Браслеты

К моменту, когда они доходят до его дома, Тоня даже немного успокаивается. Ну, как… злорадно хочется, чтобы сестра переживала. Чтобы искала ее. Вряд ли сейчас станет, наверное, но… все равно хотелось. Из вредности. И от обиды. Ей, на самом деле, реально было обидно, но чем ближе была квартира Турбо, тем тише становилось это чувство, а заменяло его какое-то… предвкушение, что ли. Получается, они будут одни. У него дома. А вспоминая, как он шарахался от нее ночью, Тоне хотелось свою вредность пустить в другое русло. И вроде и страшно, во что это все может вылиться, а вроде даже… хочется. И мысль становилась все более навязчивой. Но первое, на что Тоня обращает внимание, едва они переступают порог — запах водки. Она, родименькая. Только сильнее, чем у нее дома, в несколько раз. Вряд ли мама… значит, отец. И она на Валерку сразу как-то и смотрит по-другому, но вслух ничего не говорит. Если отец прямо алкаш, то это, ну… страшно даже. И уже у него в комнате Тоня виснет у Валерки на шее. Сразу отмечает, что кровать-то одна. И значит… — Опять будешь от меня ночью шарахаться? Или сразу сдашься? — интересуется Тоня с самой озорной улыбкой. — Смотря, че ты хочешь, — усмехается он и аж затылок неловко трет. Крайне нехотя ее от себя отстраняет, но только чтобы постель расстелить, и даже мнется, как скорлупа какая. Эт опять в одежде спать… — Запрыгивай, — кивает Валера на кровать. — К стенке ляжешь. Я с краю. Встаю ночью покурить обычно. И все смотрит на хлопья снега за окном задумчиво. И хочется, и колется, блять. А Тоня на какую-то долю секунды по сестре аж заскучала. Не то что бы она правда думала, что Лали одобрит ее неблагоразумные желания, но хотя бы… хотя бы можно было спросить, как они все, блин, это делают! Чего именно ей хочется — хороший вопрос, потому что желание во что-то четкое еще не оформилось, но… ей точно хотелось сегодня не просто пообниматься. На эмоциях ли или реально созрела наконец — хороший вопрос. Но его же даже просто вместе полежать не заставишь! Вот догасится от нее сейчас. Потом сам за ней бегать будет. А она будет вся такая загадочная ходить, шкериться от него… И сначала Тоня и правда планирует обидеться уже. А потом взгляд зацепился за брошенную на стуле футболку. И тогда Тоня, прибрав ее к рукам, деловито интересуется: — Опять в одежде спать собрался? Не, я точно не хочу. — Кивает на футболку, уточняя — не то что бы у него был выбор: — Я заберу? Или нет. Получилось, наверное, все еще расплывчато очень. Вот просто интересно, Лали Вову так же разводила, или у них попроще было?.. — Я вообще еще… спать не хочу. — Ну забирай, — чуть закашлявшись, деланно отмахивается Турбо. И сам в кровать ложится, руки за голову закидывает, в потолок и глядя. Аж курить захотелось, но до балкона идти не хочется, поэтому потерпит. Не дурак, понимает, чего от него Тонька хочет. И он не против, правда. Он хочет сам. Но блять… Девчонка ведь еще совсем. Неправильно как-то. И сидеть ему не хочется, если старшая сестричка узнает. — И что ты хочешь? Нет, она его точно стукнет скоро. Или… или домой обратно ливнет. Хотя… нет, Лали сейчас на глаза попадаться страшно. Так что Тоня только фыркает, поворачиваясь к нему спиной, чтобы стянуть свою кофту, напялить его футболку, а потом приступить и к джинсам. А то, что она все так медленно делала, так это чудесное совпадение просто. А потом возвращается к Валерке. Забирается на кровать, но исключительно ради того, чтобы устроиться на нем сверху. И в голове так и стучало навязчивое — ну и что творишь, дуреха? А хочется. А там — будь как будет, решает для себя Тоня, прежде чем припасть к Валеркиным губам в самом шальном поцелуе. А он едва не задыхается. Хватает ее за плечи, отстраняя от себя, чтобы посмотреть в горящие глаза. Она, блять, на бедрах у него сидит. Вся такая манящая, чудесная… И он… — А, к черту. Турбо сам притягивает ее обратно к себе, целует куда более напористо, чем до этого, проникая языком в ее рот. Переворачивается вместе с Тоней, подминая ее под себя, и принимается зацеловывать сначала ее лицо, а затем по линии челюсти и к шее спускается. Сама раздразнила. У него выдержка тоже не вечная. Тоня едва не всхлипывает от таких неожиданно приятных ощущений. Каждый раз, когда ее кожи касались его, оказывается, такие горячие губы, по телу словно ток пускали. Ее как-то от розетки долбануло. Дурацкая параллель, но… — Вот именно, что к черту, — почти мурлычет она. И оказывается, что Тонина смелость на такое тоже распространяется, потому что она, скользя руками по Валеркиной спине, подцепляет края его кофты, чтобы просто ее стащить. И не то что бы она его до этого без футболки не видела. Тонька и так знала, у кого там сколько кубиков уже в качалке накачалось. Но сейчас, когда она жмется к нему всем телом, жалея, что не может оказаться еще ближе, когда царапает ногтями спину и даже, блять, додумывается скользнуть языком по кадыку, оно все ощущается… по-другому. И Валера почти рычит в ответ на ее ласки. Целует ее куда более развязно, чем когда-либо до этого, а сам ладонями ее бедра оглаживает, скользя вверх под свою же футболку, чтобы сжать талию, а затем и грудь. И присасывается к ее шее, покусывая нежную кожу. Когда ее сестра заметит эти следы, ему, наверное, несдобровать… Но как же сейчас похуй. За такое можно и в тюрьму сесть, и даже умереть. — Ты такая… — сбивчиво шепчет Валера. — Нереальная ваще… С Тонькиных и без того уже в кровь искусанных губ срывается стон. Первым желанием было рот себе закрыть, но она себя же и останавливает. Нет. Пусть… пусть слышит… что ей нравится… Даже слишком нравится. И как-то невольно даже она раздвигает ноги шире, позволяя прижаться к себе еще ближе. А сама гладит его шею, скользит рукой по груди, ниже… и останавливается только над ремнем. Сердце стучало уже где-то в горле, но останавливаться не хочется. — Если хочешь, — шепчет Тоня, а сама тут же прижимается к его губам, — снимай. Можно было, блять, футболку его и не надевать вообще. Но… она все равно потом ее к рукам приберет. Понравилось в Валеркиных вещах ходить. — Раз ты так настаиваешь, — хрипло усмехается он. Ему понравился звук ее стонов до чертиков — хотелось слышать эту ласкающую уши мелодию снова и снова. Поэтому теперь Валера бесцеремонно стягивает с нее футболку, а затем расстегивает и свой ремень. Шарит руками по ее тонкому тельцу, такому гладкому и нежному, припадает губами к груди, дразняще кусая за сосок — чувствует пальцами на ее коже россыпь мурашек и тут же ухмыляется, глядя ей в глаза. — Сама напросилась. А Тоню аж выгибает на кровати. Стон, сорвавшийся с губ, кажется ужасно громким, и хотя спалить их сейчас некому, сердце начинает частить еще хлеще. И не знала бы, как он лица периодически крошит, в жизни бы не подумала, что умеет быть таким… таким… У нее и дыхание перехватывает от того, как он смотрел. И щеки даже краснеют. Нашла, блять, момент. Краснеть уже точно поздно, и головой Тоня прекрасно понимает, что они не остановятся. Ну и хорошо. — А ты прям противился, ага… — на выдохе шепчет она. А потом срывается на новый стон, запрокидывая голову и открывая шею, на которой уже темнели его метки. Точно Турбо, блин — никаких полумер. Придет такая же красивая, как Вова тогда. Но… ей плевать? И Тоня смеется только, продолжая бездумно скользить руками по Валеркиной спине, царапать шею, путаться пальцами в волосах — и всего было мало. Хочется… больше. — Противился, — смеется Валера. — Противился, как мог. А сам уже даже слишком аккуратно белье с нее снимает — хотя хотелось махом одним содрать. Целует снова и снова — вообще везде, где дотягивается, а потом, одновременно с тем, как игриво слегка прикусывает кончик ее языка, касается пальцами ее уже влажного лона. Валера старается действовать мягко, но собственный распаленный напор ему явно мешает. И вот он уже скользит чуть ниже, чтобы ввести в нее палец — надо же… подготовить как-то. — Больно? — тут же интересуется он, зацеловывая ее щеку. — Нормально… — рвано выдыхает Тоня в ответ. Ну, может, неприятно чуть. Но дальше-то интереснее. — Не больнее, чем от Кощея по лицу, — отшучивается она невпопад, а сама касается губами шеи. Вот вроде, столько раз пыталась сделать. Но не до засосов. И сейчас, когда на его коже расцветает первая темная метка, Тоня от удовольствия едва не урчит. Будут пялиться? Будут. А она же только за. И она отвлекается, привыкая к непривычной заполненности внизу уже от двух пальцев, продолжая зацеловывать Валеркину шею… И смелеет настолько, чтобы даже скользнуть рукой ему в штаны, дразняще пробегаясь пальцами по длине. А он в нее, блять, поместится вообще?.. А Валера даже сквозь зубы шипит — она его просто с ума сводит. Он же совсем озвереет так. И тогда он, кусая мочку ее уха, шепчет: — Надеюсь, ты готова. Потому что спустя пару мгновений он уже приспускает свои штаны и медленно, очень аккуратно входит в нее. Двигаться сразу не начинает, дает привыкнуть и, оставив звонкий поцелуй на ее губах, вновь интересуется: — Все норм? Ибо у самого уже голова кругом буквально идет, как хочется начать. Раздразнила, блять. — Лучше всех, — шутливо огрызается Тоня в ответ. Ну не то что адски больно, как иногда шептались знакомые… просто неприятненько. Жить можно. — Дава-а-ай уже… Ну, терпение никогда не было ее сильной стороной. И все-таки, первое же движение выбивает шальной стон. И, может, за шею она ему вцепилась сильнее, чем надо было, но… непривычно просто. Хотя и… не плохо. Очень. — Я тебя люблю, — почти задыхаясь, шепчет Тоня. И с каждым движением тихой быть становилось все сложнее. — Я тебя люблю-ю-ю… Она бы его убила точно, если бы он ее продинамил. — И я тебя люблю, малая, — заверяет Валера, точечно целуя ее то в бровь, то в нос, то в губы, то в подбородок. И с каждым толчком внутренний жар нарастает и нарастает. Это все слишком… неожиданно. Но логично. Чего еще ему нужно было ждать от нее? И не то что бы Турбо был против. Ему все нравится — и даже слишком. *** Это мог бы быть очередной вполне скучный день на работе, вот только сегодня настроение Лали было куда мрачнее. Она уже видела Пашу сегодня. У него нос распух и едва ли не почернел, нижняя губа расквашена. Нет, сожалений по поводу его разукрашенного лица Лункина не испытывала — реально нарвался, но… Сидела в кабинете все равно как на иголках. Боялась, что в любой момент к ней заявится Ильдар Юнусович с требованием сдать табельное оружие и проваливать из отделения. Но пока этого не происходило. Тоня не ночевала дома. Евлалия могла бы забить тревогу. Могла бы. Но не стала. Она не дура, понимала, что сестра из вредности и желания сделать ей ещё больнее контуется у кого-то из ребят, очевидно, что у Турбо. А у Лали… сил просто нет. Она очень давно не чувствовала себя настолько одинокой. У нее буквально нет ни одного единомышленника. Тоне постоянно Вову жалко, пацанов всех жалко, а Лали? Лали никому не жалко. Никогда. И ведь она… не в «правильности» жизни дело. Она не ханжа, она не занудная какая-то бабка. Все, чего хочет старшая Лункина — это спокойствия, чтобы все ее любимые и близкие, коих осталось очень мало, были здоровы и в безопасности. Но Тонька считает нормой, что взрослый мужик ей синяки на лице оставляет. Вова решает все вопросы насилием, не думая о том, что, предлагая ей свадьбу, рискует оставить ее вдовой. Или сесть, как уже сел Сережа. Пока рабочий день шел настолько тихо и спокойно, что становилось тошно — часы тянулись бесконечно долго. Хотя… ради чего ей ждать его окончания? Ради того, чтобы сидеть одной дома, пялясь в узоры на потертом настенном ковре? Но даже сейчас Лали в итоге сидела за столом, царапая плохо пишущей ручкой в новой тетрадке стихи. Никак не могла сосредоточиться на отчетах, которые было необходимо выполнить. Ты допоздна мечтала Ведь он такой красивый Но все, что он делает, называют насилием Грубо ломает ребра он Тебе и самому себе Тогда ты поняла, любовь Не всегда бывает такой, как во сне Руки в кровь, пластыри вновь на коленях Тебе нужна любовь Но у него дела поважнее Дешевый алкоголь, и может станет легче на время А пока финал, титры — твоя панацея Больно, черт возьми. Ребра будто трещат прям, готовые наизнанку вывернуться. Вроде бы вчера не произошло чего-то из ряда вон… Все было очевидно и ожидаемо. Но… Упоминание Тоней Сережи реально убило веру Лали в то, что у них с сестрой есть какое-либо взаимопонимание. Она ведь не ментов своих защищала в этот момент, нет. Она… Защищала свой шанс на жизнь. Хотя, какая это жизнь? Так, существование жалкое… Лали тяжело вздохнула и посмотрела на календарь, висящий на стене. Февраль подбирался к концу, но тепло не становилось. Ни на улице, ни на душе. И, вглядевшись в даты почти невидящим взглядом, она вспомнила кое-что ещё. А где, собственно… месячные? Уже три дня как должны были начаться. Может, именно из-за этого у нее такое меланхоличное настроение? Это все нервы. — Лункина! — раздался прям над ее головой голос рядового Потапова, и она аж подпрыгнула на месте, захлопывая тетрадь. Но коллега просто уведомил ее: — К тебе там сестра просится. И Лали молча поднимается с места, убирает очередную глупую тетрадку поглубже в портфель, и плетется в приемную. И правда — Тонька явилась. Стоит, едва не трясется вся. Евлалия подходит к ней, сразу цепляясь взглядом за темные засосы на шее. — Что случилось? — устало интересуется она. И вся Тонина показушная решимость сдулась, стоило ей только увидеть Лали. Такую бледную, просто… разбитую… Как тогда, когда они разом остались без мамы и брата. И все слова как-то разом забылись, и она замерла, кутаясь в стыренную у Валерки куртку так, как будто в участке было так же холодно, как на улице, чувствуя себя такой дурой. Она и так в ужасе была. Это не была первая в истории стычка с другой группировкой. Просто… первая по такому поводу. И было страшно. До трясущихся рук страшно. Как будто… не вернутся. Вообще. И в итоге, оставшись одна, когда все пацаны уехали, бросилась в участок. Сначала думала, что просто… тревогу бить. Хотя сама понимала, что не сдаст ни в жизнь. Но сейчас… блять. Она же не к ментам прибежала. Не к сержанту Лункиной. К Лали. И хотя сначала Тоня собиралась говорить о другом, с губ срывается жалобное: — Лаль… прости меня, пожалуйста. Я дура. У меня совсем мозгов нет. И тут и у старшей сестры все же что-то дрогнуло внутри. Она все утро провела в мыслях о том, что контакт с Тонькой у них потерян окончательно, но сейчас… Лали выдохнула и покачала головой. И даже улыбнулась, подходя к своей младшей, чтобы обнять ее и поинтересоваться: — Вам же вроде нельзя извиняться? Или только пацанам? — и усмехается, целуя ее в висок. — Все нормально, не переживай. Я… — Лункина! — а вот теперь за ее спиной вырастает фигура самого Паши. Демьянов хмыкает, со странной ухмылкой глядя на Тоню, и уведомляет: — Вызов у нас. Так что давай-давай, собирайся, это срочно — очередные беспорядки. Вроде месиво вообще. И у Лали сердце в пятки уходит… Не только же ради извинений к ней сестра пришла? Она, так и не выпустив Тоню из своих рук, смотрит на нее с немым вопросом, мол, это же наши, да?.. — Так что давай, мелкая, топай, — продолжает Паша, обращаясь уже к младшей Лункиной. — У твоей сестры работа. — С собой ее возьмем, — внезапно почти огрызается Евлалия. — В машине посидит, потом домой отвезем. Хотя, очевидно, что не будет Тоня в машине сидеть. Но сказать же что-то Демьянову надо. Тоня же от переполняющих чувств на мгновение теряется. Сначала — радостно, что Лали не злится, потом — аж ком в горле встал от новостей от Пашки, а еще страшно стало, и бесит он, и злорадно чуть-чуть на тему его чернющей морды, но Тоня держит лицо. Очень старается, на самом деле. А потом она просияла даже, когда поняла, что Лали позволяет ей поехать тоже. И даже как будто голова закружилась. Но при Пашке много трепаться нельзя. Не после квартирника точно. И тогда Тоня снова прижимается к сестре, обнимая ее, даже вздрогнув для виду и всхлипнув, чтобы Пашка решил, что она ревет просто, а сама горячно зашептала ей на ухо: — «Хади Такташ» убили. Кощей разбирался. Сказал, Ералаш сам виноват был. А Вова не поверил. Сказал, и один пойдет. А пошли все. И быстро отстраняется. Успевает сильно ущипнуть себя за руку, чтобы хотя бы слезинку пустить, мол, расчувствовалась немного, и поворачивается к Демьянову: — Па-а-аш, ну будь человеком!.. Как будто не сама же его чушпаном и окрестила. А остальные сотрудники уже мельтешат, к выходу бегут, в машины заваливаются. У Демьянова немного времени на принятие решения. В итоге он расплывается в самой приторной улыбке, не сулящей ничего хорошего, и позволяет: — Ладно. Но в машине сиди. А Лали будто мимо ушей все пропускает, в голове только набатом долбит: «сказал, и один пойдет». Нет, ну она убьет его! Вот лично возьмет и убьет, чтоб они оба не мучались больше! — Быстро, — почти рычит старшая Лункина и тянет сестру к выходу, даже забыв пальто надеть. Так и побежала в машину в рубашке форменной. Паша не говорит ничего, но косится на нее с явным подозрением — че занервничала так? И даже на заднее сидение с сестрой залезла, а не на переднее, как полагается, весь путь почти трясясь. А едва они на место прибыли… Драка была еще в самом разгаре. Серьезная такая. Лали сразу взглядом Вову выцепила… и сразу и увидела, как ему доской с гвоздями по ноге заряжают. Из груди вырывается судорожный всхлип, когда она выскакивает из машины, на ходу доставая из кобуры пистолет, и в воздух палить нещадно начинает — чтобы разогнать уродов «хадишевских». — Милиция! Стоять! — и даже свой собственный голос не узнает, настолько грозно звучит. Ублюдки в рассыпную бросаются, но кого-то ментам удается скрутить. Скорая тоже уже на месте — фельдшеры бросаются к раненым, а Евлалия замечает, пока к Вове несется, как и Валере камнем по лицу прилетает — не в первый раз причем. Она порывисто оборачивается к сестре, в общей суматохе выкрикивая: — Беги! Давай! К нему. А сама на колени в окровавленный снег рядом с Суворовым падает, его лицо в свои ладони берет, лепеча: — Только не теряй сознание, только не теряй сознание… И свой же ремень из форменной юбки достает, чтобы жгут сделать — кровь-то из бедра так и хлещет! Если порвана артерия… Лали старается не плакать, действовать слаженно, ремень потуже затягивая. — Фельдшера сюда! Быстро! — и вновь собственный вскрик каким-то звериным кажется. — Лаль… — полузавороженно шепчет Вова. Перед глазами все предательски плывет, и слабость такая накатывает, что даже просто руку поднять — подвиг. Орден, блять, дайте. И он бездумно касается ее щеки, оставляя на коже кровавый росчерк, и сипит: — Ты ж… замерзнешь… Не должно ее здесь быть… Не должно… он же, блять, герой… Не может перед ней… с ногой такой… И сознание все-таки уплывает — он падает окровавленным лицом в холодный, такой же кровавый снег, дарующий болезненное успокоение. Вова только за ладонь Лали все цепляется даже в отключке — не разжать. А Тоня… дуреет совсем. Чужой выблядок занят планомерным избиением Валеры уже руками — окровавленный камень не удержал. И Тоня не понимает, в какой момент чужое оружие оказывается в ее руках — просто бьет наотмашь. Хадишевский валится на снег, каким-то чудом оставаясь в сознании — его тут же скручивают менты. А злополучный камень валится из рук Тони, когда она понимает, в чьей он крови. И она ревет, когда падает перед отключившимся Валерой. Крови слишком много. Слишком. Тоня бестолково гладит его по волосам, по щекам, беспорядочно зацеловывает лицо, все умоляя открыть глаза — а крови так много… Ее же… не должно столько быть?.. И на мгновение он вдруг кажется почти ледяным, и Тоня ревет навзрыд, головой падая Валерке на грудь. Но даже не успевает услышать сердце — ее оттаскивают, чтобы сгрузить его в машину скорой. Рядом — Пальто, у которого от крови лица не видно, Зиму скрутили, потому что у него выпал нож, валяется доска с кровавыми ржавыми гвоздями, и Тоня почти задыхается, когда визжит, бросаясь к скорой, в которую сгрузили Валерку: — Я с вами поеду! — Куда собралась, малохольная? — ворчит на нее один из мужиков. — Сиди, пока тоже не загребли. За группировщика-то. И так недобро косится на ее засосы, что Тоня только и может всхлипнуть, растерянно поворачиваясь к сестре. Вову уже грузят в другую скорую, и Лали, с его кровью на щеке, замечает на себе взгляд Тони, полный практически мольбы о помощи. Она быстро, пока есть возможность, подлетает к скорой, строго чеканя фельдшерам, прямо приказ отдавая: — Младшая оперуполномоченная сержант Лункина. Девочка с вами до больницы едет, и если с ней хоть что по пути случится, клянусь, головами отвечать будете. Те смотрят в ответ растерянно, но, сжав зубы, приказ выполняют, позволяя младшей Лункиной в машину забраться. А сама Евлалия несется назад, к скорой Вовы, успев залететь внутрь в последнюю секунду до того, как двери закрыли. Тех, кто не успел сбежать, уже повязали, и тут Паша оглядывается по сторонам в поисках напарницы — успевает заметить, как та за дверьми скорой скрывается. Интересно. Очень интересно. — Лейтенант, — зовёт его рядовой Потапов, но Демьянов отмахивается только, сообщая: — Я в больницу тоже. На допрос. Сирены визжат, пока ряд белых машин на всех порах мчит к ближайшей больнице — номер двенадцать. Лали вовсю пользуется служебным положением, тычет своим удостоверением в лица всем и каждому, чтобы их с Тонькой пропустили везде, где надо. Но, конечно, какое-то время им ждать приходится в коридоре. Старшей Лункиной удается выяснить у мельтешащих врачей, что с Суворовым все в порядке, сейчас капельницу ставят, а на завтра операцию назначат. Про Туркина тоже спрашивает — говорят, у Валеры черепно-мозговая. Их с Вовой как раз в одну палату определили. — Ждите, — выдыхает усталый усатый врач, удаляясь по коридору в противоположную сторону. Лали возвращается к трясущейся сестре, туда-сюда снующей в приемном покое, и молча обнимает ее. Обе в крови своих молодых людей, обе в натуральном ужасе. И старшая Лункина могла бы сейчас целую лекцию задвинуть, мол, неужели теперь Тоня не понимает, о чем всегда и волновалась ее старшая сестра? Но вместо этого лишь выдыхает: — Живы. Скоро нас к ним пустят. Я все организую. — Ла-а-аль… — еле слышно выдыхает Тоня. Язык совсем не слушается, в голове звенит, и тошнит, как будто это ее по голове и били. По итогу слов не остается, и она просто крепче сцепляет руки на спине Лали, уткнувшись носом ей в плечо. Уже даже не ревет — сил плакать нет. Просто… и самой очень надо, чтобы поддержал кто-то, и сестру пожалеть хочется. Главное — это не думать о Валеркиной крови, запекшейся под ее ногтями. Главное — это не думать о кривых ржавых гвоздях, которые Вова каким-то образом еще из ноги и вытащил. И… черт. Думается же. Думается, и все внутри аж рвется на кровавые ошметки. Приходится жадно схватить ртом воздух, чтобы несколько раз глубоко выдохнуть и вдохнуть. Дыши, Тонь. Живой. — Этот ваш… хмырь противный… он к матери Пальто катит, — начинает Тоня шепотом, потому что быть в тишине сил нет. Она с ума от тишины сойдет. А сестре рассказать надо. — Он его уже, гад, и воспитывать начал… побил… Короче, Пальто подслушал, что «Хади Такташ». Даже какого-то пацана искали, вроде… А это же Кощей должен решать. Сережа бы такой херни никогда бы не допустил. — А он пришел, мол, так и так, Ералаш сам нахуй послал, ногой пнул, а нельзя же… Но Вова ему не поверил. И никто не поверил, блин, ты же тоже Мишку знала… Вот он и сказал, что все, мол, могут решать сами, как хотят, он и один пойдет, потому что Ералаш наш, с «Универсама», и… Он еще знаешь, такой «Кто со мной, тот со мной»… а они все и пошли. Не то что бы она хоть как-то сомневалась в том, что за Вовой пойдут все. Но проблема-то была в другом. — Он, по сути, Кощею в морду плюнул, считай. Кощей сказал, что не за кого мстить, а Вова все равно их повел, — заканчивает Тоня. — Это же… это прям война, Лаль. Уже… внутренняя. И тогда она неловко отстраняется от сестры. Заглядывает ей в глаза, выдавливает неловкую улыбку. И бездумно почти трет следы прошедшей ночи на своей шее… Дурак. Вчера они перешли все возможные границы, сближаясь так, что теперь точно не разлепишь. А теперь… в больнице… — Лаль. Лаль, я тебя люблю. Я тебя очень люблю, Лаль. Прости меня. Правда. Я просто… я такая дура… — Чш-ш-ш, не дура ты, — и старшая Лункина сама ломко улыбается, глядя сестре в глаза и сжимая ее плечи. — И я тебя тоже люблю, мелочь ты моя. Все хорошо будет… Если Кощей думает, что у меня на него ничего нет, то он ошибается. Я только из уважения к Сереже весь свой компромат не использую, но… Если этот ублюдок хоть что-то против Вовы и ребят предпримет, будет гнить за решеткой до конца дней своих. — А Ильдар Юнусович… Прости меня за то, что в морге было. Он… сложный человек. И я не всегда уверена в его методах и том, заслуживает ли он вообще милиционером зваться. Мы ж… честными быть должны. Но пока из всех своих коллег Лали честной могла только Иру назвать. Даже Паша… реально так пал в ее глазах. А ведь достойным его раньше считала. И тут как раз показывается кудрявая блондинка-медсестра, смотрит на сестер нечитаемым взглядом и сообщает: — Пришли в себя. Суворов и Туркин ваши. Зайти можете. Лали выдыхает, прикрыв глаза, и приобнимает Тоню, гладя по спине, чтобы за собой в коридор повести, а оттуда — в нужную палату. Лежат оба на койках соседних, придурки их. У одного голова замотана, другой тоже побитый весь, с катетером капельницы в вене — конечно, гвозди-то реально ржавые были. И взгляды у обоих ещё чуть замутненные. — То-о-онька, — тянет Валера и улыбается ещё глупо. — А меня обезболом накачали. Лали вновь вздыхает — почти сокрушенно. Садится на койку к Вове, игнорируя стоящий рядом стул, и по руке его гладит. От сбитых костяшек к запястью, оттуда — вдоль выпирающих вен прямо до катетера. — Я тебя убью, — клянется она. — Я же… Черт, я чуть с ума не сошла. А он ей в ответ только почти что мечтательно улыбается, а взгляд такой теплый, что все ледники в мире в пору растопить. И хотя в голове каш, Вова решает однозначно — пусть злится. Пусть убивает. Только… пусть рядом будет. Потому что без Лали и жизнь — не жизнь. За прошедшие сутки Вова в этом убедился окончательно. Загашенным он будет, если еще раз допустит, чтобы она плакала. И сейчас вот тянется к ее ладони почти бездумно — руку кололо, и ощущалась она, как чужая, но когда их пальцы соприкасаются, становится так… хорошо. — Без тебя душа болела, — вдруг выдает Вова, продолжая улыбаться, — ты пришла, и все прошло. Хотя на деле хреново было так, как еще никогда не было. Кудрявая еще наобещала, что ногу ему отрежет. Лично. А без ноги кому он нахрен сдался? А Тоня тем временем деловито доходит до койки Валеры. А у самой губы трясутся. Лежит такой весь… перемотанный… еще и рука завязанная… И она почти всхлипывает, коснувшись губами его лба. Забрать бы себе всю боль. Чтобы без обезболов всяких. — Я бы тебя убила, если бы ты умер, — бездумно заверяет Тоня. Оглядывается на сестру, и… к черту. Лали вряд ли сейчас будет парить именно это. Кое-как умещается вместе со своим дураком у него под боком на койке, прижавшись щекой к груди… И ревет, когда слышит, как у него стучит сердце. И даже слов опять нет, только набатом в голове стучит — живой. А Валера смеется, кряхтя, кое-как обнимает ее и в висок целует, по-обдолбанному почти радостно сообщая: — Ну не умер же. Я ж это… Не мог. Только до тебя добрался. И под обезболивающими сам не понимает, что несет, пока не ловит на себе строгий взгляд Евлалии. Она не идиотка. Сразу догадалась, у кого сестра ночевала, а потом ещё и засосы у нее увидела. А теперь и у него. — Вы придурки оба, — качает головой она в итоге, обращаясь и к Валере, и к Вове. — Хоть наручниками вас дома держи. Серьезно. А я ведь могу. И к Суворову наклоняется. Аккуратно, чтобы катетер не задеть да капельницу не уронить, утыкается носом в его щеку. Оставляет смазанный поцелуй на скуле, шепча так тихо, чтобы только он услышал: — Я тебя так люблю, что аж ненавижу. И тут их единение нарушает все та же вездесущая медсестра. Смотрит на воцарившуюся перед ней картину — две девушки так и липнут к побитым группировщикам. А одна из них ещё и ментовка. Но она здесь как раз по этому поводу. — Евлалия Викторовна? — уточняет медсестра. — Вас там лейтенант Демьянов зовёт. Блять. Лали в тревога поджимает губы и смотрит на хмурящегося Вову. Хоть бы не додумался вырывать капельницу и с ней к ее напарнику идти. — Все нормально, — зачем-то она заранее успокаивает. — Я сейчас вернусь. И еле свою руку из его забирает — держит мертвой хваткой. Медсестра уже ушла, когда Лункина вышла в пустующий коридор, где не было никого, кроме Паши. На улице уже темнело, и в свете блестящих в окнах фонарей его улыбка казалась по-настоящему жуткой. Прямо звериный оскал. — Паш… И только Лали хотела начать оправдываться, что, да, не имела права сбегать с вызова… Как он хватает ее за горло и впечатывает лопатками в стену. Она хрипит, пальцами цепляется за его руки, но лейтенант куда сильнее, сколько бы приемов она не знала. — Этот жених твой, — рычит Демьянов. — Суворов Владимир Кириллович. По кличке Адидас. Один из старших «Универсама», откуда и брат твой был, и сестра твоя с ними ошивается. Думаешь, я поверю, что ты не в курсе их дел? Крыса ты, Лали. А у нее сердце лихорадочно заходится. Шею так больно сжимает, что почти позвонки и гортань хрустят. Но не это самое страшное… Страшнее то, что Евлалия понимает, что ее стошнит сейчас. — Паш, пусти… — сипит она. — Мне плохо. — Да что ты… — зло усмехается он, но тут… У нее реально рвотные позывы. Демьянов отпускает девушку, у которой аж лоб испариной покрылся, и она тут же со всех ног бежит в туалет в конце коридора, громко хлопая дверью. Даже отсюда слышно, как ее громко выворачивает. Какого?.. А в палате тем временем Тоня обретала новый пример для подражания. Ведь едва за Лали закрылись двери, Вова реально собрался вырвать катетер. Но кудрявая медсестра одним непробиваемым взглядом пригвоздила этого героя обратно к койке, пошаманила там чего-то, и вот он уже даже вырубился. Валерку, к счастью, на геройства не тянуло, но и ему пригрозили, что если он сегодня попытается встать и хлопнется от этого в обморок, с девушкой своей (как звучало-то) увидится еще ой как не скоро. При этом на то, что они с Тоней лежали в обнимку, медсестра и бровью не повела. Короче, кудрявую Наташку Тоня страсть как зауважала и решила, что когда Сережа выйдет, она их обязательно познакомит. Как-нибудь. Но ему точно понравится. Однако вскоре ее внимание привлек странный шум в коридоре. Разморенный обезболивающими Валерка тоже уже отключается, и Тоня, на прощание коротко поцеловав его в разбитые губы, поднялась и выскользнула в коридор. Но обнаружила там… только Пашку. А из-за двери туалета вдалеке доносились очень говорящие звуки. И пока Тоня не успевает понять, что именно произошло, но зато… она наконец-то может не делать вид, что Пашка ее не бесит. — Иди нахуй, Паш, — почти ласково советует Тоня, с трудом удержавшись от того, чтобы не плюнуть ему под ноги — только из уважения к местным уборщицам. Да и состояние сестры… Тоня идет буквально на звук. Заскакивает в туалет… и теряется, находя там Лали. И Лали явно… нехорошо. — Ла-а-аль… Ты как?.. А она не может даже думать о том, что Паша ее только что к стене прижимал, требовал что-то — в голове бьется лишь шальная мысль… Когда там Вова вернулся? Почти две недели назад? Тут же и пазл складывается. Запах вина ей не понравился, к табачному дыму отвращение появилось, хотя раньше Лали пачку в день скурить могла. Она мотает головой, борясь с новым позывом — в желудке-то уже пусто. Кое-как поднимается на дрожащие ноги, проходит мимо сестры, едва не валясь на нее, облокачивается на раковину, чтобы ополоснуть рот ледяной водой. Страшно. Даже блять… жутко. — Тонь… — выдавливает из себя Лали, а у самой все мышцы трясутся и от ужаса, и от слабости в теле. — У меня задержка. Месячных нет. И как она сразу не поняла?.. А Тоня сначала тормозит ужасно. Чисто механически движением убирает волосы сестры от лица, чтобы не мешались. Гладит по спине, а в голове прямо ни единой мысли. Придерживает, чтобы Лали точно не упала, и робко предполагает: — Ну, ты перенервничала опять, наверное… Ты же всегда на работе нервничаешь… Только от службы ее Лали в жизни не тошнило. И у Тони как будто все в животе скручивается от волнения. Она как-то невольно вцепляется в рубашку сестры, растерянно спрашивая: — Или ты хочешь сказать, что ты… И сама судорожно вспоминает. Ну да, красивый-то Вова ходил уже давненько так… и ходила Лали к нему давно, у Тони и синяка почти не видно… — Лаль, — зовет Тоня с глазами круглыми, — ты что… от Вовы беременна? И стоит сестре произнести это вслух, как у старшей Лункиной практически аритмия начинается. Она судорожно хватает ртом воздух, будучи на грани панической атаки, и шепчет: — Я не знаю… То есть… я… Пиздец. Пиздец, пиздец, пиздец! — Скорее всего. Слишком много всего… сходится. И невольно кладет ладонь на плоский живот, скрытый за плотной тканью форменной юбки. Обычно женщинам такие новости приносят радость, но вот Лали… Нихуя не радостно. Она не может прямо сейчас на крыльях любви полетать делиться с Вовой. Как минимум потому, что он, блять, с продырявленной в драке ногой валяется. Какая из них выйдет семья? Он же ни за что от своего образа жизни не откажется… Лали в любом случае матерью-одиночкой останется. — Тонь, — она вцепляется в руки сестры, со стороны выглядя едва ли не умалишенной. — Не говори Вове, я тебя умоляю. Вообще никому не говори. Я сама должна… Должна — не означает, что сделает. — Ла-а-аль, тш-ш-ш, ну ты чего? — воркует над ней Тоня, прижимая сестру к себе в крепкие объятия. И все гладила по спине, по волосам, а чего сказать — и не знала даже. — Лаль, ну давай, вдох-выдох, вдох-выдох… Давай, надо дышать… Все хорошо будет… прорвемся… А у самой в голове множество мыслей сразу, а как попытаешься за одну ухватиться — разлетаются сразу. Но более-менее понятным чувством становится… предательское непонимание. Раз ребенок Вовин, почему Лали не хочет сказать ему сразу? Вот это вот ее «я сама должна» — это же явно не подразумевает, что она сейчас и сделает. И все же… — Ничего я никому не скажу, пока ты сама не скажешь, — заверяет Тоня. И неловко смеется, добавляя: — Слово пацана, блин. Для нее-то это прямо страшная клятва. И вот они стоят еще какое-то время в тишине, обнимаясь, и Тоня все слушает дыхание сестры. Успокоилась бы… Но Тоня как будто бы только хуже сейчас сделает. Потому что в эту секунду ее голову пронзило одним тревожным осознанием. А спросить ей больше просто не у кого. — Лаль… — неловко прокашливается младшая Лункина. — А часто вообще… ну… беременеют?.. И Евлалия вымученно мычит, почти рычит, уткнувшись лбом в плечо сестры. И прям рядом с ее лицом вся эта ее шея разукрашенная. — Только попробуй залететь, мелочь… — вздыхает она. — Это, конечно, далеко не гарантия, но твой Турбо хоть… вытащил вовремя? И сама нервно усмехается, только осознавая, что вообще спросила у своей младшей сестренки. Ей-то самой девятнадцать только было, когда они с Вовой впервые переспали, хотя знакомы были с семнадцати. И куда Тонька так торопится повзрослеть?.. — Я на такие вопросы буду отвечать только в присутствии адвоката, — чуть напряженно отшучивается Тоня, а у самой аж уши краснеют. Как же это было… ужасно неловко разговаривать с Лали про такие штуки. Сама же и начала, но… Ладно, вдвойне неловко было признавать, что последнее, о чем она подумала — это возможные последствия. И по сути, не она одна. С губ срывается чуть нервный смешок, но Тоня заверяет: — Нормально все было. Нам одной залетной хватит, хе-хе. А у самой-то в голове еще и не укладывается как-то. Чтобы Лали, и вдруг… с ребенком. Ну прямо с настоящим таким ребенком… Вовиным еще. И прямо… вот получается, что Лали пока не хочет говорить, но… может, все хорошо будет? Хотя бы раз? — Пошли домой? — осторожно предлагает младшая из сестер. — Они там дрыхнут уже тоже… Да и это… тебе точно отдохнуть надо… Самой Тоне — тоже. И состояние такое, что хочется у Валеркиной койки упасть и никуда от него не отходить, но на ночь явно никто не разрешит остаться. Да и Пашка там, наверное, рвет и мечет… — Я тебя от Пашки спасу, — продолжает Тоня. — Только это… в подвал к Вове зайдем? Он Марата за кастетом отправлял, а тот так и не пришел. И чет у меня ощущение, что он не дома совсем. Вова переживать будет, наверное… — Ох, Марат… — вздыхает Лали. — Конечно, пойдем. Маратик же ей как родной тоже. Между прочим, стольких приводов в милицию избежал именно из-за нее. Евлалия… ответственность за него чувствует. И любит его, хоть и дураком тем ещё бывает. — Только… Она касается своего горла — ещё болит, блин, будто до сих пор сдавлено. Опасливо выглядывает в коридор, но, на благо, никого там уже не обнаруживает. Ушел. Сестры выходят из туалета и уставшие идут к выходу из больницы. Лали, покосившись в последний раз на дверь палаты, в которой спят Вова и Валера, признается Тоне ещё кое в чем: — Паша душил меня. Об этом тоже Вове не говори. Глупостей наделает. Хватает того, что… Паша в курсе его личности. Надеюсь, синяки не проявятся… *** Чуйка не подводит — Марата они нашли в подвале. Оказывается, попался отцу, который решил его перевоспитать, и чуть не увез в Набережные Челны. Теперь вот из дома сбежал… И Лали неожиданно легко разрешает Марату пожить у них столько, сколько понадобится. А Тоня все делает вид, что не видит его мокрые щеки. К счастью, Лали быстро уснула — даже капать ей ничего не пришлось. Быстро и крепко — даже утром следующего дня спала еще, хотя и Тоня, и Марат уже подскочили. А последний, конечно, рвался к брату. Время было еще не приемное, и без удостоверения Лали им вряд ли будут открыты все двери, как вчера… но кого это останавливало? Так что вскоре они вдвоем уже выскочили на улицу. Лали не обидится, наверное. И Тоня, которая неслась к Валерке чуть ли не вприпрыжку, все звенела новыми сережками-висюльками — вишни. — Ну а что? У мамы нашла, — невозмутимо объясняется она. — Красиво же. Тоня вообще любила периодически залезать в мамин шкаф, шкатулку с украшениями. Избавиться от вещей ни у кого рука так и не поднялась. Память, да. Да и… так создается ощущение, как будто она все равно где-то рядом. Но у больницы случается сюрприз. Марат шел напролом, никого не боясь, Тоня — чуть позади. И это сыграло им на руку — она успела дернуть Марата на себя, скрываясь с ним за углом больницы. Пиздец. Толпа целая. Стекло бьют, чтобы внутрь пролезть. И явно не с добрыми намерениями. И рожи-то все незнакомые… — «Хади Такташ» походу, — шепчет Тоня Марату, невольно вцепившись в его плечо, чтобы не ломанулся сразу разбираться. — Пиздец. Так. Лезем через служебный? Или пожарная лестница… Не думала даже, что сегодня утром придется геройствовать. А Адидас-младший реально рвется вперед… но потом осаждает сам себя. С девчонкой же. Да и не самоубийца, хоть и хочется доказать свою значимость после того, как драку проебал так бездарно. — Служебный, — шепетом кидает он Тоне. — Лестница обледенела вся. И они, пригнувшись, перебежками добираются до служебного входа, у которого как раз так удобно обнаруживаются курящие интерны. Марат долго не думает — делает все, чтобы добыть им с Тонькой по белому халату, хоть те и орут вовсю, что сейчас охрану позовут. Пробираются внутрь здания, по пути отбиваясь от бабок, принимающих их за докторов, а там, едва не наперевшись на «хадишевских», вдруг слышат знакомый басистый голос: — Марат, Тонька! Турбо хватает друга за шкирку, а свою девушку напористо обвивает перемотанной рукой за талию, тут же волоча их к лестнице — на верхней клетке уже ждёт Пальто. — Кто-то ночью «хадишевского» прямо в палате замесил, — уведомляет Валера. — Пиздец. Адидаса только на операцию час назад забрали, чет делать надо. — Забираем, значит, — уверенно заявляет Марат. Команда спасения у них, конечно, собралась прекрасная. Валерка с перемотанной головой и рукой, как и всегда, загадочный Пальто, тоже с черепно-мозговой, видимо, только еще и кровь на бинтах, а самые здоровые — непробиваемо уверенный Марат и Тоня, которая не знала, кого бояться больше: чужую группировку или собственную разгневанную сестру. Но в больницу лезет все больше чужих, и тогда они ломятся в больничный коридор. Операционные находят не сразу, но зато по дороге Марат успевает стырить каталку, а Тоня тем временем залетает в каждую дверь, пока наконец не находит нужную: — Пацаны, бегом! Одна из медсестер визжит почти поросенком, когда они вваливаются внутрь, угрожает им милицией и в итоге реально бежит к телефону. Тоня только и успевает крикнуть, что она дура и сейчас на «Хади Такташ» в полном составе напорется, но ее уже не слушают. Пацаны перегружают бессознательного Вову на их каталку, и от вида его пострадавшей ноги Тоню опять мутит. Она отводит взгляд… и только тогда понимает, что вторая медсестра-то тут. И несмотря на то, что она запакованная вся для операции, Тоня узнает ее по кудряшкам. — Наташка! — восклицает Лункина, как будто встретила старую подружку. — Наташка, не в службу, а в дружбу, спасай, мы… Но Наташа уже сама собирает свои медицинские штуки. И даже подталкивает Тоню в спину, коротко поясняя: — Я доделаю. Ногу оттяпают иначе. Тоня просияла аж. И теперь их передвижения становятся менее хаотичными, потому что Наташка решительно ведет всех к лифту. Они успевают закатить каталку, Тоня старательно помогает, но никто не успевает даже двери закрыть — «хадишевские» уже на этаже. Марат вырывается первым, едва ли не забивая какого-то придурка, Пальто не отстает, Турбо даже хватается за огнетушитель, и звук, с которым он прилетел по голове какого-то пацана, был незабываемым… Но один хмырь все-таки успевает пролезть внутрь. Отталкивает тонко вскрикнувшую Наташу, бросаясь к Вове, но наперерез ему рвется Тоня. Козел хватает ее за волосы, чтобы приложить об стенку… и вот и первая кровь — из носа ливануло. Зато он не успевает Вову и пальцем тронет, а из-за того, что отвлекся на Тоню, вскоре из лифта и вылетает — его за шкирку вытаскивает Марат. И наконец они закрывают двери, начиная спускаться вниз. Наташка продолжает свои медицинские колдунства так, как будто ничего и не было, Тоня матерится, невольно запрокидывая голову… — Нельзя! — прикрикивает на нее Наташа. — Вот так держи. — Ага, — невпопад откликается Тоня, зажимая нос так, как она показала. Кстати, кольца-то у Наташки и нет. К моменту, когда они доезжают до первого этажа, свои колдунства она заканчивает. Пацаны бегом выкатывают каталку, а Вову, кажется, отпускает от наркоза, потому что он начинает нести пургу то про вертушки, то про Лали. — Если рана загноится, надо будет прийти на обработку! — кричит Наташка вслед. — И за таблетками придете! Головы болеть будут! — Лучшая! — абсолютно искренне восклицает Тоня в ответ, и они несутся на улицу, оставляя ее новую подружку осмыслять происходящее. А она, бедная, и правда сползает по стенке лифта, пряча лицо в ладони. Не плачет, но… интересный опыт… А тем временем на улице, к счастью, чисто. Основные массы значит еще по больнице носятся. Надо успевать ливать… И тогда на глаза попадается одна из машин скорой. Турбо чертыхается, смотря на Тонин опять разбитый нос, но сейчас надо торопиться — он силком вытаскивает водилу из машины, сам занимает его место, пока ребята грузят внутрь каталку с Вовой, когда вдруг… — Андрюша… — слышится почти елейный голосок матери Пальто. Тот с поразительной невозмутимостью отправляет ее домой и запрыгивает в скорую — «Хадиш» уже здесь и умудряются пробить заднее стекло машины. Но они стартуют — равно, резко. И тут прибавляется ещё проблема — прямо из-за угла выруливает милицейская машина. Чертов лейтенант Демьянов, собственно, в больницу сам и ехал с очень сильным желанием как можно жестче допросить всех раненых вчера группировщиков. А тут… — Остановитесь! — требует Паша через громкоговоритель. — Прижмитесь к обочине! А Вова, кажется, совсем поехал со своим Афганом — в забытье вцепился в собственного брата, пока Марат надрывно кричал ему: — Это я! Это я! Начинается суматоха. Пальто давит разбушевавшемуся Вове на плечи, пытаясь его удержать. Тоня старается разжать руки, чтобы он отпустил Марата… и теряется, когда понимает, что узнает этот голос даже несмотря на громкоговоритель. — Это Пашка, блять! — почти визжит Тоня и вцепляется в Вовины руки с новой силой, чтобы совсем Марата не придушил. Пиздец. Вот только Пашки еще и не хватало! — Валер! Гони! А самой-то предательски хочется на этой самой скорой его и переехать. За Лали. Но сейчас основная цель — свалить отсюда поскорее. В какой-то момент Вова обмякает, валясь обратно на каталку. Только все повторяет имя Лали, и Тоня как-то невольно прикрикивает: — Да и так тебя к ней привезем, блин! Лали будет в восторге. Но… а куда его? Домой, чтобы Диляру инфаркт хватил? В подвал, чтобы он с такой ногой ее отморозил еще? Не-е-е, это точно, надо к ним домой… А милицейская тачка кажется все ближе. Валера включил сирену скорой, но то, что перед ними расступались машины, играло с ними и злую шутку — Пашка-то тоже разогнался. А у него, блять, пистолет. И он же может и по колесам шмальнуть. А если он еще догадается, куда они едут… Надо оторваться. Больше отрыва. Тоня подскакивает с места, чтобы оказаться ближе к водительскому креслу, и перегнуться к Валере. И тогда она заявляет, махнув рукой и на Марата, и на Пальто: — Если ты сейчас включишь свой турбо-режим, мы переспим! И не один раз! Валера нервно смеется — и так адреналин дикий, так еще и Тонька масла в огонь подливает. — Я тебя понял. И он давит на газ со всей дури, они проскакивают перекресток на красный свет, вот только ментовской тачке повторить их маневр не удается — их подрезают, и случается мелкая авария. В скорой все они победно кричат, понимая — оторвались! А Лали дома только недавно проснулась. Лицо чуть отекло — успела-таки ночью немного пореветь в подушку, всю наволочку промочив. Стоит признать, что так страшно ей ещё не было — в такое время… и ребенок. Которого ей, с огромной вероятностью, придется воспитывать самой. В итоге она решила занять себя приготовлением еды — дешевые макароны из мягких сортов да вареная колбаса. Больше ничего и не нашлось. И как раз в этот момент в дверь задолбили так, что она аж подпрыгнула от испуга. Кому может быть так надо до нее докопаться? Паше что ли?.. Лали выключает газ, все равно все уже готово, и на цыпочках идет в прихожую, по пути прихватывая пистолет, который… сразу с грохотом и роняет, стоит ей открыть дверь. Прямо перед ней — сестра с окровавленным лицом, да Турбо и Марат, с двух сторон держащие Вову. И Пальто ещё рядом мнется. — Вы что… — почти задыхается старшая Лункина. — Вы что сделали?.. — Лаль, я тебе ща все объясню! — клянется Тоня, шагнув к сестре и взяв ее за плечи, придерживая. А сама маячит Турбо и Марату, чтобы они утащили Вову в комнату Сережи. И Пальто тоже в дом зазывает — разумнее было отсидеться хотя бы чуть-чуть, мало ли что. Андрей, к чести сказать, перед этим выглядывает на лестничную клетку, проверяя, не несется ли за ними кто, и только потом закрывает дверь. А у Тони и слов нет. Адреналин кипит в крови, дыхание сбилось, и все мысли в голове путаются, когда она начинает сбивчиво рассказывать: — Там «Хади Такташ»! Всей толпой… Или почти всей… Мы с Маратом пришли, а они уже в больницу лезут! Потому что кто-то их пацана замесил ночью! А они же… ну… им же Вову надо. Вова второй по старшинству. Ну и мы короче… И вот пока рассказывала, как-то даже и вдумалась в произошедшее. И это было… что-то с чем-то. — Ну и мы его и выписали! А то убили бы там, а они могли! И там операция была, но Наташка все доделала… И мы короче на скорой… И там Пашка, но мы ливнули! И короче… И короче, она сейчас упадет от эмоций. Одновременно хотелось и визжать, и обниматься, и лечь в лежку. Кстати, про лечь. Тоню озаряет. — А это… у нас Сережиных вещей не осталось? — уточняет она. — А то мне кажется, мы Вову там заморозили… Ангины еще не хватало какой-нибудь… Упоминание Паши заставляет Лали вновь бездумно коснуться шеи — синяки в виде чужих пальцев на ней все же, блять, расцвели. И у нее аж в ушах звенит из-за всеобщего пиздеца. Она активно кивает, запирая дверь, и быстрым шагом устремляется в комнату Сережи, тут же фурией выгоняя из нее пацанов. Те понятливо ретируются, и Лункина принимается нервно укутывать Вову и в одеяло, и сверху ещё в покрывало. — Я сейчас Сережины вещи достану… — мрачно лепечет она. — Но ты пока так отогревайся. Я… Главное, чтобы, сука, не затошнило. Не при нем. Лали устало садится рядом с Суворовым на кровать, пряча лицо в ладонях. И губы опять дрожат. Им всем весело дохуя, похоже. А вот ей — нет. А у Вовы снова ощущение, что он совершает настоящий подвиг, когда просто поднимает руку. И сейчас реально приходится приложить всю силу воли, чтобы обхватить Лали поперек живота и завалить рядом с собой. И на этом все силы разом и заканчиваются — он только чуть поворачивает голову, чтобы уткнуться носом в ее волосы. — Забей, — хрипло просит Вова. Язык едва шевелился, и ощущение было такое, что его сейчас вырвет. — Лучше полежи со мной. Чет это… хреново прям. В принципе, к моменту, когда его вытаскивали из скорой, Вову уже немного отпустило. По крайней мере, чтобы признать пацанов и Тоню и сообразить, что он не в больнице. Но вместе с этим пришла и боль. Проткнутая нога ныла, голова гудела, тошнило, и в целом состояние было такое, что Вова готов был отключиться прямо сейчас. Но Лали… с ней как будто легче становилось. — Лаль, — бездумно зовет он, — Лаль… не уходи. — Я должна… анальгина тебе принести, — только и шепчет она. Не уходи. Сейчас не уйдет. Поэтому Евлалия переворачивается в его руках, чтобы лечь к нему лицом. И сама смотрит в эти любимые еле открытые карие глаза. Из прохожей слышится копошение, и она слабо выкрикивает: — Марат! Марат, принеси анальгин и воду! — Будет сделано! — откликается тот, делая вид, будто не подсматривал в дверную щель за старшим братом и его девушкой. И действительно через пару минут возвращается с таблеткой и стаканом кипяченой воды. И стоит ещё, пялится на них. А Лали и плевать как-то. Она пихает анальгин Вове, помогая ему приподнять голову, чтобы запить его. Поднимать одеяло и смотреть на его боевые ранения ей страшно. Не выдержит же — разревется. — Лаль, — вдруг зовёт Марат, и она, повернувшись, видит в его глазах едва ли не бешенство. — Это что такое? И ведь пальцем прямо в ее расписную шею тычет. При Вове, блять. — Ничего, — глухо откликается Лункина. — Ну нихуя ж себе, — младший Суворов насупился тут же. — Кто тебя обидел? Говори, мы разберемся. — Марат, у меня пушка есть. Я могу за себя постоять. Хотя вчерашнее происшествие в коридоре говорило об обратном. И наконец Вова тоже видит синяки. Медленно-медленно поднимает руку, чтобы осторожно коснуться шеи Лали. И Вове бы очень хотелось, чтобы оказалось, что это бред его воспаленного воображения, но… настоящие. Черные уже. Прямо как у него. Только его синяки — это привычно, а у нее… а у нее их быть не должно. И совершенно отстраненно вспоминается вчерашний вечер. Кудрявая эта. Лейтенант Демьянов. Дальше — как в тумане. Вырубился опять. И если… если этот чушпан… осмелел настолько, что жить надоело? — Брысь, — бурчит Вова брату. Марат предсказуемо возмущается, вскидывается, но Вова повторяет настойчивее. Марат сдается, но уходит демонстративно, хлопая дверями и едва не фыркая. Вова валится обратно на подушку, косясь на Лали из-под полуопущенных ресниц. И шепчет почти из последних сил: — И попробуй потом сказать, что я не прав… Он же опять геройствовать пойдет. За нее. Но… потом. Сейчас даже сил шевелиться-то нет… — Спи давай, — выдыхает Лали, гладя его по волосам. И сама устраивается рядом, поверх одеяла и покрывала, очень аккуратно, чтобы не задеть раненую ногу. Кладет голову Вове на грудь и… просто в ковер на стене пялится. Что ж так тяжело-то всё?.. А Марат тем временем врывается на кухню к Тоне, Турбо и Пальто, сходу яростно вопрошая: — Тонька, ну ты-то должна в курсах быть! Что с Лалиной шеей? Кто это сделал? И, всплеснув руками, даже стоит, подбочившись, пыхтит и губы жует. — А что с ней? — недоумевает Валера, не успевший ничего заметить, пока Адидаса в комнату тащил. — Да там, блять, синяк, — вновь вскидывается Марат. — След от руки тупо. — Ты хоть не додумался, блять, при Вове про это выспрашивать?! — немедленно подрывается Тоня. И тут же сама себя и затыкает, потому что… это же Марат. Оставалось надеяться, что Вова пока еще ничего не понял. — Марат, блин… И валится обратно на стул, пряча лицо в ладони. И хочется же, блин, рассказать! Всегда было проще все выложить, не держать в тайне, потому что любая проблема вместе проще решается. Но… она же уже пообещала. И собственное же данное слово валится на плечи тяжким грузом. А там еще… ребенок. Она еще даже свыкнуться с мыслью не успела — до сих пор казалось, что как будто бы это все не с ними происходит. Не с Лали. И тут такая борьба, блин, получается — сестре слово дала… но это же ненормально, что Пашка на нее руку поднял! И он, получается, так никуда еще и не свалил… — Я слово дала. Слово пацана, — глухо признается Тоня по итоге. А у самой шальная надежда мелькает — может, сами догадаются? Хоть кто-нибудь… — Это… чай кто-нибудь будет? Или есть… — Буду, — откликается Пальто, а тем временем до Турбо доходит: — Погоди, ее ж вчера этот чушпан-лейтенант вызывал. В больнице. — Че за чушпан-лейтенант? — тут же цепляется Марат, беря свободный стул и разворачивая его спинкой вперед, чтобы сесть. — Да ну, этот… Паша? — продолжает припоминать Валера, хотя голова, признаться, болит и соображает весьма туго. — Пизда вашему Пашке, — обещает младший Адидас. А вскоре с завода возвращается отец, и… Нужно было видеть лицо Виктора Семеновича, когда он обнаружил дома бессознательного Вову. К тому моменту Пальто уже ушел домой, Марат собирался спать в кровати Лали, а Валера ложился с Тоней… Так что отец, помолившись тихо, забрал бутылку водки и ушел к соседу. А Евлалия ночью уснуть не могла. Стояла у окна, борясь с желанием выйти на балкон и закурить, но не поступит она так со своим малышом. И как раз, когда стрелки часов показывали без пятнадцати три ночи, Вова вдруг подорвался на кровати. Лункина аж шарахнулась испуганно, поспешила к нему и, присев, взяла его лицо в свои ладони. — Эй-эй-эй, ты чего? Но первое, что Вова делает, даже не осознавая, что делает — скидывает ее руки с себя. Четким, заученным движением. Чуть не заломал — очухался вовремя. А в голове опять звенит, как в первый раз, когда рядом с ним выстрелили. Он уже блять, как дурак, подскакивал, когда рядом с ним в машине громыхнуло что-то. И смотрит вроде, а не видит — как будто сквозь Лали. Руки трясутся, как будто пил с неделю, не просыхая. Хотя на деле и не пил. Только в армии еще. Четыре тоста. Третий — за тех, кого уже нет. Четвертый — за то, чтобы за тебя не пили третий. — Афганцы странные такие. Входишь в поселение — а они добрые. Последние лепешки несут. Улыбаются. — И Вова даже не сразу понимает, что вообще это вслух говорит. — А другие… ну, мы же неверные все. И тогда колонну разбили… их нашли, а там… Он качает головой, нервно запуская руки в волосы. — А у трупов уши, носы, глаза, между ног все вырезано. Как собак, понимаешь? Как собак… А я тоже там мог быть… И глаза почти в бреду закрывает, а все равно трупы изуродованные видит. А он их ведь знал. Лично знал. — Тише, тише, Вов, — просит Лали перепуганно. — Ты дома. Ты со мной. Она и сама знала некоторых, кто с войны вернулся, но… с приступами такими сталкивалась впервые. И что делать — не знала. Только сердце за него, за ее Вову, болело. За что жизнь их всех так переломала? Он на войне был, брат — на зоне, мама — в могиле. Она не знает, как он отреагирует, можно ли вообще, но вновь тянется к нему, не может не тянуться. Гладит по лицу, в глаза смотрит. А сказать и нечего. Но по итогу Лали какие-то слова находит, вот только лучше ими не делает. — Вов… Скажи, ты когда-нибудь… Смог бы выбрать меня и будущее вместо… прошлого? И военного, и преступного. Сначала он молчит долго. Выйти из войны, оказывается, так сложно. И самое страшное, что Вова несет эту войну и домой. Пацанов, по сути, на бойню и повел. И вернулись все… один лучше другого. Даже Тоньке, вон, нос расквасили. И в свою семью — не с отцом, Дилярой и Маратом, а в ту, которую Вова хотел бы построить с Лали — он тоже несет войну. Рушит все, до чего дотрагивается, не от злости какой-то, а просто не знает, как иначе. Раньше, до войны еще — знал. А теперь… в нем как будто все огнем кровавой бойни и выжгло. — За месяц до дембеля в бой не пускают. Ну, как-то оно… повелось так. А меня отправили. И я все думал, как так, два года от смерти бегать, а сейчас… к тебе не вернуться… Я же про тебя только и думал. Как дурак. Вообще ни о чем другом не мог. И не врал же тогда — про свадьбу, про семью, про жизнь будущую. — Я хочу, — наконец шепчет Вова без всяких колебаний. — Я хочу, больше всего на свете хочу, Лаль. Но здесь возникает «но». То самое, на котором Вова сам себя и подловил, когда впервые узнал об этом Пашке гребанном. Та мысль, на мгновение мелькнувшая в его голове, и четкое осознание, что соперника он действительно мог убить. — Я не знаю… могу ли. Могу ли опять… мирно жить. Головой понимаю, что дома, а как будто там еще. И тащу войну сюда, как идиот, потому что… я не помню даже, как оно… по-другому… И вдруг и сам берет ее лицо в ладони. Гладит щеки так нежно, как только может, и шепчет — вполне осознанно: — Лаль. Прости меня, пожалуйста. А у нее все рушится внутри, прямо по кирпичикам и до самого основания. Губы дрожат, когда Лункина пытается улыбнуться обнадеживающе. Для него, не для себя. И… глупо, конечно, думать, что может сейчас такое чувствовать, рано ещё очень… Но и в низу живота, в самой утробе, будто тоже что-то бьется, пульсирует прям. — Пацаны не извиняются, — отшучивается Евлалия, всхлипывая, но потом продолжает серьезно и потерянно: — Я не злюсь на тебя, Вов. Кажется, я уже… Всю злость-то и растеряла. Осталась только звенящая пустота. Раньше в ней был огонек какой-то. До всего. Училась в школе милиции, думая, что людей спасать будет, что мир будет лучше делать. А на деле… Подмена понятий какая-то. Большинство ее коллег — бессердечные козлы, в то время как в уличных пацанах куда больше тепла и жизни. Но… Не умеет Лали их романтизировать, как Тонька. Все равно все вопросы через насилие решают. Но дело не в осуждении каком-то даже… Просто в безопасности быть хочется. Тем более теперь, когда внутри нее распускается новая жизнь — продолжение их с Вовой любви. Но он всю надежду на корню обрубает. — Ничего, — судорожно выдыхает Лали, а у самой тон плаксивый-плаксивый. — Ничего, все в порядке, я… Как-нибудь выкрутимся, да? Только сама в это не верит.