё изменилось

После ошеломляющего открытия о том, что у Чуи и Дадзая будет настоящий живой, дышащий человеческий ребёнок, Дадзай, в своей обычной манере, ведёт себя так, как будто абсолютно ничего не происходит. Ну, ладно, надо отдать ему должное, не сразу. Примерно через две недели после того, как Чуя узнал, что Дадзай беременен, они сразу же взялись за дело. У них обоих схожий менталитет в таких вопросах; когда ты вырос на улице только для того, чтобы сразу же окунуться в преступную организацию, ты понимаешь, что в кризис ждать не нужно. Сперва, они сообщают новости только тем, кому это необходимо знать; поскольку, кроме Эдогавы (которому Дадзай уже рассказал, потому что, конечно же, этот умный ублюдок догадался, что что-то не так), Йосано-сенсея и Фукудзавы — приятелей Дадзая из агентства, другие должны были оставаться в темноте как можно дольше. В идеале, со временем Дадзай уйдёт в «отпуск по болезни», и, они надеются, никто ничего не узнает. Дадзай был непреклонен в том, чтобы держать это дело в тайне, насколько это возможно, и Чуя с ним согласен — у них обоих слишком много врагов, чтобы позволить себе быть беспечными. Он сам, Эдогава и Йосано-сенсей после нескольких часов проверки биографических данных, взломов и шпионажа находят врача, который, по их мнению, достаточно сдержан и, скорее всего, не стал бы продавать какую-либо информацию Достоевскому, мафии или кому-то, кто хочет увидеть Дадзая или Чую мёртвыми в канаве. Дадзай, вероятно, впервые в своей жизни проходит надлежащее обследование, и только для этого требуется несколько назначений — это все тесты, о которых только может подумать акушер-гинеколог, ознакомившись с ужасной историей болезни Дадзая и услышав о его привычках насчёт еды и сна (на секунду Чуя подумал, что у бедной женщины аневризма). Они выслушивают, по сути, лекцию обо всём, что должно измениться в их повседневной жизни; Чуя делает заметки. Это чертовски длинный список. Он прикрепляет его к холодильнику. Конечно, Дадзай слишком травмирован, чтобы нормально функционировать, когда врач пытается его осмотреть, поэтому Чуе приходится задавать все вопросы, запоминать, что можно и чего нельзя, и объяснять бедной женщине, что да, это нормально, поэтому ей следует привыкнуть к этому (хотя даже Чуя всё ещё не привык к этому — и именно ему приходится обнимать Дадзая, рыдающего после ночных кошмаров, которые всегда посещают его после осмотра; Дадзай никогда не говорил ему, откуда взялись все эти травмы, но, Боже, помилуй ублюдка, ответственного за это, когда Чуя узнает). Они начинают переводить деньги на новый, сверхзащищённый банковский счёт. К сожалению, это связано с необходимостью проходить через утомительный процесс снятия наличных по нескольку тысяч йен за раз, чтобы их никто не отследил (что является настоящей занозой в заднице, и Чуя испытывает небольшую симпатию к 18-летнему Дадзаю за то, что ему пришлось сделать это до того, как он ушёл из мафии). Счёт является общим для них двоих, и в порыве дальновидности, о которой Чуя всегда знал, но никогда не был свидетелем, Дадзай просит сотрудника банка открыть отдельный сберегательный счёт с процентной ставкой, который, в конечном счете, будет предназначен для финансирования колледжа их детей (дети, говорит он на самом деле, и это заставляет Чую чуть не подавиться собственной слюной). Наступает очень неловкий, эмоционально тяжёлый день, когда они складывают в мусорную корзину практически всё, что может пригодиться Дадзаю, когда у него неизбежно начнётся очередной приступ депрессии. Всё сводится к тому, что Чуя беспомощно плетётся за молчаливым Дадзаем, который одно за другим раскрывает все свои тайники, которые Чуя почему-то никогда не находил, полные таких вещей, как бритвы, выкидные ножи, снотворное или другие лекарства, отпускаемые по рецепту, которые Дадзаю иметь запрещено. Вишенка на торте — чёртов пистолет под одной из кухонных плиток (при виде которого Чуя на самом деле останавливается, чтобы просто обнять Дадзая на мгновение и притвориться, что не чувствует, как его собственное сердце колотится о рёбра). Они не говорят об этом, ни о чём из этого — ни обо всём, что Дадзай использует, чтобы порезаться, ни о его запасах для будущих попыток самоубийства, ни об антидепрессантах, которые он принимает уже год, которые также отправляются в мусорное ведро, поскольку их небезопасно принимать во время беременности. Это негласное соглашение, которое существовало у них годами. Дадзай может говорить, если захочет, но он никогда этого не делает, и поэтому Чуя тоже не поднимает эту тему. Это полезно для здоровья? Абсолютно, блядь, нет, но это не то, к чему Чуя сейчас даже отдалённо не готов. Квартира, которая у них сейчас есть, практически идеальна — самому Чуе особенно нравится ванна, достаточно большая, чтобы они оба в ней поместились, и Дадзаю не приходилось сгибать ноги, но в ней всего две спальни, одна из которых служит кабинетом, так что, к сожалению, от неё придётся отказаться. После нескольких дней поисков они решают купить дом — двухэтажный, в котором, возможно, слишком много спален, но это современное, безопасное здание, расположенное достаточно далеко от опасных точек города. У него красивый сад за домом, и Дадзай был просто очарован, когда увидел, что там есть пруд, и заметил маленькую лягушку, сидящую на его краю (которой он сразу же дал имя). Они не будут переезжать в течение следующих нескольких месяцев, но это дает Чуе достаточно времени, чтобы организовать необходимый ремонт и заказать мебель — Дадзаю, может, и наплевать на эстетику, но Чуе это, чёрт возьми, нравится, и он проведёт следующие месяцы, следя за тем, чтобы эта очень тонкая грань между современным и уже устаревшим никогда не пересекалась. В целом, они были заняты всеми необходимыми делами и эффективно справились практически со всем, что хотели. Чуя может проклинать Дадзая до чёртиков, когда дело доходит до его трудовой этики, но он не может отрицать, что он делает всё качественно, когда дело всё-таки доходит до этого. Примерно две недели, и всё, что было, вычеркнуто из их списка. (Там есть и другой список, который тоже прикреплён к холодильнику, потому что, очевидно, они стали такими людьми, но, к счастью, Чуе не нужно думать обо всём этом, по крайней мере, в течение следующих четырёх месяцев. Его переписывали по меньшей мере десять раз, и по поводу него неустанно спорили. Дадзай невероятно скулил по поводу «отпуска по болезни», намекая, что ему придётся весь день сидеть дома, что чертовски странно для человека, который опаздывает каждый чёртов день. Затем он снова заскулил, когда Чуя упомянул, что ему понадобится новая одежда, поскольку через три месяца он ни за что не влезет в ту, что обычно носит. Хотя, в конце концов, именно Дадзай составил окончательный вариант списка после того, как Чуя обнаружил, что не может записать слово «малыш», которое, к его удивлению, действительно фигурирует в списке дел, творчески озаглавленном «до рождения ребёнка». Он висит прямо в поле его зрения, и он отворачивается от дверцы каждый раз, когда ему нужно открыть холодильник) Когда больше не о чем говорить… всё возвращается на круги своя, как будто последних двух недель и не было. После того, как начальный приступ утренней тошноты перестаёт быть таким сильным (хотя, к сожалению, он всё ещё присутствует), Дадзай возвращается к работе, не сказав ни слова, как будто ничего в его ситуации не изменилось. Он никогда ни о чем не упоминает в разговорах, ни в сообщениях, ни в звонках, ничего. Это поразило Чую, как будто он просто решил для удобства забыть о своей беременности. Не то чтобы он ожидал, что у Дадзая внезапно начнётся лихорадка, но отсутствие каких-либо изменений настораживает; как будто Дадзай не беспокоится, даже не думает об этом. Что, честно говоря, чертовски раздражает, потому что Чуя не может перестать думать об этом. Это то, что он сейчас делает — сидит в грёбаной ванне, изо всех сил надеясь, что это заставит Дадзая подумать, что он принимает ванну, и тот оставит его в покое с бутылкой дерьмового вина. Он купил эту дурацкую штуку только потому, что в ней много алкоголя и на этикетке нарисован кот. Пока что этому нет физических доказательств — если не считать того, что Дадзай выглядит не в своей тарелке после того, как его рвало минимум шесть раз в день, но это быстро изменится. И даже без того, чтобы что-то искать, без конкретных доказательств того, что что-то действительно происходит, мозг Чуи работает на пределе своих возможностей. Это первое, что приходит ему в голову, когда Дадзай появляется в поле зрения, когда он говорит, когда он отправляет Чуе какое-нибудь глупое сообщение о том, что произошло в агентстве в тот конкретный день. Прямо сейчас его подсознание выработало цепочку причин и следствий, которая гласит: «Дадзай забеременел, у него появится ребёнок, и пришло время выскочить за грёбаную дверь и никогда не возвращаться». Очевидно, что ничего не поделаешь — во-первых, он не полный придурок, который мог бы обрюхатить кого-нибудь, а потом сбежать. Во-вторых, он любит Дадзая и всё такое (он любит, боже милостивый, он действительно любит, но он не в настроении любезничать по этому поводу). И в-третьих, в глубине души он действительно очень хочет завести семью. Он никогда не был настолько наивен, чтобы считать это реальной возможностью — когда он был в мафии, Дадзай был в меньшей степени человеком, а в большей существом, сформированным жестоким обращением и хитрыми манипуляциями Мори, из обиженного ребёнка превратившегося в бесчувственную, полную ненависти, ожесточённую машину для убийств. Чуя не стал бы создавать семью с кем-то подобным, даже если бы часть его верила, что это не всё, что было у Дадзая. Сейчас ему бесконечно лучше — сам по себе Дадзай не так уж хорош, но дела у него идут лучше, теперь, когда у него есть свобода быть самим собой и реальная система поддержки. Но всё же, даже спустя столько лет, казалось неправильным думать об этом. Просить Дадзая планировать что-то так далеко вперёд кажется жестоким, когда Чуя чертовски хорошо знает, как трудно ему решиться на что-то на неделю вперёд, на месяцы или годы. Как бы они оба ни старались, депрессия Дадзая — это демон, который всегда будет рядом, нависая над его плечом. Чуя помогает, как может, и никогда не захочет заставлять Дадзая давать обещания, которые кажутся ему невыполнимыми. В конечном счёте, это было решение Дадзая сохранить его, и Чуя никогда бы не стал подвергать его сомнению. Он чертовски хорошо знает Дадзая: он слишком много думает, интриган, стратег. Должно быть, он всё обдумал, взвесил все возможности и трудности и всё же решил, что это того стоит. Чуя не посмел бы лишить его этого выбора. Однако он напуган. Дело в том, что Чуя любит Дадзая настолько сильно, что иногда это кажется невозможным, и он чертовски беспокоится, что Дадзай не сможет с этим справиться. Да, за все годы, что он его знает, сейчас Дадзай лучше всех, кого он когда-либо знал, в психологическом плане. Но Чуя знает, что всё неизбежно вернётся на круги своя — чёрт, это уже началось, потому что ему пришлось прекратить принимать лекарства. («И это», — думает Чуя, делая ещё один глоток из этой дурацкой бутылки с кошачьим вином, — «полная чушь». Он не совсем понимает, почему антидепрессанты вредны для беременных, хотя врач Дадзая и пытался объяснить это, но технологии и медицина настолько развиты, что кто-то, чёрт возьми, уже должен был придумать безопасную альтернативу. Дадзай сидит на тяжёлых препаратах, так что это всё усложняет, но, чёрт возьми, это же невозможно, верно? Ему стоит попробовать найти лабораторию и тратить деньги на её сотрудников. Стрессовые ситуации вредны для беременных! Депрессия — это настоящий стресс!! Где же решение этой проблемы?!) Ещё одна вещь, которой он до смерти боится? Примерно через семь месяцев он — то есть он, Чуя Накахара, 22 года, глава мафии, наполовину пьяный от вина в собственной ванне — станет отцом. Он не знает, как им стать. Он не помнит свою собственную семью, его оторвали от неё сразу после рождения, затем заперли в лаборатории, он сбежал, руководил буквально бандой сирот, только для того, чтобы влюбиться в беглеца и быть втянутым на работу в грёбаную мафию. Откуда, чёрт возьми, ему знать, как растить детей? Конечно, он и раньше много раз брал на себя ответственность за судьбы людей, но это нечто гораздо большее. Это жизнь, полностью зависящая от него, это новый человек, которого сформирует всё, что он делает. И Чуя знает, как легко родителям испортить ребёнка. «Доказательство А», — с горечью думает Чуя, когда слышит стук в дверь ванной (который он игнорирует). Чуя не знает всей истории о том, кем были Дадзаи, но он знает достаточно. Дадзай сбежал, когда ему было всего 12 лет; его семья была богатой, традиционной и совершенно дерьмовой. Однажды, когда Дадзай был сильно пьян, он проговорился, что был помолвлен с каким-то парнем на десять лет старше его, и что всё его детство его готовили стать домохозяйкой какого-то бизнесмена. (На следующий день Дадзай уже не так любезно пригрозил Чуе физической расправой, если тот ещё раз заговорит об этом) Чуя готов поспорить, что его родители не проявили ни грамма привязанности. Это в некотором роде понятно, учитывая, насколько Дадзай изголодался по прикосновениям и насколько он привязан к некоторым людям в своей жизни сейчас. Прояви к нему немного искренней любви, и у этого ублюдка случится аневризма; это печально, это ужасно, Дадзай всё ещё в дерьме, и всё из-за того, что не те люди завели ребёнка, на которого им было наплевать. Откуда ему знать, что он тот человек, у которого могут быть дети? — Чуу-я! — доносится жалобный вой из-за двери, дополняемый теперь уже более настойчивым стуком. Чуя делает ещё один глоток вина. — Если тебе нужно проблеваться, сделай это в другой ванной, — кричит Чуя в ответ. Что, если он скажет что-то не так, и ребёнок возненавидит его? Что, если из-за него у их детей возникнут проблемы с гневом, как у него самого? Что, если у них будет депрессия, как у Дадзая? Дадзай — помяни черта, и он ворвётся в твою ванную — появляется со скрещенными на груди руками и хмурым выражением лица, как будто собирается сделать что-то глупое, например, заставить Чую почувствовать вину за то, что он напился в 8 вечера во вторник. Впрочем, над ним подшучивают, Чуя ужасный человек и, вероятно, будет ужасным отцом, и он не переживает из-за вина, пролитого на его рубашку. — Я думал, кто-то, — Дадзай растягивает слова так, что у Чуи начинает болеть голова, громко и раздражающе, — сказал, что больше не будет пить, хм? — Что ж, чертовски жаль, — ворчит в ответ Чуя. — Чего ты хочешь? — Чтобы мой муж рассказал мне, почему он пьёт, и почему в ванной, не меньше? — Дадзай язвит в ответ —чёрт, он знает, что Чуя терпеть не может, когда тот отвечает вопросом на вопрос. Это чертовски раздражает. Дадзай присаживается на край ванны, прислонившись спиной к стене. Взгляд Чуи неизбежно опускается к его животу — под рубашкой он всё ещё кажется плоским, но он готов поспорить, что, если бы Дадзай приподнял её, там, вероятно, уже был бы бугорок. И чёрт возьми, если это не пугает. Он слишком медленно отводит взгляд — к тому времени, когда он снова смотрит на Дадзая, у того такое выражение лица, как будто он может читать мысли Чуи. — Ах, так вот в чём дело? — Дадзай склоняет голову набок, прищуривая глаза. Он совсем чуть-чуть напрягся. Странный. Может быть, Чуя и объяснил бы, почему, если бы его мысли не плескались в голове, как капли в лавовой лампе. — Чуя готовится к роли отца-алкоголика, хм? — Отвали, — усмехается он. И он действительно слишком много пьёт, не так ли? Он зарёкся пить, когда разговаривал с Йосано на днях, так как Дадзай не мог пить, и Чуя чувствовал, что это меньшее, что он мог сделать. Отличное начало, нарушать обещания ещё до того, как ребёнок станет достаточно взрослым, чтобы больше походить на человека, а не на ископаемого динозавра. — Тебе, наверное, также стоит поменьше ругаться, — это единственный ответ Дадзая, такой же беззаботный, как и всегда, и разве это не бесит Чую ещё больше? Как получается, что Дадзай такой спокойный и собранный, в то время как Чуя не может отключить все мысли в своей голове? Как ему удаётся не беспокоиться о самой большой перемене в их жизни? — Ну, тебе стоит перестать быть занозой в моей заднице. — О, теперь беспокойство о моём дорогом муже это причинение боли? — Заткнись, блядь, как будто ты вообще о чём-то беспокоишься, — шипит Чуя. — Ты всегда ведёшь себя так, будто всё происходит именно так, как ты хочешь! Почему ты так чертовски спокоен по этому поводу?! Дадзай некоторое время пристально смотрит на него, затем драматично вздыхает, встаёт и забирает у Чуи уже почти пустую бутылку с вином. — Эй, — пытается возразить он, но Дадзаю, похоже, всё равно. Он выходит из комнаты ещё до того, как Чуя успевает выползти из ванны; смутно Чуя слышит звуки выливаемого вина, которое затем выбрасывается в мусорное ведро. Когда Дадзай возвращается, Чуя беспомощно переваливается через край ванны, не в силах заставить свои конечности повиноваться. Дадзай сжаливается над ним и помогает ему выбраться, но только для того, чтобы повалить его на пол. Чуя пристально смотрит на него — Дадзай, как будто разговаривает с малышом, а не с (пьяным) взрослым, садится рядом с ним; на достаточном расстоянии, чтобы они не соприкасались, но Чуя всё равно может различить мелкие детали его позы. Он слегка сворачивается калачиком, теребя пальцами повязку на правом запястье. — Сначала, — начинает Дадзай, не глядя на Чую, а уставившись в кафельный пол, — когда я сдал анализы и увидел результаты, я подумал... — он на мгновение замолкает, впиваясь ногтями в руку. Чуя остановил бы его, если бы у него была хоть какая-то зрительно-моторная координация. — Я хотел покончить с собой. Не так, как обычно. Это была ужасная, навязчивая мысль, от которой я не мог избавиться. Я подумывал о том, чтобы броситься под поезд, потому что у меня не было бы ни единого шанса выжить. Это всё, чего я хотел в тот момент. У Чуи неприятно пересохло во рту, а сердце колотится о рёбра с такой силой, что он чувствует, как оно отдаётся в горле. — Тогда почему ты не...? — он тихо спрашивает. — Не из-за них я хотел умереть, — поясняет Дадзай. — Дело даже не в беременности, как бы ужасно это ни было, я знаю, что иногда это бывает. Это было... Я не считаю себя хорошим человеком. Я едва ли могу считать себя человеком в хорошие дни. Как такой человек, как я, может сделать что-то хорошее? Как я могу быть уверен, что у них всё получится, если я никогда не был хорошим ни дня в своей жизни? Как я посмел? Хуже всего, что, если они станут такими же, как я? Что, если, просто делая это, я кого-то проклинаю? Чуя хочет сказать что-нибудь ободряющее, но, во-первых, у него в голове вата вместо мозговых клеток (дурацкое вино), а, во-вторых, Дадзай, наконец, смотрит на него. Он улыбается, совсем чуть-чуть, наклонив голову, и смотрит мягко. — Но потом я подумал о том, что это твоё, и тогда я начал думать о тебе и о нас. Как ты сделал меня лучше, просто находясь рядом со мной. Я подумал, что если есть хоть что-то хорошее в том, что я всё ещё жив, то твой ребёнок, наш ребёнок, может быть именно этим. Я в полном дерьме, да и ты тоже не в себе, — Чуя хочет протестовать, но Дадзай только закатывает глаза. — Мы работаем над этим, не так ли? И есть люди, которые нам помогают. Люди, которым я доверяю, позаботятся о том, чтобы мы всё это не испортили. — Ты же знаешь, что ты... — пытается сказать Чуя, его глаза становятся неприятно влажными, и он настойчиво пытается сморгнуть непролитые слёзы. — Ты уверен? Что ты этого хочешь? — Ты спрашиваешь сейчас, после того как мы купили дом и рассказали об этом ещё трём людям? — Саму, — настаивает Чуя, — ты знаешь, что быть беременным, наверное, отстойно? — Это уже отстой, так что да, я знаю, — усмехается Дадзай. — Но тебе придётся питаться как нормальному человеку. Тебе нельзя пить кофе, твоё тело будет болеть, ты, вероятно, будешь чувствовать дисморфию, депрессию и Бог знает что ещё, а роды, похоже, хуже, чем если бы тебя подожгли, и я ничем не смогу тебе помочь, — скулит Чуя в конце, ломающимся голосом. Прошло всего несколько недель с тех пор, как он узнал об этом, но он уже провёл большую часть этого времени, чувствуя себя совершенно беспомощным. Наблюдая, как Дадзая часами рвёт в туалете, видя, как он паникует в кабинете врача, пытаясь встать с постели. И дальше будет только хуже. — Как бы то ни было, достаточно того, что ты здесь, — говорит ему Дадзай. — И в какой-то момент я буду жаловаться на каждую часть процесса. Я буду ныть и, возможно, много плакать, кстати, за этот месяц я выплакал больше, чем за последние два года своей жизни, и ты пожалеешь, что встретил меня, когда поймёшь, насколько я тебя раздражаю. Но, в конце концов, это того стоит, верно? — Значит, ты уверен? — Я много думал об этом, поверь мне, и я думаю, что мы сможем это сделать, — улыбается ему Дадзай. — Если ты хочешь быть полезным, я позволю тебе выполнять все мои прихоти и желания. Я слышал, что во время беременности тяга к еде может быть ужасной, поэтому, поскольку мой муж так переживает из-за моих страданий, я разрешу ему приносить мне столько еды, сколько я захочу, в любое время суток. Ты можешь делать мне массаж, всё время говорить, что любишь меня, и делать всю работу по дому. Верно. Чуя был слишком озабочен всем происходящим, чтобы помнить, что Дадзай всё ещё остаётся Дадзаем. — Вообще-то, ты можешь начать прямо сейчас, — Дадзай встаёт, даже не дожидаясь реакции Чуи, и рывком поднимает его. — Мы можем с завтрашнего дня ввести запрет на употребление алкоголя, как тебе это? Чуя неловко смеётся. — Извини, — бормочет он, — я просто... Это слишком, наверное. Не то чтобы я этого не хотел... — Чуя, — улыбается ему Дадзай. — Я знаю. Мы что-нибудь придумаем. Есть причина, по которой из нас получилась такая хорошая команда. Чуя закатывает глаза, но улыбается в ответ. — Читаешь мысли, — без особого энтузиазма замечает он. — И, — добавляет Дадзай, почти волоча Чую в спальню, только для того, чтобы упасть лицом в постель. — Я думаю, ты знаешь, что я тоже волнуюсь? И напуган? Мне не нравится это показывать, но я волнуюсь. Очень сильно. Ох. Он забирается в постель, чтобы спрятать своё лицо, чтобы Чуя не увидел, как он обезумел от ужасающих чувств. — Я знаю, — тихо говорит Чуя, присаживаясь рядом с ним. Голова Дадзая автоматически ложится ему на колени, его пальцы пробегают по мягким волосам Дадзая. — Или, думаю, в глубине души я знаю, но не уверен. Ты никогда не говоришь о подобном дерьме, и у меня такое чувство, что ты обо всём догадываешься. Дадзай фыркает. — Отнюдь нет. Я бы хотел. Но... я не люблю говорить о своих чувствах... — Да, ни хрена себе. Дадзай вслепую замахивается на Чую и совершенно промахивается. — Тише, я открываю тебе свою душу. — Ты не скажешь ничего такого, чего бы я уже не знал. — Что я хочу сказать, знаешь. Ты можешь спросить в следующий раз, — продолжает Дадзай, на этот раз тише. — Когда тебя что-то испугает во всей этой истории. Я не могу сказать, что когда-нибудь сделаю это первым, но… если это поможет тебе понять, что я чувствую, мы можем, знаешь ли. Поговорим об этом в следующий раз. И я понимаю, что это, наверное, слишком упрощает всё, о чём ты беспокоился, но мы можем поговорить больше, когда ты не будешь так подавлен, как сейчас. Чуя что-то напевает, откидываясь на подушки. — Посмотри, какой ты взрослый, — шутит он. — Думаю, в конце концов, это может оказать на тебя хорошее влияние. — Вот почему Куникида-кун никогда не узнает. Что, если теперь он решит, что я за это в ответе? — Боже упаси. На следующий день, испытывая самое сильное похмелье за последний год, Чуя ещё раз просматривает список дел на холодильнике. Это по-прежнему ошеломляет. Это по-прежнему пугает. Но, по крайней мере, его больше не переполняет страх; он не чувствует себя таким потерянным. Конечно, вопрос о том, как стать отцом, всё ещё стоит на миллион йен дороже, но они с Дадзаем могут разобраться с этим вместе. Когда Дадзай, спотыкаясь, выбрался из постели и направился на кухню, с действительно ужасно лохматой головой и следами от подушки на щеке, Чуя уже что-то печатал на своём ноутбуке. — Что ты делаешь? — спрашивает Дадзай, затем ложится на спину Чуи, чтобы посмотреть на экран его ноутбука, вместо того чтобы дождаться ответа. Чуя наклоняет экран, чтобы Дадзаю было лучше видно. — Что думаешь? — спрашивает его Чуя. Краем глаза он видит, как Дадзай щурится от яркого света. — Это... — Это мило, правда? Мне очень нравится этот цвет. Дадзай вздыхает, уткнувшись головой в плечо Чуи. — Вместо этого тебе следует снова начать волноваться по этому поводу. — Ладно, ты ведёшь себя как придурок, просто чтобы разозлить меня. Это комбинезон... — Мы не собираемся одевать ребёнка в одежду от Дольче Габбана, Чуя, что с тобой не так...