i met you then

В Денисе алкоголя на донышке, в Илье — литр и больше. Первый не смотрел на девушек, также как и второй. Спустя какое-то время Илья нащупал среди толпы, состоящей из кучи мелькающих спин, белую макушку, хоть он и сидел всё время рядом. Белобрысый сидел, скучающе подперев голову рукой, он едва допил свой один шот. Перед Ильёй стояло ещё три не выпитых. Профиль Коломийца выглядел забавно и… интересно? На него хотелось смотреть, особенно волосы, не натурального белого цвета, короткие, чуть ниже глаз. Да, он был интереснее чем все эти люди рядом. Они сидели достаточно близко, чтобы Коряков смог достать до его бёдер. Сейчас Ден не слишком против чужих незнакомых рук, рук парня. — Ты так красиво выглядишь, сколько тебе лет? Если меньше семнадцати, то я вынужден тут же убраться отсюда, — Илья говорит спокойно, лишь немного язык заплетается, но речь понятна. — Спасибо, мне девятнадцать, — бедро ощутимо напряглось под рукой, что скользнула чуть выше после его ответа, — стой, я не знаю… Это так странно, мне вроде как не нравятся парни… Но ты приятный. Рука Ильи такая теплая под пальцами Коломийца, такая приятная и совсем не шершавая. Вдруг Илья встал и пододвинул ступ ближе, чтоб удобнее было, Денис только удивиться успел, как рука снова на него приземлилась, на этот раз на голову. — Вау, у тебя такие волосы приятные, чем моешь? — рот белобрысого на секунду приоткрылся, но тут же закрылся, глаза потускнели и отвелись в сторону, на Илью он больше не смотрел. — Не знаю, что за шампунь, ты лучше скажи, тебе делать нечего, пока ты тут? Но дома тебя ведь точно девушка ждёт.

***

В клубе душно, жарко и влажно — не в трусах. Влага на лбу, где-то на спине, на шее. Некомфортно, очень хочется пропасть куда-нибудь, но больше некуда. Дома Арина, и она наверняка ещё не уехала. Приходится смирно сидеть и пить свой коктейль, рядом с Ильей этим. Он странный внешностью, странный своим говором и шутками. Но он так красиво одет: эта черная рубашка, эти черные полу-обтягивающие джинсы и кеды (боже, кто обувает кеды, приходя сюда?), и во всем этом он так наипрекраснеше выглядел, что Денис человека, на котором лучше бы это смотрелось, придумать не может. А его новый знакомый сидел более свободно, руку одну на спинку стула закинул, нога на ногу, и в одной руке держал, допивая, свой коктейль, Коряков им одинаковые заказал, Дену всё равно что пить. Ему всегда было всё равно что пить, вкуса пива не противен, вкус сидра ягодного не сладок, просто коктейли всегда были более близки. Шикина всегда их заказывала. «Я люблю тебя, возвращайся домой» — сообщение Арины, отправленное пару минут назад. Спасибо. А я больше нет.

***

— Оу, ты чего, мне просто стало интересно, вдруг ты сильно в уходовых штуках шаришь, — Илья выглядел виновато, но это заслуженно. — Не знаю, потому что не своим шампунем мою, — Денис сидел, завалившись на сложенные на барной стойке руки, — Арина последние полгода только его покупала. Теплая рука снова приземлилась на тело Коломийца, ощущая чуть дрожащие плечи. Плакать перед кем-то — омерзительно, ты показываешь, что тема разговора для тебя болезненная, показываешь, что ты — ебанная плакса, ты сломан. Просто слова, а ведь в сотый раз умираешь внутри. Слёзы не лились, кто-то двери за собой не закрыл, когда заходил, ублюдина. Из-за него новый знакомый может подумать, что Денису плохо, что Денису больно только от упоминания девушки своей. Быть слабым — омерзительно. Плакать — омерзительно. Теплая чужая рука на плече — омерзительна. Бывшая девушка — омерзительна. Но почему рука такая желанная? Почему не хочется блевать? Почему хочется обнять, прижаться ближе, почему хочется доверять? Ответа нет и не было. Чужая щека так правильно лежит на плече. Руки Ильи такие хорошие, хорошо гладят спину под кофтой. Слёзы высыхают на ветру, на ледяном ветру. Слёзы высыхают на рукаве рубашки. Слёзы больше не текут, Денис течёт. Течет от руки в руке, плавится от улыбки, от усыпи родинок, от ног чужих между своими. Сгорает — больше, только внутри. Сгорает от стыда, так стыдно раздеваться перед парнем, которого знаешь пару часов. Так стыдно ощущать руки во рту, в себе, где-то в ногах. Ноги его на плечах, боже, как же стыдно. Боже, как же приятно. От языка, от пальцев мокрых, холодных немного, сейчас теплее будут. Приятна плоть, своя в руке Ильи, его в себе. Быстрее. Грубее. Больше, дай больше, пожалуйста, дай мне больше. Быстрее, быстрее, ещё быстрее. — Ден, смотри на меня, слышишь? Слышишь? Смотри только на меня, — в глазах приятная пелена, во рту — пальцы в кольцах, прохладно. Необычно. Необычно чувствовать, чувствовать парня, чувствовать как знакомого, чувствовать как себя, как родного чувствовать, в себе. Руки больше нет нигде, все ещё прохладно. Поворачивают голову за подбородок, показывая куда смотреть. — Смотри только на меня, чувствуй, — толчок, — чувствуй, — толчок, — чувствуй, — толчок, — Денис, чувствуешь? Говори. — зачем говорить, если пальцы снова на своих местах, зачем говорить, если и так видно, видно по лицу, глазам, пальцам, что тянутся к губам чужим, зачем говорить? — Чувствую, Илья, я чувствую, пиздец, как чувствую, — всё по-другому. Всё приятнее, желаннее, жарче, влажнее. Больше не прохладно. Его постель больше не холодная, как же она может быть холодной, когда на ней лежат два тёплых, даже горячих, раскаленных тела. Раскаленных, кажется, так, как и Денис внутри и снаружи. Сначала в ноги, бедра, возбуждение, живот, плечи, руки, голова. Накрыло, как первый приход, как теплый плед за последние полночи, теплая и приятная волна оргазма. Такого желанного, он совсем не казался холодным, быстрым, неприятным, не таким. Да как же он может быть не таким, когда руки Корякова размазывают смазку, гладят языком зубы, губы. Когда глядят бедра, член мокрый, волосы и щеки. — Брезгливый? — точно не про Дениса, мотает головой не согласно, — Тогда слижи, — обязательно слижет, и сперму свою-чужую, слижет вкус с губ, слижет все слёзы. Хоть всего Илью слижет, сделает, как он просит и хочет, потому что сам не против, потому что не противно больше. — Илья, ты так и не сказал, сколько тебе лет, — может, и не ровные зубы, может, не длинные волосы, не накрашенные губы помадой, не бедра, полу-скрытые юбкой, не милая улыбка, открывающая вид на зубы. Да может, может, но всё равно хорошие, добрые, правильные, идеальные. — Мне двадцать три, — тело к телу, близко, уже не склизко, уже не так стыдно. Уже не так стыдно лежать ногами на чужих бедрах, страха не осталось, смотреть в глаза серые хотелось вечно. — Понравилось? — зачем говорить, если Арине в лицо хотелось только молчать, игнорировать, не замечать, делать вид что глухой. Зачем? — Конечно, спасибо, мне было приятно, — улыбка на улыбку, рука в руку, губы на губы. Полностью правда. Молчишь — противно, игнорируешь — заткнись, не замечаешь — уйди, не слышишь — пропади.

***

Звёздное небо возле дома Ильи было по-особенному ярким, особенным, красивым. Сияло, приглашало на него смотреть, сигарета меж пальцев в кольцах тлела медленно, Илья медленно наслаждался горько-сладким вкусом, наслаждался ничем. Эта сигарета среди других таких же в пачке была ничем, как и те, кто их медленно скуривал по одной. Они вдвоём наслаждались моментом, в котором они трявят свои внутренности, наслаждались двором, который освещал мигающий фонарь, выключающийся на пол-минуты, но этого хватало, чтобы глаза привыкли к темноте, смотреть за этот фонарь, на то самое небо. Кто-то на это небо смотрит пьяными зрачками, кто-то детскими, ещё не разочаровавшимися в этом мире, яркими глазками, кто-то смотрит сквозь горько-соленые слёзы в глазах, не спящие так поздно. Они смотрели и горько наслаждались, секс давно закончился, штаны с трусами давно натянуты, их жидкости давно стерты, почти слизаны салфетками с кухни, волосы от пота только неприятно ощущались на голове, но всё равно им было, чем еще наслаждаться. Они наслаждались обществом друг друга. Дым не расстворяется, не плывет, не развеивается, не тает. Пропадает, он просто пропадает. Как в последний раз, сладкий персиковый вкус, в последний раз. Не персик, что-то менее сладкое, что-то не противное. Что-то, что хочется поцеловать — не отпрянуть, не убежать. — Что за духи у тебя? Ты просто всё это время так вкусно и классно пах, — окурок пять минут назад полетел в урну, за ним и третий — Ильи, — у меня никогда не было духов, только перед выходом, бывало, Арина душила своми сладкими. Душила, правда душила, и не только духами. Бедрами, запахами, шарфами, руками. — Это, если не ошибаюсь, лакост. Ксюша всегда говорила: «опять ты пахнешь своим модным лакостом». Не знаю, насколько это модно, конечно, но да, лакост уже скоро закончится, кстати, не хочу снова их покупать, хочу что-то новое, надоело. Надоело, правда надоело, запах, футболки с тупыми смешными надписями, короткие волосы, она, с ее не менее тупым котом, тоже надоела. Илья перестал вывозить отношения, стал хуже. «Извини Ксюш, я не могу, ты этого не достойна» — ей не пришлось долго думать, она и сама устала. Они оба устали от этого притворства, устали притворяться, что всё хорошо, как когда-то. Когда-то там было хорошо, было тепло, хотелось быть вместе всегда, было и: «я никогда тебя не брошу» и: «моя любовь к тебе до гроба, я не смогу тебя разлюбить». Время шло, шли люди в переходе, шли стрелки часов в кафе, где они расстались. Время текло, как ручей в лесу, как кофе через трубочку, как волосы сквозь пальцы. Время сыпалось, как песок в детской площадке, как сахар, неосторожно рассыпанный на стол, не успевший долететь до грязной чашки с разводами кофе, как маленькие кусочки глины, слетающие со стен бабушкиной старой хаты. Время шло, и они понемногу понимали, что у них всё одинаково на двоих, одинаково, не как раньше — чувства пылкие и любовь, а — понимание, что не любят друг друга больше. — Знаешь, а мы с тобой вообще-то похожи, — Коряков выглядел немного мрачновато, то светлое лицо, то темное и еле видно, но это всё ещё тот фонарь поломанный. — И чем же? Что оба встречались-встречались, а потом взяли и познакомились с парнем в клубе, потрахавшись в эту же ночь? — одно дело понимать и осознавать в голове, да, это именно так и вышло, так произошло. А другое дело — слышать это от твоего партнера, слышать вживую, понимание неприятное, почти тошное. Но всё же губы, более неловко впившиеся в твои, так не ощущались, только приятность. — Ты же меня понял, — руки, вытянутые по обе стороны от улыбки искренней, были прямо в точку, хотелось больше просто не отсоединяться. Но лучше всё же сейчас сесть в приехавшее такси, и только напоследок похлопать по спине в рубашке, вдохнуть запах приятный и в щеку своей врезатся. — Увидимся, — обязательно, номер записан ещё давно, ещё возле барной стойки. Один контакт удален из памяти — второй добавлен избранные.

***

Поверхности под ногами нет. Была, но только что растворилась, пропала. Сначала ноги подгибаются, потом видишь взлетающие белые волосы, потом чувствуешь, как твои органы все разом начинают упираться в диафрагму, никак не можешь вдохнуть. Весь кислород пролетает рядом. Всё пролетает рядом, а ты летишь дальше, ты падаешь. Очки слетают, ты не видишь своих ног в кроссовках. Кроссовках? Они только что растворились, как пепел, и ничего не оставили. Руки начинают всё больше мылиться, шевеля пальцами, ничего не происходит. Ощущение, что глазные яблоки сейчас выпадут, ты прикладываешь руки к глазам. Трешь, трешь, трешь. В падении тебя вертит, крутит, шмаляет в разные стороны. Тебе страшно, ты боишься разбится. Ты уже видишь асфальт, вот-вот разобьешься. Уже вот-вот, и ты останешься кляксой крови и кишков. Останешься воспоминанием прошлого, бывшего, беловолосого, и злого. Останешся воспоминанием Арины. Бывшей. Те-бя-не-бу-дет. Последний рывок. Денис вскакивает в холодном поту, постель влажная, белые волосы противно липнут ко лбу. Руки. Руки есть, руки в порядке, мыльные слегка, но они есть. Ноги тоже на месте, все целые, только в носках жарко. Голова не кровоточит. В очках, отражение в зеркале, выглядит так же, как и вчера, только перепуганное. И оно не стало менее перепуганным от звука сообщения. От контакта «Илья.». Преодевшись в сухую домашнюю одежду, Денис сел на заправленную кровать, разглядывая пришедшее. привет хотя наверное доброе утро ай блять уже день короче если ты не занят я хочу приехать пустишь?

привет

хаха нет не пущу

а что?

будешь под домом петь серенады о любви?

если надо то буду я уже обуваюсь

жду тогда

— Тебе обязательно орать под окном мое имя? — Илья хихикал стоя в проходе в квартиру. — Да, в следующий раз напишу: «ебу Дениса, by Илюха», — у Дениса в голове пустота, и маленькая картинка лица Корякова улыбающегося, он слишком забавно выглядел. Хотелось смеяться с его тупых шуток, смеяться с его кривляний, смеяться от рук на боках под кофтой, щекотно. — Если так, лучше бы ты вообще не приходил, — стиль и манера общения. Никогда не всерьез, но всё же грустная неуловимая нотка пролетела, вдруг не поймет, что не со зла. — Лучше бы ты сейчас рот свой закрыл, — не церемонясь, тот стал раздеваться и снимать верхнюю одежду, вешая ее на крючок рядом, — Пожалеть о сделанном мы ещё успеем. — Это ужасно. — Мир весь и полностью ужасен, не прибедняйся, — на улице до жути холодно, в душе минус пятьдесят, кажется. Дома тепло — у Ильи во рту тоже тепло. Пол под ногами плывет, но он твердый — член Дена, под рукой Ильи тоже твердый. У Ильи нежная кожа, усыпанная веснушками, немного колючие волосы на паху. У Ильи хорошо видные вены на запястьях, на предплечьях. У Ильи синяки на ногах и локтях, обкусанные розовые губы. У Дениса мягкие тонкие губы и длинный язык, светлое родимое пятно внизу живота, очки кругловатые, отложенные на комод возле окна, возле нескольких колец Корякова. Они идеально дополняют друг друга. В мире нет ничего чисто хорошего, или чисто плохого. Нет «черного» и «белого». В мире нет чего-то одинакового и постоянного. Окурки в пепельнице на кухне Коломийца не в счет. Сегодня время Дениса прижимать Илью своим телом к постели, на этот раз своей, не пахнет Ариной уже несколько дней, то, затёртое и старое постельное, он выкинул без жалости. Зачем его стирать, если оно осточертело ещё пару месяцев назад, зачем держать его в шкафу, зачем вспоминать о нём, когда грустно. Зачем? Зачем, когда под ним Илья улыбается и пахнет едва уловимым лакостом. Когда руки тянутся к лицу, пальцами чертят линии на груди, ведут линию по животу к члену, оглаживают одними пальцами по длине, сворачивают пальцы в кольцо и «надевают» на головку. Зачем вспоминать Шикину Арину, если под тобой так классно лежит Илья и тихонько-тихонько постанывает от затрагивания членом Дена простату. Который так волшебно и добро выглядит, когда ему приятно, который гладит по бокам, снова ведя невидимые линии вверх едва задевая ногтями соски. Вздох, ещё раз, вздох, ещё раз, ещё раз, ещё раз. — Блять, стой, хватит, я не могу, — испытывая такое удовольствие, он еле себя пересилил, чтобы выйти, — Пиздец подожди, щас, — у Коломийца аж голова крутилась, Илья был слишком, ну просто слишком. Ему очень нравилось доводить до такого Дениса, дразнить — второе имя. — Хе, ты всё уже? А я нет, — боже, как можно строить такое лицо, после того, как только смотря на него можно было спустить. Не умеет он контролировать мышцы лица, всё написано черным маркером: «АХ, БОЖЕ КАК ПРИЯТНО; БОЛЬШЕ; ДАВАЙ, СИЛЬНЕЕ; ЕЩЁ НЕМНОГО И КОНЧУ». Ну, Илья бы так не сказал, конечно. Умеет, но сейчас всё хочется показывать на ладони, чтобы понял, почувствовал. Ещё не упал, язык Дениса не даст упасть. Если бы Илья стоял, вот он бы точно упал, ноги ходили ходуном, слишком приятно. Войдя в половину длины, у Ильи звездочки перед глазами засверкали, у Дениса перед глазами засверкали глаза серые, в тусклом белом свете его глаза были чудесными. Чудеснее их была только правая рука, которая очень правильно быстро двигалась по всей длине, задевая и головку, и мошонку. С громким, еле сдержанным, вздохом Илья в последний раз содрогнулся, белёсо пачкая живот.

***

Кроваво-красный закат напоминает о крови внутри, напоминает о том, что ты жив. Напоминает, что Илья должен подойти вот-вот, напоминает о букете цветов в руках Ильи, стоящего рядом. — Боже, у меня что, день рождения и мне одиннадцать? — казаться вечно недовольным всем — стиль и образ. Но букет разных цветов достаточно красив, чтобы потом распространять свой запах по маленькой комнате Коломийца. — Допустим, да? А что? — теперь казалось, что Ден правда вот-вот закончит шестой класс, дети же именно в таком возрасте боятся благодарить за подарок любимого мальчика и просто целуют в щеку. Или почему Денис сейчас это сделал? Кроваво-красное солнце, оно окидывает Корякова своими последними лучами, напоминая, что скоро сядет, что скоро зайдет за горизонт, напоминает, что скоро пропадет. Рано или поздно пропадет всё. Из жизни Дениса, с больших полок магазина, из его квартиры старой, из его головы и тела. Вот только кажется, что розовый улыбающийся Илья, который собой прикрывал остатки света и тепла и забирал весь цвет на себя, никуда не пропадет. Ни-ког-да. Его терять не хочется, ему не хочется кричать от тупой ненависти в трубку, не хочется выкидывать его вещи, пусть они валяются на полу, в шкафу, пусть на спинке стула, или в мыслях, не хочется рассполосовать и выкинуть в мусорку. Не хочется. Эти все россказни: «он не такой, другой, он поменялся, уже другой человек». Бред-бредом, Дениса натурально блевать тянет от такого. Илья — такой, каким он его встретил. Илья — такой, во вторую их встречу. Илья — такой, в третью их встречу. Илья — такой, каким он является. Илья Коряков — что-то новое, что-то странное, что-то не совсем изведанное, что-то тягучее. И это что-то хочется как последнее изучить, хочется узнать, рассмотреть, поугадывать, посмеяться, попробовать. Хочется — будет. Он интересен, прекрасен, и волшебн. Илью хочется до последнего — как последнего.