Рыбалка

      На второй день сбора урожая энтузиазма у всех поубавилось и удалось поставить на колени тех, кого вчера ставили раком. Мужики болели с бодуна, женщины возмущались о сломанных ногтях, дед взял отгул, у него же спина, а я просто копал за всех. Раз — картошка, два — картошка… сорок восемь, триста шестьдесят два… Мне ещё и напарника не хватило, одного победил алкоголизм и его неудачно полечили, хотя я больше склоняюсь к версии, что деду нужен был собутыльник, и он выбрал самого выносливого.       — Чего встал? — Пашка пихнул меня локтëм, когда мы поравнялись в рядах.       — У меня экзистенциальный кризис, — поясняю свой пустой взгляд, оперевшись на черенок лопаты.       — Я знаю только кризис среднего возраста, и тебе до него ещё далеко. Так что рано сдаёшься, — Пашка говорит без раздражения, наоборот, он сейчас… мягче, что ли, стал. Но к нам идёт Мила с бутылкой воды, и чем больше сокращается между нами расстояние, тем сильнее меня трясёт.       — Да не могу я больше бороться! Устал! Сил никаких нет! Всё не в радость! Это бессмысленное изведение себя без перспектив! Нескончаемое! — и как меня понесло… Пашка глазами хлопает, предлагает покурить сходить, обещает, что осталось соток десять от силы и всё закончится.       Посмотрел вниз. Вспомнил про картошку, и про то, что ему нельзя говорить о своих чувствах. Рассмеялся. Истерично. Поднял с психу картофелину, она оказалась в форме сердца. Психанул, уронил и пнул её куда подальше, чтоб шла она… эта любовь! Сдуру попал по дядьке, прям по заднице. И тут через жопу получилось. Просто знак свыше. Выхватил словесный пиздюль и долго извинялся, что плохой футболист. Дядька ушёл, сказал у него травма. Я констатировал, что они тут все охренели! В итоге на поле остались я, Пашка, Мила, мой экзистенциальный кризис и картошка. И охренел уже я, выслушивать от Милы, что теперь всё доделывать нам. Послал и её. Тоже ушла. Пашка смотрит на меня волком. Сам сейчас завою, ещё и покусать могу. Посмотри какие все обидчивые!       — Можешь тоже катиться следом за остальными! Сам справлюсь, — даю совет оставшемуся, но он или тупой, или сильно хорошо воспитан.       — Тебе пора научиться сначала думать, а потом говорить, — забирает у меня лопату и начинает копать, монотонно, терпеливо, останавливаясь через ряд на перекур, пока меня лихорадит и бесит даже собственное дыхание. Как же я хочу вывести его на эмоции! Он в пацанячьем возрасте таким не был. Сам кидался везде первый, пока батя не остужал. Кровь кипела, дури — море, а сейчас… курит стоит, медитирует. Наверное, когда тебе всё равно, то человек просто неспособен вызвать у тебя иные чувства, только желание просто копать картошку и курить…       — Я должен фильтровать своё мнение? — сажусь на землю задницей, смотрю на него снизу. Глаза красивые. Особенные.       — Ты должен понимать, когда твоё мнение имеет цену, а когда оно нахуй не сдалось. Люди приехали помочь, а ты их обидел.       — Хотели бы помочь — помогали бы. Не я их звал. Не я поил. Не от меня и уходить.       — Упрямство человека не красит, Арт.       — А что его красит? — поняв, что я ничерта не делаю, Пашка тоже перестал пытаться. — Светлые длинные волосы и титьки третьего размера? — он закатил глаза, я смутился своей наглости и обидчивости.       — У каждого свои вкусы.       — Ну да, — стряхиваю землю с рук и иду высыпать ведро в сетку. — Наши с тобой точно не совпадают.       Я слышал, как он тяжело выдохнул, но посмотреть на него не смог. Не нашёл в себе сил. Остался в состоянии непонимания, не губя больше нервную систему. Ей и так рядом с ним несладко.       С трудом, но мы докопали. Молча. Будто нам и обсудить нечего… Хотя я точно знаю: мы читаем одни книги и смотрим одни фильмы, отдыхать оба ездили в горы и я тоже люблю кататься на лыжах. Казалось бы, всё так идеально совпадает, но — нет. Только кажется.       Через полчаса после звонка пришла машина. Грузили мешки тоже вдвоём. Пашка старался брать вес на себя, но выхватив от меня протест и совет засунуть себе такие подачки поглубже — сдался. Пахали на равных. Не скажу, что я слабак, но на его фоне точно проигрываю, да и из тренировок у меня только отжаться и пресс качнуть, а Паха постоянно в физической нагрузке, ему привычнее, а я вот на мышцы забил капитально и надо снять напряжение, а то на работе буду неподвижным бревном.       — Попаришь меня в бане? — Спрашиваю уже после того, как последняя машина с урожаем ушла, и мы отзвонились деду.       — Если хочешь, — пожимает плечами, и в этот момент к нам обоим приходят воспоминания последнего раза, моё признание и его вес, а также всё стоящее за ним, возвращается и невыносимо мучает.       — Хотя… знаешь, — так будет лучше, — наверное, я лучше сам. Просто затопи. У тебя кроме меня есть ещё кем заниматься…       Баня пышет жаром. Если прижать ладонь к стене, то может показаться, что дерево дышит, томно вдыхает, пропитываясь внутри паром и на выдохе окутывает тебя теплом, чуть поджимая под горлом и затрудняя дыхание. Дышу в унисон со стенами. Короткими глотками, открытым ртом, обливаясь потом, низко опустив голову, зависнув в какой-то параллельной реальности. Здесь и останусь, если сейчас не выйду на воздух, но я сижу. Чувствую, как прогревается каждая клетка тела, как градус в крови растёт, нехватка воздуха на грани терпимости, но сижу. Один.       Когда Пашка сказал, что дед ждёт всех у себя, а баня — блажь, и никуда не убежит, даже он не удивился моему отказу. Я попросил передать, что плохо себя чувствую, а вообще хотел побыть один. Мила утащила Пашку раньше, чем я договорил. Скатертью дорога. Наверняка они напьются и переспят. Несмотря на то, что как бы не хотел плохо относиться к этой женщине, она создавала впечатление воспитанной, умной особы, при этом выглядела хорошо и располагала к себе. На месте Пашки я бы тоже присмотрелся, тем более видя какими они перекидываются интимно-близкими взглядами. Между ними уже были отношения или просто секс? В любом случае не хочу этого представлять. Хочу закрыть глаза и делаю это. Ложусь на верхнюю полку в парилке, нагретое дерево приятно обжигает уставшие мышцы, приглушает боль и расслабляет. Дышится труднее, но так восхитительно кружится голова, что хочется спать…       Давление на шею вытолкнуло из пересохшего рта болезненный стон. Ватное тело не хотело шевелиться, но меня упрямо тянули и трясли, так что пришлось открыть глаза. И вот зачем я это сделал?..       Пашка стоит надо мной, точнее… описать композицию сложно, но вроде я вишу у него на плече, и меня сажают голой жопой в траву. Прохладный воздух неприятно вдыхать, будто лёгкие ватой забиты и ему просто нет места. Голова трещит. И… ушат холодной воды, вылитый на плечи, вообще не добавляет хорошего настроения. По ляжке уже ползут муравьи, чувствую каждый их шаг, главное, чтоб они нору не нашли…       — Ты вообще в курсе, что так и помереть можно? — мне протягивают второй ковш, из которого жадно пью. На бёдра бросают полотенце.       — Умереть можно от чего угодно, Пах. Человеческий организм — вообще слабая система. Это… Спасибо.       — Гробь свою систему не у меня дома, ладно? — не слышу раздражения, скорее лёгкую тревогу. У него в руках уже сигарета, я стал замечать, он так пережидает стресс.       — Слушай, — прошу на полном серьёзе, — принеси мой рюкзак, а? Пока он ходит, я, покачиваясь, встаю. Ведёт как пьяного, но возвращаюсь, ополаскиваюсь и пялю на себя трусы. Из зеркала на меня смотрит всё ещё красная рожа с круглыми шальными глазами. Вскоре в отражении за спиной появляется ещё одна, но состояние друга я прочитать не могу. Так и смотрю через зеркало себе за спину, а он на меня — в упор.       — Паш, ну пошли уже! — всё, насмотрелся. Глаза опускаю, рывком забираю сумку, честное слово, психанул, даже сдерживаться не стал. Всего передёрнуло, оглушило непроходящей слабостью, повело на стену. Пашка придержал, помог сесть на лавку, а потом получил по рукам. А не надо меня так неуверенно трогать! Я ещё хочу! Больше! Сильнее! Чтобы с желанием сжал и не отпускал, пока опять задыхаться не начну.       — Вот ты где, — ему на плечо ложится женская ладонь. — Этот — живой? Пошли, нормально всё с ним, а нас ждут.       Мила тянет Пашку на выход, а я пытаюсь сообразить, это за меня переживали, что ли, или просто не хотели по делу о несчастном случае проходить?       — Артур, ты как? — спрашивает, уже переступая порог, он почти ушёл, ушёл с ней, и он уже выпил больше, чем обычно, ещё немного и будет в состоянии «на всё согласный», а рядом буду не я…       — Плохо, — из-за его плеча выглядывает охреневшая Мила. Чëрт на левом плече дает мне «пять», даже «десять», а на правом — привычно уже матом ругается усталый ангел. — Плохо я себя чувствую. Вообще паршиво. Меня вряд ли можно оставлять одного.       Они переглядываются. Я в очередной раз убеждаюсь, что мудак. Испортить вечер двум людям, не дать пообщаться с родней и нормально побухать, просто потому что я притворяюсь. Нормально мне. Я по всём статьям оправдан, ибо влюблëн и признан невменяемым. Уж лучше был бы болен! Так хоть есть шанс выздороветь.       — Иди в дом, — предлагает Мила, я мотаю головой.       — Не хочу. Хочу побыть на воздухе. А то чего-то голова кружится.       — Ну и сиди на воздухе, дыши! — она даже злится красиво.       — Один?! А вдруг я сознание потеряю.       — Не потеряешь! — только не шипит Милка.       — Потеряю-потеряю. Упаду и умру. Я тут один раз уже чуть не умер. Да, Паш? — Мила теряет терпение, Пашка мечется взглядом с неё на меня, иногда поглядывая на небо и закатывая глаза.       — Ты его спас? — в голосе девушки много скепсиса, а в глазах — прищура. Даже обидно. За Пашку. Как оказалось, обижаться надо мне. — Ну и зачем?.. — действительно, зачем?..       — Искусственное дыхание делал. На руках нëс… — усугубляю рассказ пикантными подробностями.       — Ты шёл сам, не гони, — останавливает меня, вижу то ли улыбнуться хочет, то ли поорать на землю, что-то среднее получается.       — Паш, — у женщины в ход пошло всë заложенное природой обаяние, поддерживаемое каменным красивым бюстом. — Мы же не будем весь вечер сидеть возле ушибленного на всю голову? Разве мы не собирались побыть вдвоём?       — Со мной можно и только ему остаться, — предложил от всей широты души, Пашка опустил голову, Мила наоборот вскинулась. — Чего вам обоим вечер портить?       — Если с Артуром что-то случится… меня со свету сживут, — терпеливо поясняет подруге Пашка, я на такой радостной ноте решаю надеть штаны, а то мои трусы в ромашку уж больно много привлекают внимания.       — Ему не пять лет! Сам справится! Вызовет скорую, если что! — у меня в этот момент штаны из рук выпадают, потряхивает ещё всего. Поднимаю, кряхчу, надеваю сидя, потому что штормит. Уже затягивая ремень, обнаруживаю, что на меня все смотрят. А я не притворялся, я реально такой… дурак. — Паш, да он… над нами издевается!       «Над собой я издеваюсь…!»       Сосед закуривает и выходит. Мила, конечно, идёт следом. Чего у неё не отнять, так это самодостаточности. Она не устраивает сцен мне, не бросает ненавистные взгляды, она вообще на меня перестает обращать внимание, всецело переключаясь на того, кто ей не просто интересен. Меня даже как угрозу не видит и это обидно. Но словно звëзды сошлись не в то созвездие, а Пашка включает броню. Ах да, у него аллергия на приказы и крики — батя военный постарался. Паху невозможно заставить что-то сделать, он перерос привычку подчиняться и сейчас требования подруги вызывают у него негатив. Они уходят, но, как я понимаю потом по крикам, чтобы Мила могла остаться в компании других. Возвращаются, не пройдя и полпути, их нагоняет ссора, уже бесконтрольно повышают голос, и меня это ломает, потому что женщина может вызывать у Пашки эмоции, а я — нет. Уже жалею, что всё это затеял и самое время бы догнать и извиниться, исправив ситуацию…       Но как же я хочу, чтобы она ушла!       И когда хлопает дверь дома, ругань набирает обороты и слышу более громкие ноты, а после Мила выскакивает с сумкой, заводит машину, хлопает дверцей и уезжает. Равнодушно отпускаю ситуацию и наконец-то расслабляюсь. Я бы так легко не отступил!       Я бы так легко не отступил?!       А что я делал всё это время? Уступал, отходил, старался на людях не компрометировать. Особенно когда Пашкин батя в восьмом классе так меня обжëг взглядом, что я реально зассал и в гости ходить в районе обеда и ужина перестал. Отец его мне многое сказать хотел, я видел это и боялся его как никого, но Пашка остановил, чем уж не знаю, но после этого его родитель со мной никогда не разговаривал. Почему я простым людям не нравлюсь? Может, на лбу написано: ходячее недоразумение? Зато меня дети любят и… дед.       — Артурка, щучий сын, ты что натворил?! Чтоб тебя геморрой замучил! Зачем девочку выгнал?! — это он как раз меня из дома костерит, любя…       Ладно, только дети. Чужие. Своих у меня не будет. И рыбачить я не умею. Да, походу, и учиться поздно.       Сижу на крыльце, медитирую, пока Пашка успокаивает деда, рассматриваю тени на стене. Ветки яблонь и слив, точно тянут ко мне когтистые лапы. Темнеет. К чёрту рыбалку! Буду марки собирать! Закрываю глаза. Ветерок приятно обдувает лицо. В такие моменты, кажется, алкоголь — это выход, но как показывает практика — хороший вариант. Я слишком хорошо знаю чего хочу, чтобы обманываться, будто мне не хватает уверенности в себе или смелости. Как же я его хочу…       Пашка возвращается не то чтобы злой, скорее смирившийся с неизбежным, садится рядом и забирает из моих рук бутылку с коньяком. Кстати, я же не сказал, что совсем пить не буду, так, пригублю немного, а этот приложился как новорожденный к титьке, и глыцает большими глотками на старые дрожжи, да на свежее уже выпитое — не лучшая идея. Чтобы отвлечься, прикуриваю… ну да, не сигарета. Я никотин вообще не люблю, горький он и воняет. А вот травка… ну что в ней может быть вредного? Она же трава, диетический продукт. Но только раскурив и сделав крепкую тяжку, замечаю, что Паха наконец берёт передышку и вроде даже собирается заговорить, но, заметив в моих руках сигарету, забирает её и… докуривает. Только глазами хлопаю, отобрать не пытаюсь, после неудачной попытки на меня нарычали. Смотрю, как коньяк с травой в хоровод пошли, а Пашка враз захмелел и поплыл взглядом. Я бы смешивать не рискнул, тем более с непривычки, видимо он тоже на нервах, раз не понял особо разницы в табаке, буркнув только, что слишком крепкие курю. В принципе можно начинать отсчёт до его отключки. Устал же ещё, ко всему в придачу. А Паха сидит. Подпивает, на закат пялится, но сидит… а не, вот теперь поплыл.       Вытаскиваю из его рук бутылку и выливаю остатки от греха подальше (хорошо дед не видит, убил бы). Пашкину руку закидываю себе на плечо и уговаривая, что спать на улице несолидно, тяну вверх. С третьей попытки даже получается, но вот ступеньки стали испытанием, почти восхождением на Эверест. В доме привалил парня к стене (я не часто хожу в горы!), отдышаться хотел, и его в чувства привести хоть немного, а потом… потом я почувствовал, как торопливо сумерки опустились, прикрывая нас, и воздух вдруг стал ещё более густым и вязким, способным вдыхаться только ртом. А ещё тепло чужого распалённого тела вплотную, хватка на моей спине, в попытке устоять или удержаться, хотя по мутному взгляду и так понятно — Пашка даже не понимал, где находится. И с кем.       Я иду на риск и иду сознательно. Придерживая парня за пояс, тянусь к губам и, пробуя их на вкус, целую неторопливо. И пусть сейчас он не отвечает, мне и этого хватает, чтобы сердце забилось чаще, а грудная клетка волнительно сжалась.       Близость — это химия, и не всегда для реакции нужен мозг. Вот и сейчас, Пашка не открывает глаза, позволяя целовать себя, пятится спиной к дивану, не осознавая на что бесконтрольно соглашается и падает на него, раскидав руки в стороны. Он где-то не здесь и всё же со мной. От собственной вседозволенности сносит крышу. Я одновременно хочу заласкать его до смерти и в то же время отыметь, а ещё лучше — отпиздить, за всё то, что переживаю сейчас и каждый день проживаемой не так жизни. Пусть завтра он меня возненавидит, но сейчас он мне нужен.       Прикосновения по его телу пугливые и неуверенные. Как бы ни храбрился, но пальцы дрожат и буквально всё валится из рук: его штаны с бельём и носками, мои шмотки, тюбик с лубрикантом и даже презерватив. Опускаюсь на Пашку сверху, задираю ему футболку и прохожусь поцелуями по груди. Хочу знать его вкус, как будто это сделает нас ближе, но мысль попробовать его изводит и превращает меня в маньяка, уже неспособного отступить, если начал. Пашка не в отключке, он всё чувствует, а благодаря траве — ещё и сильнее обычного, реагирует на каждое прикосновение, ëрзает, пытается меня ухватить, оттолкнуть, а после наоборот тянет к себе. Когда беру у него в рот — выстанывает и запрокидывает голову, а я пережимаю себе член, дабы не слить раньше времени.       Двигаюсь плавно, словно рассасывая леденец, языком по головке, чуть ниже, пара уверенных кивков головой и снова промедление. Заëрзав, Пашка большой тёплой ладонью нажимает мне на шею, горячая головка упирается в горло. Не ожидая такой активности, делаю глубокий вдох носом, пережидая, пока не ослабит хватку, и только тогда продолжаю скользить языком по стволу, чувствуя каждую вену на нём и сильнейшее возбуждение. Мне хватило бы пары минут, чтобы он кончил. Втянуть посильнее член в рот, замерев так и он не выдержит, слишком близко подобрался оргазм. Распалённый и взмокший Паха так соблазнительно дышит. С влажным, чмокающим звуком выпускаю член изо рта, вытираю губы тыльной стороной ладони, засматриваюсь, продолжая дразнить уже рукой, смутно представляя, каким этот парень может быть на грани срыва, когда от страсти сносит крышу, и ты перестаешь быть самим собой. Диким, ненасытным, сильным, но — точно уверен — нежным и чувствующим любовника, как никто другой. Меня разрывает надвое желанием заняться с ним сексом и страхом, как с этим потом жить дальше. Точнее, как потом жить без этого. Здравый смысл в голове вопит не переставая, но только пока раскатываю Пашке по стволу презерватив, и пока смазываю себя, не забыв пройтись гелем изнутри. Придерживая всё ещё скользкими пальцами его член, направляю в себя и постепенно насаживаюсь, задержав дыхание, пока полностью не касаюсь бëдер… всё это время слышен крик, а потом тишина, нарушаемая только нашим сбитым дыханием. Пошире развожу колени, оглаживаю себя, и плевать какой блядью сейчас выгляжу, наконец выдыхаю.       Пашка приоткрывает глаза, но меня в упор не видит. Даже когда наклоняюсь над ним и вовлекаю в поцелуй, сам разрывая его со всхлипом, каждый раз чувствуя вскидывание его бёдер, со шлепком врезающихся в меня, и снова возвращаюсь к Пашкиным губам. Это происходит бесконечно долго. Оргазм то подбирается криком в горло, то откатывается назад, оставаясь щекоткой в паху и сводя живот. Руки на моих бёдрах сжимают сильнее, в какой-то момент больше не могу двигаться, ведёт только он, и я растворяюсь в этом ощущении, позволяя ему монотонно и торопливо, работая как отбойный молоток, иметь меня… И кричать хочется, и закрыть глаза, но я смотрю и смотрю, впитываю Пашку каждой клеткой, замираю, сжавшись до того, что становится больно и неожиданно резко для себя — кончаю, забившись в его руках, задрожав, выстонав, вытерпев этот момент на грани сознания. Но Пашке даже в полусознании мало довести меня до грани, он продолжает входить на всю длину, пока с выстраданным стоном не кончает следом, тяжело, долго и мучительно содрогаясь. Отчего и понимаю, что секса у мужика не было очень давно. Эта мысль тянет к нему ещё сильнее.       Он отключается сразу, как только кончает. Продолжаю сидеть на нём, и глаза начинает щипать от невыплаканной правды и счастья одновременно. Мне так хорошо, что невыносимо плохо. Паника мешается с эйфорией, я всё ещё не на земле, тело не слушается и душа не может поместиться обратно внутрь, всего трясет и гнёт, как суку. Но что-то делать надо и быстро. Поэтому психую, пока ношусь по дому, стараюсь быть как можно тише, но выходит ровно наоборот.       Обтираю Пашку влажным полотенцем, выбрасываю презик, накрываю парня одеялом, а шмотки небрежно складываю рядом. Сам моюсь, пью чай, им же и давлюсь, потому что не лезет ничего в глотку. И тут бы постебаться, что член в неё недавно так справно лез, а жидкость встала, но как уж есть. Хотел было сесть в машину и уехать, но тут сработал сигнал стоп. Я не трус и бежать не буду. Скажу Пахе, как есть, что произошло, извинюсь, если попросит, а потом уже исчезну из его жизни. Но я ни о чëм не жалею. Это не было насилием, что бы там Пашка не решил!       Длиннее ночи в моей жизни не было.       Уснул за столом, уронив голову на руки, раз десять прорепетировав объяснительную, каждый раз мысленно получая в морду и глядя в тёмные от отчаяния Пахины глаза. Что сделано, то сделано!       Утром особо и говорить не пришлось. Я только увидел лицо своего друга. Видимо, уже бывшего.       — Паш, ты всё и сам понял? Помнишь, что произошло?       — Угу. Не дурак, — он посмотрел в ответ прямо без грамма эмоций, на которые я так надеялся. Всё ещё голый, всё ещё хранящий на себе моё присутствие. — Ты не приезжай больше, — простые слова, как удар тока, чётко и по болевым.       — Не приеду. Только… — как же я устал. — Я слово сдержу. Но если ко мне приедешь ты, то останешься со мной навсегда. Понял?       — Понял.       «Это было по согласию, хоть и обдолбанному!» — орало сердце у меня внутри: «Так не стонут, так не сжимают, так не кончают… когда не хотят!» Но я молча уходил, сжигая, как в топке все оправдания. Того, что мы недолго, но были.       — Кстати, чтобы не превратиться в абсолютного мудака, отвезёшь Миле два мешка картошки, — глухо выстрелил мне в спину Пашка, добивая самолюбие и выдержку. Я кивнул не оборачиваясь.       — Грузи в багажник. Адрес брось СМС. А потом можешь удалить мой номер.       — Как скажешь.       Я почти уехал, со всеми попрощался, почти смирился. Но напоследок всё же сказал:       — Тебе понравилось, Паш.       — Знаю, — он ответил в своей излюбленной манере и ушёл. Мы оба теперь это знали, но запутались только сильней.