Неизбежная зима

      Девятнадцатое августа — я силюсь постичь природу вещей.              С работой всё не так уж плохо, даже не нужно уезжать из страны. Задача простая: внимательно отслеживать потенциальные угрозы и лишь изредка взаимодействовать с объектом. Это к лучшему. Я в первую очередь оружие, только в третью — человек, а между этим — ничего ценного. Я отлично справляюсь с одиночеством, находя в тишине отраду. Своих заказчиков сопровождаю ненавязчиво — так им легче принять характер моих былых прегрешений. Легче увидеть во мне щит от поджидающих опасностей, запасной план на случай непредвиденных обстоятельств, чем смириться с тем, что я делал, и с тем знанием, что их жизни в моих руках.              Доверие становится бременем лишь тогда, когда его потеря имеет значение.              Я охранял десятки целей — значительная часть этих людей при иных обстоятельствах отказалась бы смотреть мне в глаза, — и каждое задание было таким же несущественным, как и предыдущее. Мне нет дела до того, что они обо мне думают: чтобы успешно выполнять работу, полагаться нужно только на их страх смерти. Вот уже четыре года такова природа вещей, и я давно смирился.              А потом вдруг… ты.              И всё, что после.       

***

      Двадцать пятое августа — я теряю терпение.              Ты уже выступила против каждого моего правила и оспорила все доводы, которые я привёл в обоснование методов своей работы. Я ссылаюсь на свой послужной список и на соглашение, которое мы заключили, когда ты нанимала меня.              — Я нанимала телохранителя, — говоришь ты, — а не надзирателя.              — Ты читала правила, когда подписывала контракт.              — До того, как узнала, что это ты.              — Кто защитит тебя лучше, чем тот, кто знает все способы, которыми тебя захочется убить? — даже не пытаюсь приукрасить. Ты бы всё равно не оценила.              — Не утешает.              — Я здесь не для того, чтобы тебя утешать.              Вечно ты недовольна.              — Я не хочу, чтобы ты следил за каждым моим шагом.              — Меня не интересуют тяготы твоей жизни, Грейнджер. Я просто хочу продлить её.              Ты всё-таки сдаёшься, но только потому, что тебя уговаривает Поттер. В конце концов, нанять охрану было его идеей.       

***

      Седьмое сентября — мне не по себе.              Уже в третий раз за эти несколько недель мы приходим в Азкабан. Когда я брался за задание, Линден не упоминал твою одержимость этим местом.              — Это неотъемлемая часть моей работы, Малфой.              — Это кошмар для твоей безопасности.              А тебе, как обычно, всё равно — это я в тебе уже понял. Какими бы громкими ни были твои заявления о правах и достоинствах, о непреложной ценности всех жизней, своей ты придаёшь чересчур мало значения. Все три недели, что я работаю на тебя, с того момента, как ты выходишь из дома утром, и до того, как возвращаешься вечером, ты прямо намеренно пренебрегаешь своей безопасностью.              На каждую встречу с Роуэном, своим человеком внутри, ты бросаешься опрометью. Лишь из-за моей скрупулезности захудалые переулки и склады, которые ты зовёшь конторами, уже прочёсаны и обезопасены. Ты категорически отказываешься встречаться на нейтральной территории, хотя сама же твердишь, что мы посещаем главных отбросов магического сообщества. Эти кретины смотрят на тебя блестящими дикими глазами, а тебе плевать.              Я вынужден защищать тебя с ощутимым усердием, что мне искренне не нравится. Пришлось не раз накричать на тебя, чтобы убедить перестать избегать меня всякий раз, когда мы рискуем вслепую. Я во многом полагаюсь на Поттера и твоё неравнодушие к нему. Ты обвиняешь меня в дешёвых манипуляциях, хотя, можно подумать, хоть раз в жизни им поддавалась. Ты кремень. Удивительно, что Тёмный Лорд не пал замертво от одной только твоей силы воли.              — Где Эйвери? — спрашиваешь охранника, который ведёт нас по лабиринту Азкабана. — Мы обычно так глубоко не спускаемся. — Несмотря на все трудности, а их с тобой бесчисленное множество, ты чрезвычайно умна и проницательна, и именно эти качества стали движущей силой твоего дальнейшего существования.              Охранник колеблется.              Достаточно быстро, чтобы понять свою ошибку, но недостаточно быстро, чтобы её исправить, я понимаю, что то, что я поначалу принял за хромоту, — на самом деле нечто гораздо менее безобидное.              Он достаёт из штанов искривлённую ветку боярышника, пропитанную таким тёмным проклятием, что я практически ощущаю его на вкус, и ломает о колено.              Охранник ловок, стоит отдать ему должное, но я в первую очередь оружие, а потому ловчее.              — Ма…              — Назад! — Не сводя с него глаз, я толкаю тебя за спину, впечатывая собой в стену. Охранник опускает ветку, я же искусно рассекаю воздух; боярышник в моей руке гораздо опаснее.              Пространство между нами тяжелеет, каменные стены трещат. В одно мгновение он — живое тело с разумом, полным ненависти и воспоминаний, а в следующее — его абстрактное подобие, размазанное по полу. Красные лужи покрывают кладку у наших ног — эта застывающая груда мяса и крови когда-то была человеком.              Я смотрю на тебя, убеждаясь, что ты цела и невредима, но на твоём лице лежит тень, которая омрачает мой краткий миг победы. Вот мне шестнадцать, на Астрономической башне холодно; вот мне двадцать шесть, в коридоре ещё холоднее. Я был чудовищем тогда, чудовище я и сейчас.       

***

      Пятнадцатое сентября — я стараюсь двигаться дальше.              Как правило, когда спасаешь чью-то жизнь, то в ответ получаешь естественную благодарность. Лично я могу обойтись и без неё — всё моё самолюбие уже давно пало недостойной смертью на дно бутылки огневиски, — это лишь подтверждает, что я хорошо справляюсь с работой.              Ты меня не благодаришь. Вообще ни капли.              Мы продолжаем посещать Азкабан. Охранник работал на «Седьмых сыновей» — культ, который ты и пыталась разоблачить. Ему было поручено тебя прикончить, а я, даже если тебе плевать, даже если ты меня ненавидишь, должен тебя защищать, так что я поступил правильно. Я и раньше убивал во имя чьей-то безопасности, но сейчас впервые чувствую, что совершил ошибку.              — Он должен был умереть, — наконец говорю я после недели напряжённого молчания. До нападения мы мало разговаривали, но, видимо, не настолько мало, чтобы не заметить, как перестали говорить вовсе.              — Ладно. — Ты не отрываешься от записей. Следующий заключённый уже на пути в комнату допроса, и ты старательно готовишься. Это я могу понять.              — Он собирался убить тебя.              — Я знаю.              — Это моя работа — обеспечивать твою безопасность, Грейнджер.              Наконец-то я завладеваю твоим вниманием.              — Да, твоя работа — обеспечивать мою безопасность, но это не значит, что ты должен был кого-то убивать.              — Да что ещё, по-твоему, это должно значить? Ты знала, насколько опасна эта работа. Ты знала, что будет, когда нанимала меня.              — Я могу вспомнить пятнадцать разных заклятий и проклятий, которые могли бы его дезориентировать, а не лишать жизни. А если у него была ценная информация? Я могла его допросить.              — Не веди себя так, будто только в этом проблема. Ты расстроена, потому что это я спас тебе жизнь.              — Я расстроена, потому что ты спасаешь мне жизнь, не подумав сперва о том, чего бы я сама хотела. Какой предел хотела бы установить.              — Предел? Грейнджер, — я хлопаю ладонями по разделяющему нас столу. — Нет никакого предела. Я буду защищать тебя, я буду спасать тебе жизнь — я сделаю всё возможное для достижения цели.              Дверь открывается, входит говнюк в человеческом обличье, и наш разговор на этом окончен.       

***

      Девятнадцатое сентября — я мёрзну.              — С шарфом тебе было бы намного теплее.              — Тише, — предупреждаю я, снова выглядывая в окно, чтобы убедиться, что переулок, который мы осматриваем, по-прежнему пуст. — И убери свои записи. Ты должна быть наготове.              — Ты дрожишь, Малфой.              — Дождь идёт. — Вдали мелькает какое-то движение. — Давай, он здесь.              — Подожди. — Только мы собираемся уходить, как что-то тёплое и мягкое обвивается вокруг моей шеи. Твой шарф во всём его отвратительном бордово-золотом великолепии. Руки сами собой тянутся к вязаной ткани, пряжа скользит по мозолям на пальцах. — Так куда лучше, — когда ты это говоришь, на твоём лице появляется неподдельное облегчение.              Нет времени задавать вопросы, и нет времени как следует всё обдумывать. Я буду вспоминать этот момент позже — гораздо позднее.              Пытаюсь вернуть шарф, но ты отказываешься.              — Оставь себе. Тебе идёт.              Демонстративно окидываю взглядом свою чёрную одежду.              — Ты ненормальная.              Ты только ухмыляешься, а я делаю вид, будто меня это не трогает.              Трогает.       

***

      Второе октября — я пьян.              В деле прорыв. Важный, неоценимый для твоей задумки, поэтому мы празднуем. Я не первый и даже не второй, кого ты выбрала бы себе в компанию, но Поттер на задании, а Уизел, как я узнал, оскверняет чужую постель. Есть и другие люди, которых ты любишь, и нравятся они тебе явно больше, чем я — буквально кто угодно, я думаю, — но никто из них не оказался рядом. Конечно, я провёл с тобой больше пяти недель, следил за твоей работой и за каждым твоим шагом — кто окажется ближе меня?              — Ты счастлив? — Ты, очевидно, из тех, кто под алкоголем расчувствуется. Слава богам, не нудишь и не ноешь, но, жаль, слишком увлечена «личностью Драко Малфоя».              — Конечно.              — Ты лжёшь.              — Как скажешь. — Я не хочу с тобой играть. Мне и пить-то не стоит. Я на работе. Я всегда, вечно на этой чёртовой работе.              Ты допиваешь бокал, на губах остаются пятна вина, разительно контрастирующие со слишком идеальными зубами — это плод ещё одного моего греха.              — Хорошо, пусть будет по-твоему. Извини, что хотела познакомиться поближе.              Я усмехаюсь.              — Зачем? Я твой телохранитель, Грейнджер, и всё.              — Я ни с кем больше не провожу столько времени.              — Такова жизнь, милая. — Вино оказалось крепче, чем я ожидал; вероятно, гоблинское.              — И что? Разве мы не можем быть, ну, не знаю, друзьями? Приятелями? — Ты наклоняешься над захламлённым бумагами столом. — Разве тебе не одиноко?              — Разве не все мы одиноки? — откидываюсь на спинку стула: близость с тобой сейчас невыносима. — Так уж заведено. Просто прими это, тогда не будешь так несчастна.              Ты отстраняешься, глядя в окно на тёмную ночь, и я думаю, возможно, ты уже и так приняла.              — Ты убил ради меня.              — Гре…              — Никто ещё такого для меня не делал.              — Это не так уж важно.              Отблески пламени пляшут в твоих медовых глазах. Я тону.              — Важно, — настаиваешь ты. — Для меня. Я никогда не смогу отплатить тебе. Но я попытаюсь.       

***

      Двадцатое октября — я полон сожалений.              Я нарушил первое правило своей работы, самое важное. Я тебя очеловечил. Снял с должности своего работодателя, своей подопечной и назначил на гораздо менее профессиональную. Одна пьяная ночь, недели вынужденного общения — и я повержен так, как может быть повержен только одинокий мужчина.              Теперь ты приветствуешь меня с нарочитой добротой, словно тот факт, что я убил кого-то из-за тебя, меня тяготит. Нет, не тяготит, но я слишком слаб, чтобы выйти из твоей опасной игры. Твой шарф по-прежнему завязан на моей шее, но мы не говорим об этом, потому что говорить не о чем.              Мне бы уволиться, найти кого-нибудь другого, кто решится тебя охранять. Но я ненавижу оставлять дела незавершёнными, и я уже достаточно жизни пустил на бега. Всё равно терять больше нечего, так что могу с таким же успехом губить себя и в твоей компании.       

***

      Тридцать первое октября — я неизменно за тобой слежу.              Поттер устраивает нелепую вечеринку в честь Хэллоуина. У меня явно нет веских причин быть здесь. Тебя окружают друзья и семья, близкие, которых ты знаешь полжизни. Единственное, что тебе грозит, — это похмелье, от которого наверняка будешь утром страдать.              И всё же я тут. И именно Поттер настоял на этом. Сказал, ему будет спокойнее, если за тобой кто-то присмотрит, и список гостей так велик, что просьба вполне оправдана. Он любит тебя так сильно, что я больше не сомневаюсь в твоём отношении к нему.              Кажется, я ревную, но не знаю, к чему и к кому.              Друзья твои со мной добродушны и вежливы, как с официантами или домовыми эльфами. Пусть лучше воспринимают меня как предмет — так будет легче кого-нибудь из них убить. Не думаю, что придётся, но переживания Поттера подогревают и мои.              Ты нарядилась кошкой. Поттер и остальные смеются так, что становится очевидно: я не знаю всей истории. Пью дерьмовое магловское пиво, по кружке каждые полтора часа, и жду, когда всё это кончится.              — Ты выглядишь несчастным, — замечает Поттер, приставая ко мне у дальней стены своего огромного дома. Всегда знал, что он богач.              — Я работаю.              Он смеётся.              — Гермиона была права.              Ничего не могу с собой поделать.              — В чём?              — Ты стал намного милее.              — Она считает меня милым?              Он молча ухмыляется и уходит.       

***

      Второе ноября — я умоляю тебя передумать.              — Это ловушка.              — Конечно, ловушка, — говоришь как ни в чём не бывало. — Поэтому я и иду.              — Грейнджер, я не могу пойти с тобой. Ты ведь понимаешь, да?              Ты теребишь кончики локонов — эту твою привычку я стал использовать как лакмусовую бумажку для проверки истинности твоих чувств.              — Понимаю. Я двадцать шесть лет прожила без телохранителя, Малфой. Я пережила войну.              — Не в одиночку же. С тобой была бригада идиотов. Поттер, конечно, придурок, но он хотя бы способный дуэлянт. — Я пытаюсь скрыть эмоции в голосе, но не получается. — Ты спускаешься в ад.              — Всё со мной будет нормально.              Не будет. Я знаю это по той же причине, по которой знаю, что не могу пойти с тобой. После войны, когда пыль осела и зло было повержено, я предстал перед судом за свои преступления. В силу возраста, хотя в основном благодаря показаниям Поттера, я отделался лёгким испугом. Условным сроком на пять лет и пожизненным запретом на общение с небезызвестными лицами. До сих пор это было неважно: я не веду социальный образ жизни, моя мать — затворница, а отец погиб во время бунта в Азкабане. Задания, которые я выполняю, не имеют ничего общего с моим прошлым.              Даже работа с тобой была от него далека, так что я смог с уверенностью взяться за дело. В твоём досье говорилось об опасном культе, да, но ни слова о чистоте крови и никаких указаний на то, что корни уходят в учение Волан-де-Морта.              До этого дня. До письма, до Маркуса, мать его, Флинта и его дурацкого приглашения.              — Я могу сказать хоть что-то, чтобы переубедить тебя? — умоляю я.              Ты отрываешься от суматошных сборов и смотришь на меня. В твоих глазах — что-то настоящее, осязаемое и пугающее.              — Шестеро мертвы, Драко. Я не могу отказаться от того, что может стать моим последним шансом на восстановление справедливости.              — Возьми Поттера.              — Он в Румынии, охотится на тёмных волшебников. Ты это знаешь.              Знаю и ненавижу.              — Мне это не нравится. Ты останешься совсем без защиты.              — Не переживай. Я тебя не уволю, — ты улыбаешься, как будто в этой ситуации спасёт только легкомыслие.              Я не могу смириться с твоим необъяснимым безразличием к собственной безопасности и поэтому просто смотрю на тебя, пока ты не отводишь взгляд.       

***

      Десятое ноября — я теперь один.              Ты пропала два дня назад. Я перевернул вверх дном все уголки великого магического Лондона, и всё тщетно. Линден посадил меня под домашний арест, не хочет, чтобы я совершал «какие-нибудь глупости». Единственной моей глупостью было то, что я отпустил тебя одну в волчье логово.       

***

      Одиннадцатое ноября — а тебя всё нет.       

***

      Тринадцатое ноября — приходит время со всем этим покончить.              Ты вернулась, избитая и в крови, но с целыми конечностями и всеми органами. Что ещё лучше, ты поймала плохих парней и выжгла культ изнутри. И снова ты герой-триумфатор — а может, ты такая всегда. Гермиона Грейнджер спасает мир. Ходячий заголовок.              О твоём благополучии мне сообщает Поттер. Он приводит меня в больничную палату. Ты такая хрупкая, лежишь тут, цепляешься за сон.              Я не смею сказать ни слова, не смею тебя тревожить. Так проще, лучше.              В коридоре говорю Поттеру, что с меня хватит.              — В смысле?              — Дело сделано. Грейнджер поймала плохого парня. Культ уничтожен, её работа закончена. В моих услугах больше не нуждаются.              — Зачем ты мне это говоришь? Подожди, пока она проснётся.              — Вот, — я разматываю твой дурацкий шарф, — передай ей. Скажи… скажи, чтобы не забыла наложить чары.              — Малфой…              Я ухожу, потому что это у меня получается лучше всего. Я был трусом задолго до того, как стал мужчиной.       

***

      Первое декабря — но какая, нахрен, разница.              Ты не делаешь никаких попыток связаться со мной, и мне приходится напоминать себе, что это к лучшему. Мы никогда не были друзьями. Мы вообще никем не были. Моя глупая привязанность к тебе должна сойти на нет со дня на день, я заставляю себя смириться с этим.              Я получаю новое задание. За какой-то колдуньей из Визенгамота ведётся слежка. Возвращаюсь к прежнему себе, механически выполняю работу, отстранённый и незаинтересованный в том, кого поклялся защищать. Устраняю потенциального убийцу — ревнивого мужа. Но всё это неважно.              Снег так усиленно падает, что у меня шея мёрзнет.       

***

      Седьмое декабря — я застигнут врасплох.              Солнце висит низко в небе, пробивается сквозь пелену серых облаков. Снег покрывает землю, делая пейзаж вокруг неестественно белым. Я поднимаюсь по ступеням, в очередной раз сокрушаясь на то, что пренебрёг точкой трансгрессии, и мечтая скорее лечь в постель.              Ты появляешься во вспышке красного и золотого. Я замираю и смотрю на тебя, на шарф на твоей шее, на огонь в твоих глазах.              — Ты меня избегаешь, — только и говоришь.              — Ты меня преследуешь.              — Неправда. — Ты волнуешься, а это так мило, а я так безнадёжен. — Я пытаюсь уважать твой выбор, но это сложно.              — Какой выбор?              — Твоё решение уйти из моей жизни.              Я делаю шаг навстречу, всего один.              — Работа была закончена, Грейнджер. Что ещё оставалось делать?              Ты дёргаешь себя за косу и пялишься оценивающе, как будто с самой собой обсуждаешь грани моей личности.              — Я устраиваю рождественскую вечеринку.              — Люди обычно проводят их в это время года, да.              — Ты придёшь?              Я вздыхаю.              — Грейнджер…              — Для меня будет много значить, если ты придёшь.              На каком-то этапе наших уже не профессиональных отношений я перестал быть способным отказать тебе.              — Хорошо. — И когда ты улыбаешься, я не могу не улыбнуться в ответ.              Потому что меня это трогает.       

***

      Пятнадцатое декабря — я стою в очереди.              Небольшой секонд-хенд переполнен людьми. Каждые несколько секунд в меня кто-то врезается, и лишь немногие утруждают себя извинениями. В их защиту скажу, что я бы тоже не стал извиняться, но это дело принципа. Я крепче впиваюсь в подарок, как в спасательный круг, который помогает оставаться на плаву. Никогда не любил толпы — тревожно и дискомфортно. Но сейчас я храбрюсь, потому что я идиот.              Подарок кажется мне слишком скромным, но у меня нет других идей, а в ближайшие дни я буду слишком занят работой, так что не смогу уделить время поискам. Но ты к подобным вещам всегда относилась благосклонно, и я собираюсь ещё разок положиться на твою доброту.              — Это для вашей девушки? — спрашивает женщина на кассе.              Не могу удержаться от смеха, находя эту идею и абсурдной, и даже болезненной.              — Нет. Она просто подруга.              Женщина смотрит на меня с пониманием, что только больше раздражает.              — М-м. — Я отказываюсь говорить с ней, но, когда ухожу, она кричит: — Счастливых праздников! Уверена, ей понравится. — Чёрт бы её побрал, надеюсь, она права.       

***

      Двадцать третье декабря — я гадаю, зачем на это согласился.              Как и на хэллоуинской вечеринке у Поттера, ловлю себя на том, что хожу по углам комнаты, наблюдая за происходящим, даже когда в этом больше нет необходимости. Ты мечешься от одного гостя к другому, измотанная ролью хозяйки. Квартирка твоя, пожалуй, слишком маленькая для такого количества людей, но в её интерьере чувствуется искреннее старание. В углу стоит ёлка, украшенная шарами и гирляндами, а под ней — целая гора подарков. Пока никто не видит, я кладу туда свой, пряча его среди остальных.              — Ты несчастен? — спрашиваешь ты меня потом, после того как всех обходишь. — Выглядишь несчастным.              — На Хэллоуин Поттер сказал то же самое.              — Значит, у тебя было два месяца, чтобы повеселеть. — Ты прижимаешься ко мне плечом, а я ничуть не возражаю. — Всё равно уже почти конец.              Не уверен, на какие внезапные перемены в нашей не-дружбе я надеялся, но если конец близок, то я себя только разочарую.              — Я, наверное, уйду пораньше, чтобы не попасть в толпу на точке трансгрессии.              — Нет! — тут же говоришь ты, слишком быстро для непринуждённой просьбы. — Вечеринка уже почти закончилась, но… но я надеялась, что ты захочешь остаться. После. Когда все уйдут. — Я видел тебя во всех оттенках гнева, я видел тебя раздражённой и испуганной, а в самые удачные моменты — по-настоящему счастливой. Но я никогда, ни разу не видел, чтобы ты нервничала. Это поражает.              — Зачем?              Ты смотришь на ёлку, на своих близких, на покрывающий окна слой инея. Смотришь куда угодно, только не на меня.              — Можешь просто… остаться, пожалуйста? Когда вечеринка закончится. Я хочу поговорить с тобой кое о чём, но это… личное.              Настала моя очередь нервничать.              — Что такое? Что-то случилось?              — Нет, — настаиваешь ты, глядя на меня теперь, когда я по глупости разрешил эмоциям зазвучать в голосе. — Я хочу тебе кое-что подарить. Подарок, и… и будет лучше, если наедине. — Не успеваю даже начать думать, как ты отстраняешься, а я с открытым ртом замираю, уставившись на то место, где ты только что была.              Время тянется. Я болтаю с парой знакомых. Твой круг общения в основном состоит из тех, над кем я жестоко издевался в школе, поэтому трудно отыскать дружелюбное лицо. Я извинился перед тобой сразу после подписания контракта, а ещё перед Поттером в тот вечер, когда он устраивал вечеринку. Похоже, слухи о моей склонности к раскаянию распространились, потому что в целом враждебности ко мне стало меньше. Сам Оливер Вуд полчаса увлечённо обсуждал со мной тонкости квиддича, чтоб его. Даже Джинни Уизли присоединилась. Просто сюрреалистично. И хотя я совершенно не в своей тарелке, разговоры помогают отвлечься от тревожных мыслей.              Толпа в конце концов редеет. Ты начинаешь вежливо выпроваживать людей, пока не остаются лишь избранные. Поттер прощается с нами, желая хороших праздников. Он даже умудряется бросить в мою сторону слишком, как мне кажется, проницательный взгляд. Уизли ещё задерживается, и у вас завязывается довольно напряжённый разговор на кухне. Очевидно, речь обо мне, но я об этом не думаю. Зачем?              А потом дверь закрывается и мы остаёмся одни.              — Прости, — тут же говоришь ты.              — Да всё не так плохо. Никто не пытался проклясть мои яйца, так что я бы сказал, вечер прошёл удачно.              — Я хотела извиниться за то, как всё закончилось в ноябре.              — О.              Ты бросаешься ко мне, становишься слишком близко, но я не в силах отодвинуться.              — Я должна была послушать тебя насчёт приглашения Флинта. Я знала, что это ловушка, но… но я повела себя самонадеянно. Я думала, что перехитрила их.              — Ну, не ты ведь сейчас гниёшь в Азкабане, так что… — Я не уверен, какой реакции ты ждёшь. — Я знал, что с тобой всё будет нормально.              — Но я чуть не погибла и выжила только благодаря тебе.              — Ты оказалась вполне способна…              — Я скучала и могла думать только о том, как глупо поступила. Ты бы никогда не стал по мне скучать. Я была всего лишь объектом. — Я хочу возразить, но ты поднимаешь руки: — И это нормально, я знаю. Но мы так много времени провели вместе, а я искренне не понимала, как много ты для меня значишь, пока тебя не потеряла.              — Работа была закончена, — тихо повторяю я. — Я выполнил свою задачу.              Ты суетишься, не переставая нервничать.              — Когда я вернулась, я всё думала, как буду рада тебя видеть. Как ты будешь меня раздражать, потому что оказался прав. Какое почувствую облегчение. А потом, пока я спала, ты отдал мой шарф Гарри и ушёл, даже не попрощавшись.              Я привёл уже достаточно доводов, повторять их сейчас нет смысла, поэтому я молчу.              — Ты не дал мне возможности сказать. Ты просто… исчез. Я поняла, что не знаю о тебе ничего полезного. Не знаю, где ты живёшь и работаешь. Гарри сказал, тебя направили к нему через Робардса, но он понятия не имел, как с тобой связаться. У тебя и телефона нет, потому что магический мир дурацки архаичен. Я была в растерянности…              — Грейнджер…              — Поэтому спросила Пэнси. Я думаю, ей до меня нет никакого дела, но Невилл оказался хорошим мостиком. И она дала мне твой адрес. Вот только тебя никогда не бывает дома, ты знал? Поймать тебя просто невозможно…              — Грейнджер…              — Я не хотела отправлять письмо, оно мне казалось слишком безличным. Мы вместе через многое прошли и…              Я хватаю тебя за плечи и слегка встряхиваю.              — Грейнджер.              — Что?              — Ты говорила, я не дал тебе возможности сказать. Так скажи мне.              — О. — Ты улыбаешься, а я думаю о том, как прекрасно ты выглядишь в мерцании рождественских огней. — Я люблю тебя.       

***

      Двадцать пятое декабря — я влюблён.              Дрожащими руками ты открываешь подарок. Там шарф, потому что, конечно, а как иначе. Ты запрокидываешь голову и смеёшься, как сумасшедшая. Не успеваю спросить, как ты суёшь мне в руки свёрток точно такого же размера.              Он такой же поношенный, каким я его помню; с тех пор, как я надел его впервые, золото выцвело до бледно-жёлтого. Шерстинки остаются на рукаве моей пижамы. Пахнет тобой.              — Он…              — Твой, — заканчиваешь ты. — Уже несколько месяцев как.              Я обматываю шарф вокруг твоей шеи и притягиваю тебя к себе, смеясь, когда мы сталкиваемся.