К ранам души подорожник приложи

       Угораздило же его, блять, влюбиться в гетеросексуала. За всю Шастуновскую жизнь такое случилось впервые, и он, честно, растерялся ебать как, не зная, что с этим дерьмом делать и как себя вести. Он испробовал всё: избегать Попова, бегая от того по всем площадкам в перерывах, подкатывать и флиртовать «чисто по-дружески, отвечаю, у меня просто манера общения такая, бля» и ещё кучу тактик, вычитанных в интернете по запросу «влюбился в гетеро што делат», потому что избавляться от влюбленности нужно было срочно, а та, сука такая, уходить даже не собиралась, сея в душе Антона семена отчаяния и, блять, подорожника.        О растении, растущем в его груди, Антон узнал на третий год влюбленности, когда кашель вдруг перерос в отхаркивания комками листьев. Шастун стоял тогда в ванной утром, чистя зубы и залипая в телеграме, и, увидев новый пост Поповского в стиле «закадрю всех сопливых фанаток своим ебальником и милой подписью» начал плеваться то ли от отвращения к Арсению, то ли от чувствования чувств. Признавать то, что он был такой же сопливой фанаткой, как и все подписчицы Арсения, Антон не хотел. В его голове вообще совсем не устаканивалась мысль о том, что он, даже будучи бисексуалом, что определилось ещё в молодости, мог втюриться в деда с больной спиной и нарциссическим типом личности. Этого ещё не хватало, господи прости!        Глянув в раковину, Антон тогда ужасно разочаровался. Он ожидал всего того, что ему описывали знакомые, пережившие данную болезнь: капель крови в белоснежной раковине, лепестков роз или маленьких, безобидных ромашек. А в итоге отхаркалась зеленая поебота, и на первый взгляд нельзя было даже определить нормально, че это за растение такое. Выглядело это не романтично, а так, словно заболевший Шастун зеленой мокротой харкнулся.        И это было, блять, противно. Во многих источниках, которые Шастун перечитал, осознав беду, свалившуюся на голову, довольно распространённая болезнь ханахаки романтизировалась до пизды и описывалась как что-то очень романтичное. Зачем оно так было — не понятно, потому что подростки толпами кидались невзаимно влюбляться, чтобы ощутить на себе ханахаки во всей красе. В реальной же жизни во рту постоянно был привкус листвы (а она, блять, вообще не вкусная, это вам не шоколадка с лепестками роз), словно Антон был ебаным козлом. Козлом он, конечно, был, и вел себя по-свински иногда и с девушками, и с парнями, но вселенная наказала его слишком сурово.        Единственным плюсом разницы между описанным в сети ханахаки и настоящим было то, что сдохнуть от этого дерьма было практически невозможно. Подорожник — штука, которая в легких огромным кустом точно не вырастет, слава тебе господи. С таким же успехом Антон мог бы сдохнуть от курения, что очень маловероятно, хоть на пачках и написано обратное, поэтому Шастун за жизнь свою не боялся, но влюбленность истребить в себе хотел как можно скорее.        Самое дерьмовое, что разговор с Арсением ему бы точно не помог. Он думал об этом, правда. Хотел вывалить на Попова все свои переживания, рассказать о том, что чувствует, но понимал, что из-за этого потеряет хорошего друга и коллегу, а пропасть между ними станет еще больше, чем из-за завирусившегося пейринга «артон», который Шаст иногда, будучи мазохистом, листал в твиттере и на фикбуке, закидываясь дозой несуществующих отношений с Арсением. Арсу эта ноша знания была ни к чему: он в турах поебывал девушек налево и направо, о чем ребята гордо заявляли в выпуске ГВ с Клавой, не упоминая Поповского имени, и отвечать взаимностью уж точно не планировал.        Хиханьки да хаханьки Антон, конечно, на почве этого разводил постоянно и с Димой, и со Стасом, которые были в курсе его беды, но страдать ему все же удавалось. Особенно в ночное время, когда, уставившись в потолок, лежал и думал о том, к чему он пришел и как до этого, черт возьми, докатился. Антон много раз представлял себе то, как берет Арсения за руку, смеряет их ладони и гордо заявляет, что его больше, или как целует чужие губы, ощущая на тех привкус поганого кофе за сорок рублей из автомата, или как закидывает на хрупкие графские плечи джинсовку свою, чтобы мужчина не подмерз в мерзкую дождливую погоду. В отношениях с парнями Антон чаще всего выступал в активной роли, но, лежа в постели, он сам себе признавался в том, что для мужчины и задницу бы подставил, и сам, если нужно, взял подставленную, лишь бы Арсений был рядом. А если Арсения парни привлекали бы чисто в романтическом плане, Шаст, скрипя зубами, даже разрешил бы в отношениях с собой трахать девушек, чтобы удовлетворить сексуальные потребности. Он сделал бы всё, чтобы Арсений стал его.        Но он не становился и не собирался. Рассказывал, собравшись с парнями в комнате отдыха, что, кажется, влюбился в очередную расфуфыренную, и Антон, развалившись на диване, кусал губы и мечтал о том, чтобы ебнуть себя и переродиться в теле сексопильной мадамы. Эти мысли иногда даже пугали. Всегда пугали. А были они двадцать четыре на семь.        На четвертый год плевания подорожником Антон, если честно, подзаебался. И это было мягко сказано. Он устал чувствовать себя плохо из-за влюбленности в Арсения, устал пытаться обращать внимание на кого-то другого, устал стараться разлюбить и вновь падать в яму от очередного «ты молодец, Шаст!» после концерта. Ему просто хотелось покоя и отдыха от собственных мыслей и боли в груди.        – А ты мне, кажись, нравишься, – Репетировал он перед зеркалом. А потом вдруг репетиция переходила в другое русло, и Антон, пародируя голос Арсения, спрашивал у самого себя «я тебе нравлюсь?», и, стараясь нацепить на лицо реалистичную маску, часами мог проговаривать одни и те же слова отрицания с разной интонацией.        – Шаст, смывай за собой в следующий раз, – Бросил в очередной день съемок Арсений, и Антон, нахмурив брови, пытался вспомнить, ходил ли он в туалет. Не ходил. Плеваться ходил, а срать – нет...        – Оуч, сорян. Забыл, из головы вылетело, – Паникуя, ответил Шаст. Арсений в ответ лишь махнул рукой, мол, «забей», и это резануло хлеще ножа. Ему совершенно плевать?        Арсений был хорошим, если честно. Не был он ни сукой, ни похуистичным ублюдком, который с зеркалом лобызается. Он по плечу поддерживающе хлопал, приносил бутылку воды, помогал шнурки завязывать, когда спина болела, шутки шутил, если было грустно, и это неудивительно, ведь в ублюдка Антон уж точно не влюбился бы.        – Шаст, смотри, это ты, – Арсений, пихнув Антона в плечо, показывал на белку, бегущую по ветке дерева.        – Почему?        – Да хуй его знает, я просто везде тебя вижу.        Арсений постоянно выпаливал похожее дерьмо. Постоянно ходил по грани между флиртом и дружескими подъебками, постоянно говорил двусмысленные вещи, заставляя Антона надеяться на взаимность, а возможно это просто мозг Шастуна, за долгое время серьезно пораженный влюбленностью, видел флирт там, где его не было. Сам надумал, сам обрадовался, сам расплакался от разочарования. Антон хотел забанить Арсения везде, где только можно, уйти из Импровизации к чёртовой матери и больше никогда не ощущать привкуса зелени во рту, а после бежал к Попову на хату, когда тот звал выпить пива.        – Если бы ты был девушкой, я бы влюбился в тебя, – В один из таких философских вечеров в обнимку с Балтикой выпалил Арсений так задумчиво и серьезно, что Антон едва ли не подавился.        – Ты же знаешь, что это в тебе чето нетрадиционное говорит? – Антон вскинул бровь, пытаясь на Попова надавить и вытащить из него заветное «возможно, я бисексуал», но Арсений, скривившись, фыркнул.        – Хуйню не неси, Шаст. Я жену хочу, а не в жопу ебаться.        – Антонина, бля, к вашим услугам, – Вздохнул Антон. Опять промах.        Самое противное – это вытаскивать из горла длинные стебли подорожника с семенами на них. Если вы когда-то лежали в больнице с гастритом или, упаси Иисус, с язвой, то вы знаете это великолепное ощущение какой-то узкой хуйни, которая лезет тебе в горло. Шаст горловой минет не практиковал никогда, довольствовался языком и умением за щеку член пихать, но глотку его все равно едва ли не ежедневно стебли трахали, вызывая ужасные рвотные рефлексы.        – Шаст, может, если он тебя нахуй пошлет, узнав про влюбленность, то тебе лучше станет? – Дима скривил лицо, увидев, как Антон пальцами из широко распахнутого рта вытаскивал прилипшие листья. Другу он мог, увы, только посочувствовать.        – Ты вообще понимаешь, как у нас рейтинги упадут?        – Взлетят, Шаст, отвечаю. Ты же знаешь наших фанатов: шило в жопе, руки в боки, хуй в карман. Увидят, что вы отдалились друг от друга, и ебать какие простыни в твиттере настрочат. Хэштег артон в мировых топах будет бегать.        – Ладно, хуй с ним. Будь что будет.        Антон не собирался устраивать романтик со свечами, шампанским и сумерками по телевизору. Пригласил к себе Попова, выставил две банки пива на столе и, присев, подтянул к себе пепельницу поближе, чтобы лишний раз Арса не касаться. Спустя час разговора Шаст, решившись, пьяно выпалил:        – Я тебя четыре года люблю уже. Как мужика типа.        – Я знаю.        – И че?        – Че «че»? Поздравляю, что ли, с этим. Шаст, не еби мозги мне. Знаешь же, что я натурал. К ранам души подорожник приложи.        Артон в мировые топы не поднялся, планета не взорвалась, метеорит не врезался в землю, глобального потепления не произошло. Ничего не изменилось после признания Антона. Только привкус листов во рту стал неприятнее.        Лучше бы он сдох с кустом роз, торчащем из глотки, честное слово.