Эдик

Ломота в костях. Что-то хлюпающие рядом. Пахнет металлом и жжёными волосами. Будто кто-то раздробил кость молотком, наслаждался вылитой кровью, отрезал волосы и поджёг их на костре из сухих прошлогодних веток и бежевой, не зеленой, травы. Я открыла глаза. Везде темнота. Ничего не видно, все звуки резко выбило из комнаты. Свет вперемешку с темнотой. Всё мутное, будто под водой. Эдуард. Эдик. Мудак. Он включил рубильник и осветил сцену в театре. Это подвал с бетонными ступеньками наверх. Чем-то напоминает древний амфитеатр. Его личная сцена. — Никогда не нравился твой мужик, зайка. Посмотри, что с ним теперь стало. Я ничего не вижу. Всё размазано. Только его голос и ступеньки. Где-то наверху виднелась полоска света из-под запертой двери. Хочется назад. К свету. К добру. Подальше от психа Эдика. — Ц-ц, тебе нельзя шевелиться, зайка. Ты ведь связана. Точно. Я внезапно ощутила режущие верёвки по всему телу. Особенно натирало под коленями. И у запястий. Стойкое ощущение, что все верёвки пропитались кровью, скользили и натирали сильней. Двигались, обвивали, как змеи. — Мы с тобой связаны… Я вижу его окровавленные руки и абсолютно неадекватный взгляд с бегающими глазами и, вместе с тем, с сосредоточенными зрачками, полностью сфокусированными на мне. Зажмурилась. Вновь открыла глаза. Над ухом глухо раздалось: — Связаны. Провела рукой по лицу. Потёрла глаза. Это просто сон. Никакого Эдика не существует. Парк. Зелёный. Яркий. Спасающий от выхлопных газов сотен машин в городе. Свежего воздуха нет, одна сплошная духота. Кислорода нет. Нет углекислого газа. Меня нет. Мимо меня проходит девушка лет тридцати — тридцати пяти и спрашивает: — Михаил твой молодой человек, верно? — Да. Откуда она знает? Что происходит? — Пойдём, будешь давать показания. Он совершил преступление, этот твой Мишенька. Я никогда его так не называла. У меня нет друзей, которых звали бы Михаилом. У меня нет отношений. Миша не мой молодой человек. Кто такой Михаил? Куда мы идём? Появляются люди в форме с автоматами наперевес. С одним я иду рядом, а он шутит какой-то очень чёрный анекдот. Мне смешно. Дышать тяжело от смеха. Легкие пронизали иглы, а в глазах мелькают блики. Анекдот не помню, он ускользнул от меня. Его окликнул товарищ по службе, и я вновь иду за всеми, но одна. Весенний парк — очень красивое явление. Порождение всего нового, свежего, даже чего-то душевного. Гаражи. Металлические. Ржавые. Старые. Пережиток прошлого. В гаражах в современном мире сидят только пьющие люди и фанаты рока, что хотят создать свою группу. Или ремонтники облюбовали гаражи. Рядом появляется моя давняя подруга детства — Наташа. Столько лет её не видела. Она отстригла редкую челку, у неё русые жидкие волосы, бледно-голубые глаза. Как у мертвеца. Может, она умерла? — Знаешь, я хочу вернуться к нему. Миша хороший, но мне нравится он… Мы зашли в мрачный длинный гараж вместе со всеми. В конце дверь. Её выломали полицейские. Один за одним стали спускаться в подполье. — У меня ни с кем не было такой любви, как с ним. Наташа не в себе. Она улыбается, но находится где-то не здесь. Где-то там. Кажется, она прозрачная. — Знаешь, он меня избивал. До кровоподтеков. Я помню, как глотала собственную кровь, а он продолжал бить и смеяться. Называл меня сукой. Я тогда его ненавидела, а потом любила. Наверное, я любила его даже тогда, когда он бил меня ногами и приставлял нож к горлу. Ты меня одна понимала всегда, слышишь, я его люблю до сих пор. — Исходя из твоих рассказов, твой бывший — псих, абьюзер и неадекватный бдсмщик. — Я не люблю Мишу, — ровно произнесла она, а потом наклонилась и с блеском в глазах сказала: — Я люблю Эдика. Я хочу к нему. Он назовёт меня дрянью, а я буду любить его. Он ударит, а я буду всегда любить его. Он плюнет на меня, а я буду счастлива с ним. К нам подошла та же женщина, что и раньше. Короткая стрижка, форма с кобурой и серьёзный взгляд. Она осмотрела нас двоих внимательно и проговорила: — Его убили. Михаила. Там Эдуард вместе с ещё одним мужчиной, думаю, нам стоит оставить их одних. Наша работа тут закончилась. В каком смысле? Они же власть! Неужели они не будут разбираться в убийстве загадочного Миши? Что он вообще сделал, что его хотели арестовать? Наташа сорвалась и побежала туда, в подвал, в амфитеатр, на его сцену. Я не смогла её остановить… Она вернулась обратно и сказала: — Я люблю Эдика. Он такой красивый. Ты бы его видела. Мы с ним связаны… Я взяла Наташу за плечи и посмотрела в лицо, встряхивая её худое тело. — Послушай, Наташа, ты ведь не идиотка. Что твой отец тот ещё козёл и вспоминал о твоём существовании раза два в год, приезжая из Москвы в Питер и ожидая тебя возле школы, ещё не делает уродами всех остальных мужчин. Есть ведь хорошие, адекватные. Этот Эдик — просто сумасшедший. Тебе не надо с ним общаться, ты должна радоваться, что он тебя вообще не убил. Что ты с ним рассталась. Это подарок судьбы, не надо возвращаться. — Ты не понимаешь, я люблю его… Мы с ним связаны… — Да очнись ты! — крикнула я. Наташа исчезла передо мной. Её будто и не было. Шаги из подвала усилились. Сколько же туда вошло тех полицейских со спецназом? Это они вообще были или другие? Мне не хотелось видеть Эдика. Не знаю, как он выглядел, но точно не был хорошим человеком. Можно ли его назвать человеком? Что-то силой толкнуло меня в дверь. Внизу лестница с большими бетонными ступенями и металлическим поручнем посередине. Сверху это больше похоже на лекторий, а не амфитеатр. Спустилась на несколько ступенек вниз, чтобы увидеть тускло освещенную сцену. На ней лежал мужчина с отрезанными ногами. Весь в крови и грязи. В грязной одежде. Это не человек. Просто тело. Оболочка. — Миша, ты ведь просто жертва обстоятельств. Кстати, твои ноги отлично зашли моим псам. Они всё до косточки обглодали. Они злые и вечно голодные у меня. Эдик вертел ножиком над трупом. Мёртвый Миша, кажется, что-то шептал. Может, мне так только показалось. Мужчина на другой части сцены стоял и молча наблюдал, дико скаля зубы и оценивая работу Эдуарда. — Ты чудовище, — прошептала я и побежала обратно наверх. Все куда-то делись. Сплошная пустота в этих гаражах. Не найти выхода. Где был вход? В щелях виднелся свет, но всё какое-то темное, чужое. Страшное. Мне почему-то тоже страшно. Железная дверь скрипнула. Вышел Эдик. У него ведро в руках. Он запустил свободную руку в ведро и вынул её. Смотрел на меня и приближался, при этом улыбаясь. С руки на бетон начала капать кровь. Вязкая, бордовая. Меня затошнило. Ведро крови… — Ты не смогла её остановить. Как интересно, не так ли? — он улыбнулся и замазал кровью своё лицо и шею излишками. Чтобы кровь не стекала с пальцев. — Не подходи ко мне. — Ладно. — Он остановился в нескольких шагах от меня. Стало так холодно. На улице будто наступила ночь. — Знаешь, все люди связаны друг с другом. Даже мы с тобой. Выполняем похожую роль… — Я на тебя не похожа, — судорожно ответила я. — Тебе дано их сводить с ума и ломать. К лучшему. Им это надо. Ты — этап в чужой жизни. Никого близкого, никакого доверия на полную, начинаешь всё, зная, что это на год, два, три. Родственники — это другое. Эта… Кровавая связь, — он вновь провёл кровавой рукой по своей щеке. — С ней был максимум — целых семь лет, да ещё и после. С перерывами, но тем не менее. Больше 10 лет ты дружила с Наташей... Удивительно, не находишь? Эдик сделал шаг ко мне и вытер кровавую руку о моё пальто. Почему я в пальто? — Тебе нужен такой же, как и ты. Ты холодная, непонятная, непонятая… Добрая, ласковая, любящая и ледяная. Не для меня. Мне нравятся такие, как Наташа. Им суждено страдать всеми способами. Душа любит такое: мучиться и страдать. Некоторым свойственно любить. Кто-то душу расщепляет, как Миша. Он полностью умер, это всего лишь моя работа. Если бы он не покаялся во всех своих прегрешениях, я мог бы забрать его себе и долго, очень долго играться. Целую вечность... — Что ты несёшь? Эдик снова улыбался. Я злилась, не понимая, где я, что происходит, и что он говорит. — Я покажу тебе. Эдик исчез. В комнате… Или в гараже? Целая толпа людей, мужчин, моих старых знакомых. Мимо меня пробегают две чёрные собаки. Я сразу поняла, что они принадлежат Эдику. Побежала дальше, прочь. Только бы не напали. Бежать некуда. Я заперта. На сцену не попасть. Собака царапнула меня когтем и убежала. Совсем небольшой порез, но кровь полилась ужасно быстро. Уже целая лужа на бетоне. Я засунула палец в рот, проглатывая собственную кровь. Почему из такой незначительной раны течёт столько крови? — Я дам тебе салфетку, — сказал парень, протягивая белую тряпку. Это мой одногруппник с универа. Что он тут делает? Откуда они взялись? Я с ними давно не общаюсь. Одна, вторая, третья. Все салфетки в крови, кровь продолжает идти. Старый друг поднимает упавшие салфетки. Руками собирает мою кровь. Валяется внизу меня, пачкаясь в крови. Грязные красные руки тянутся в рот, он тянется ко мне, хочет взять мой палец с порезом и облизать его. — Дай мне. Прошу, я постоянно думаю о тебе. Ты единственная, кого я любил. Да, мы поссорились, но я всё ещё люблю тебя. — Мы все любим тебя… — эхом звучит в комнате. Это бред. Это не по-настоящему. Они исчезли. Так же внезапно, как и появились. Мне страшно. Что это было? Кто я? Почему они все меня любят? Что я такого сделала, что меня любят? Я не люблю их. Мне больно разбивать их сердца. Мне тоже больно, как и им. — Тебе не больно, ты врёшь. Ты знаешь, что так надо. Иногда должно быть больно. Все связаны, — произнёс Эдик, глядя на меня из темноты. — Ты подожди ещё. Скоро появится он. — Кто? — С кем ты связана большим… — Кто он? — Он… Я открыла глаза.