starlight

      Джисон выехал из Туиточи еще затемно.              Он взял автомобиль Минхо, надеясь, что тот не заметит ни его пропажи, ни пропажи Джисона. А даже если заметит, то ничего страшного. Джисон сказал слугам, что отправился к южным пляжам прогуляться, пока не осел туман. Минхо, скорее всего, поверит. Или не поверит, но с этим будет разбираться уже другой Джисон — тот, который все выяснит.              Первым делом Джисон навестил госпожу Сато, крайне удивив ее своим ранним визитом. Она предложила ему чай, но Джисон отказался. Тогда она предложила помощь, и Джисон объяснил, что ему непременно нужно кое-кого найти. Получив адрес, он помчался из центра к окраинам.              За высоким забором виднелись макушки яблонь и вишен. Виднелась покатая крыша, по которой уже отскользил рассвет. Джисона встретили слуги, проводили в гостевую и сказали, что хозяин только проснулся и придется подождать.              Джисон согласно кивнул.              Ему предложили чай, и Джисон согласился, но так и не прикоснулся к чашке. Нутро першило чем-то непонятным. Дыхание спирало из-за волнения, которого Джисон не должен был ощущать. Он не знал, куда себя деть, поскольку ничто в комнате не могло скрасить ожидание, и смотрел через приоткрытую седзи в небольшой сад, постепенно светлеющий из-за поднявшегося солнца.              День начинался пасмурно.              Небо затянулось сетью перьевых облаков, ветер громко шелестел кронами, и вода в небольшом прудике покрывалась рыбью, походившей на чешую.              Этот сад совершенно не походил на сады Туиточи. Его даже блеклой тенью нельзя было назвать. Он казался несколько запущенным, хотя в его очертаниях, в старой каменной беседке и в крышах переходов виднелось былое величие владельцев этого места. Должно быть, оно угасло еще пару поколений назад.              Однако сам дом был опрятен и являл собой почти произведение искусства. Старая японская архитектура, быть может, лишь слегка уступала Туиточи в изяществе — но во множество раз уступала ему в размерах.              Когда раздался звук деревянного скольжения, Джисон резко обернулся и уставился на вошедшего.              Есиоко поклонился ему, слабо улыбаясь. Вероятно, он рассчитывал на то, что Джисон ответит на его вежливость вежливостью, но Джисон не сдвинулся с места — это была растерянность, но Джисон благодарил себя за нее. Он не хотел кланяться этому человеку и не считал нужным соблюдать с ним приличия.              Есиоко понимающе вздохнул и сел напротив Джисона.              Налил себе чай. Небо слегка просветлилось, и луч солнца, пробравшийся сквозь приоткрытые седзи, упал на лицо Есиоко. Он был красив, но его черты казались грубыми, что умаляло ту плавность, с которой он двигался, и превращало ее в подобие жеманности. Плавность ему не шла. Она ощущалась чем-то приторно неестественным.              — Признаться, когда мне доложили о том, что молодой господин из Туиточи ожидает меня, я не думал, что увижу вас, — проговорил Есиоко.              — Думали, это будет господин Ояма?              — Да. И совершенно не мог себе представить, что это вы.              — Вы ждали, что Акайо к вам придет?              — Не совсем, — Есиоко неопределенно пожал плечами. — Могу я спросить, почему вы пришли ко мне? Тогда, в Туиточи, мне показалось, что вы не заинтересованы в моем обществе. Или в этом можно винить чету Такаяма? — он улыбнулся, и эта улыбка больше не сходила с его лица. Джисон не ощущал за ней снобизма или язвительности. Только какое-то сочувствие, от которого становилось противно.              — Можно с вами без предисловий?              — Конечно.              — Какие отношения связывали вас с Фумико?              — Вы ведь уже знаете, не так ли? — уклончиво ответил Есиоко.              — Я не хочу ничего додумывать и предпочел бы услышать вашу версию.              — Вас послал господин Ояма?              — Господин Ояма не знает о том, что я здесь. И я надеюсь, так оно и будет. Я пришел не по его указке. Просто хочу понимать ситуацию. И если вы боитесь, что наш разговор будет ему пересказан, вы ошибаетесь. Я здесь не для этого.              — Что ж, я примерно представляю ваши мотивы, — протянул Есиоко. — И если вы ему просто хороший друг, и если слухи не врут, я вас понимаю.              — Тогда просветите меня.              — Я был влюблен в Фумико, — задумчиво протянул Есиоко и отвернулся, уставившись в глубь сада. — Смею предположить, что она тоже меня любила. По крайней мере, она уверяла меня в этом, впрочем, как уверяла и всех остальных. В нее сложно было не влюбиться, поверьте. Она… она ощущалась иначе. Казалась чем-то чарующим и необъятным, чем-то простым и мудрым. Она улыбалась, и все замолкали. Глядели на нее, разинув рты. Я никогда прежде не встречал такой сильной женщины.              — Вы по-прежнему ее любите, — тихо пробормотал Джисон, глядя на Есиоко.              — К сожалению.              — Все остальные — это кто?              — Те, кем она пыталась залатать свое одиночество. Фумико была глубоко несчастна.              — А как же Акайо?              — Между ними что-то произошло. Что-то, что мне неизвестно, но я знаю одно: он ее не любил. Может, это и приносило ей несчастье. Он подарил ей золотую клетку, — зло выговорил Есиоко. — Но она, как и любая женщина, жаждала лишь любви. И я смог ее дать. Мне больше нечего сказать. Можете презирать меня, но не смейте плохо думать о ней. Многие несчастные люди идут на отчаянные поступки.              — Как думаете, Акайо был несчастен? — Джисон встретился взглядом с резко посмотревшим на него Есиоко.              — Думаю, да.              — Зачем же он тогда женился на ней?              — Затем же, зачем женятся все богачи, — усмехнулся Есиоко, будто обвиняя Джисона в глупости. — Это как купить диковинку, зная, что второй такой больше нет — дерзко, напоказ, чтобы хвастаться перед всеми. Мы мало говорили об их браке. Она старалась избегать этой темы. В дни их знакомства Фумико была совсем юна и от того глупа, а господин Ояма воспользовался ее наивностью, поступив как последний подлец.              — Вы довольно честны перед его другом.              — Будь вы действительно другом господина Оямы, то разузнали бы все у него и поверили бы всем его словам. Но вы здесь. Расспрашиваете о нем за его спиной. В тайне.              — Что ж, мне нечего ответить в свое оправдание. Но я могу найти оправдание для Акайо. Он был столь же молод, как и Фумико, когда женился на ней. Не думаю, что можно винить его в подлости.              — Ваше право иметь свое мнение. Но вы не знали Фумико лично, поэтому придержите его при себе, — Есиоко нахмурился. Задумался. — Она ушла в море, хотя знала, что будет буря. Это моя вина, но и его вина не меньше. Ему ее смерть только на руку. Фумико носила ребенка, и я точно знаю, что он был моим, — я все время думаю об этом. Что, если она ему рассказала? — он уставился на Джисона размытым взглядом. — Что, если в ее смерти виновата не буря? Нет, я уверен, что не она. Это все он. Думаете, он был счастлив узнать, что ему придется растить чужого ребенка лишь бы избежать позора? Что этот ребенок будет ходить по его землям и разговаривать с его людьми, будто он имеет на них право? А если родится мальчик? Был бы Ояма счастлив знать, что Туиточи достанется порочному плоду? — Есиоко осклабился.              — Зачем вы пришли в Туиточи? — коротко спросил Джисон. — Тогда, на праздник. Сомневаюсь, что Акайо вас пригласил.              — О, да, — улыбка Есиоко стала шире. — Мне не пришло приглашение, но никто не проверил. Фумико всегда меня приглашала. Я был на каждом вечере. Я смотрел на нее и знал, что она представляет, как стоит рядом со мной, а не с ним. Я хотел, чтобы Ояма знал: даже если он избавился от Фумико, избавился от мальчишки, это не значит, что он сможет избавиться от меня. Не значит, что он сможет заставить всех забыть о ней.              — От мальчишки?              Седзи распахнулась, и в комнату вошел Минхо, вслед за которым просеменила служанка.              — Я пыталась его остановить, — тонко и быстро проговорила она, обращаясь к Есиоко. — Сказала, что у вас гость, но он меня не послушал.              Джисон встал с места, глядя пустыми глазами на Минхо. Он был чертовски зол и едва ли скрывал это.              — Мы вынуждены уйти, — сказал Минхо Есиоко. — Мы, — уставился на Джисона.              — Как угодно, — Есиоко усмехнулся.              Джисон растеряно вышел из комнаты вслед за Минхо. Они молча покинули дом и сад. Возле ворот стоял водитель, которому Минхо кивнул, отправляя его прочь, и забрался в свою машину на водительское. Джисон сел рядом.              Руки Минхо мелко дрожали. Он сжал руль.              — Лучше я поведу, — Джисон, осмотревшись по сторонам, положил ладонь на его руку, осторожно отнимая от руля.              Минхо поднял на него взгляд. Он хотел что-то сказать, но сейчас было не место. Кивнул. Поменялся с Джисоном местами.              Они в тишине выехали из города.              Джисон понимал, что нужно поговорить, но не знал, с чего начать. Даже эта странная тишина казалась спасением. Они пересекли первые поля, въехали в лес. Джисон свернул с основной дороги на боковую, слегка углубившись за ширму деревьев, и остановился на съезде.              Решился посмотреть на Минхо. Тот казался абсолютно разбитым.              — Ты меня напугал. Ты меня чертовски напугал, — Минхо вздрогнул, скользнул руками по его плечам, взял лицо Джисона в руки, прижался лбом к его лбу. Джисон отзеркалил его, положив ладони на щеки, и отстранился, убрав руки Минхо от своего лица. Сжал его ладони. Виновато улыбнулся.              — Я не думал, что ты заметишь. Хотел вернуться раньше.              — Как я мог не заметить? Ты сказал слугам, что поехал на юг, и я хотел тебя встретить. Велел собрать с собой корзину с завтраком, взял плед. Думал, мы посидим как тогда, как раньше. Но, представляешь, тебя там не оказалось. Я обыскал все пляжи. Поспрашивал местных, не видели ли они тебя. Понял, что ты туда и не приезжал. Тогда я поехал к Сато. Чан надавил, и его жена сказала, что ты приезжал утром. Нервный, дерганный, рассеянный. Спросил у нее, где живет Есиоко. Что он тебе рассказал?              — Я не…              — О, ты думаешь, я такой идиот? Этот сукин сын посмел приехать ко мне. Посмел заговорить с тобой. От Сато я узнал, о чем вы переговаривались с ним и с Такаяма.              — О Фумико, — Джисон неотрывно смотрел в его взволнованные бегающие глаза. — Ты все еще любишь ее?              — Что? — Минхо замер. — Нет. Ни за что на свете. Боги, Джисон, нет. Что я сделал не так? Как я хоть чем-то мог намекнуть на это? Не важно. Плевать. Просто знай, что люблю тебя, Джисон. Только тебя, — он провел рукой по лицу. Нервно выдохнул. — Прости меня.              — За что ты извиняешься?              — За то, что давал поводы к сомнениям. За то, что, быть может, сказал Есиоко.              — Прости, что поехал к нему. Я боялся… Боялся… Черт, не знаю, как объяснить. Я понимаю, что ты любишь меня. Я чувствую это, и я благодарен, но Фумико… Она не дает мне покоя. Ее комната, ее рисунки.              — Какие рисунки?              — Те, что я нашел в кабинете. И те, что я видел в комнате.              — Ты не мог. Я приказал Того все выбросить. Я не хотел оставлять хоть частичку ее присутствия в этом доме.              — Что? Минхо, ее комната — она выглядит жилой. Все вещи Фумико на месте. Ты разве не был там?              — После ее смерти — ни разу, — пробормотал Минхо. — Не понимаю. Я не хотел туда возвращаться. Раньше все восточное крыло принадлежало мне, все северное крыло — ей. Но я не хотел возвращать туда жизнь. Там ощущалось ее присутствие. Я ненавижу эту женщину. О, черт возьми, я бы проклял ее, будь она по-прежнему жива.              — Минхо, я все своими глазами видел. Комнаты пустуют или завалены хламом, но комната Фумико… И мой кабинет. Там был тубус с ее рисунками. Картотека, подписанная ее рукой.              — Я поговорю с Того. Должно быть, это какая-то ошибка. Прости меня, тысячи раз прости, — Минхо дышал медленно, глубоко, тяжко.              — Ты не виноват, — Джисон потянул его к себе, и Минхо уткнулся лбом в его плечо.              — Я должен был все проверить, — шептал Минхо, пока Джисон гладил его по спине. — Я трус. Я такой трус. Мне не хватило смелости вновь взглянуть на все это. И пришлось тебе. Если бы я… Если бы я увидел то же, что видел ты, я бы перестал себе верить. Прости меня. Я ведь только тебя люблю, слышишь? — он выпрямился. Коротко поцеловал Джисона. — Люблю, — уткнулся губами в лоб, в нос. — Люблю тебя, — поцеловал в губы, осаднил щеки.              — Все хорошо, — Джисон обнял его крепче. — Все хорошо, я верю тебе. Верю, — он снова принялся гладить его по спине, пока Минхо не успокоился и не выпутался из его рук. — И я тоже люблю тебя, ты же знаешь. Очень сильно, милый. Что бы то ни было прежде. Что бы то ни было сейчас. И во что бы то ни стало. Люблю тебя, родной мой. Хороший мой, мой милый, — он поцеловал Минхо в макушку. — Так сильно люблю, что себя иногда теряю. Что тебя гложет? Что не так?              — Я не буду брать с тебя обещаний продолжать меня любить, если я все расскажу, — Минхо выпрямился. — И все же я хочу, чтобы ты попытался меня понять, — он притих.              — Воды? — Джисон сочувственно посмотрел на него и дождался кивка.              Минхо не плакал, но глаза у него покраснели. Он ведь всегда был таким чувствительным, всегда был таким чутким. Трепетным, хрупким. Джисону хотелось его утешить, хотелось защитить его от всего на свете, но он ощущал себя бессильным и лишь доставляющим тревоги.              Джисон вышел из машины, и Минхо тут же бросился вслед за ним, будто боясь, что Джисон сейчас сбежит. Джисон взял флягу с водой, оперся о водительскую дверцу и отпил немного. Протянул флягу Минхо.              Минхо неуверенно держался чуть поодаль. Встал напротив, а не рядом.              От этого становилось колко.              Джисону было все равно, что Минхо собирался рассказать. Да пусть он даже убил Фумико — плевать. Джисон всегда будет на его стороне. Джисон костьми ляжет, а Минхо прикроет. Хотя, впрочем, Минхо не такой. Минхо не мог.              Джисон осадил себя. Чем глубже бывали его убеждения «он не мог», тем чаще человек совершал невозможные поступки, предвосхищая все ожидания Джисона.              Минхо — тоже человек. Ему свойственны ошибки, свойственны страхи — великие, неисправимые.              Бедный его Минхо. Милый, осторожный, несдержанный. Джисон смотрел на него, немного потерянного и будто напуганного, и хотел вновь обнять, но понимал, что так диалог не завершится, а позже Минхо, вероятно, уже никогда не будет готов.              — Так что случилось? — Джисон посмотрел ему в глаза и Минхо отвел взгляд.              — Ты должен попытаться меня понять, — вновь повторил Минхо. — Я обязан был жениться. В тот год отец умер, и все ждали от меня очень много. Того, что я стану его приемником. Мне было двадцать. Я велся на чужие ожидания, не следуя своим желаниям. Я велся — велся на все. Мне советовали дочерей именитых домов, и я приезжал взглянуть на них, но все это было без толку. Тогда у меня… у меня был юноша. Я не испытывал к нему трепетных чувств, но пытался их из себя извлечь. Мне казалось, что так надо. Не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Он тут совершенно не при чем. Когда я начал ездить по возможным невестам, наши пути разошлись.              — Нет. Нет, если тебе хочется, расскажи, — Джисон взял его руку. — Я хотел бы послушать.              — Потом. Честное слово, потом.              — Хорошо. Так что же с невестами?              — Мне посоветовали дочерей Ивакуры. Сказали, лучше выбрать среднюю, так как она тише и красивей. Когда я приехал в дом Ивакуры, мне приглянулась не она, а самая старшая. Она была даже старше меня, но ненамного. Как ты мог догадаться, в итоге я женился не на ней.              — Почему?              — Мне предложили прогуляться по саду — вместе с дочерью, само собой. Но ту зачем-то позвала служанка, быть может, завуалированно подправить макияж. Это неважно. Я остался один и решил продолжить прогулку, а потом впервые увидел Фумико. Она сидела на скамейке рядом с цветущей магнолией — или, не знаю, рядом с чем-нибудь другим цветущим. Я отвратительно разбираюсь в деревьях. Фумико была как всегда красива, но за все время поездок меня уже не удивляла девичья красота. Мое внимание привлекла книга, которую она читала. Как сейчас помню — Дзюнъитиро Танизаки. «Любовь глупца». Я тогда только прочитал эту книгу — буквально пару дней назад.        Я, само собой, подошел к ней. Спросил, что она думает о книге. Фумико недовольно на меня посмотрела и сказала, что еще не дочитала. Попросила не рассказывать ей концовку. Меня предупреждали, что, помимо дочерей, в доме живет еще одна девушка — племянница на воспитании Ивакуры. С хорошим родом, но обедневшими корнями. Я сказал, что приду к ней позже, чтобы мы обсудили книгу. Затем завершил прогулку со старшей дочерью, но больше она меня не привлекала. Я все думал о Фумико. Когда я перестал посещать дома после дома Ивакуры, все заговорили о скорой свадьбе. Ивакура тоже обманулся и решил, что я хочу взять замуж его старшую дочь. А я тем временем встречался с Фумико, пока Ивакура отсутствовал в доме по службе. Его вызвали куда-то в столицу, а дочери, должно быть, не решались рассказать отцу. Тем временем я лучше узнавал Фумико. Так мне казалось. Она читала те же книги, что и я. Любила ту же музыку. Мне было удивительно, как наши интересы совпадают. Я видел в Фумико друга, а потом меня осенило. Я не мог дружить с красивой девушкой. Я мог ее только любить. То оно и значило. Меня трогала ее судьба. Фумико рассказывала, как тяжело иногда приходилось ей в чужом доме. Как иногда она ела вместе со слугами. И как даже слуги над ней смеялись, а дочери Ивакуры ее недолюбливали. Впрочем, как и сам Ивакура, считавший ее лишним довесом. Тогда я преисполнился решимости забрать Фумико из этого ужасного места. Я был готов на все. Мне уже виделась наша счастливая жизнь. Как мы сидели бы вечерами и читали, а потом обсуждали бы — и постоянно спорили, потому что наши мнения редко сходились. В той же «Любви глупца» Фумико жалела главного героя и ожидала, что мне тоже будет его жалко — из мужской солидарности. Но я испытывал отвращение к нему, потому что он был расчетлив по натуре — не к деньгам, а к чужим сердцам. Тогда она спросила меня, что я думаю о главной героине — о молодой девушке, которую герой взял к себе под крыло на «перевоспитание», а в итоге женился на ней и был околдован. Я ответил, что мне ее немного жаль и что она мне не нравится, потому что превратилась в транжирящую изменщицу. Тогда я еще не знал, почему Фумико так звонко рассмеялась, и просто слушал ее смех, как лишившийся ума. Фумико изменилась сразу после свадьбы. Все те чувства, которые она, казалось, ко мне испытывала, сразу пропали. Я будто стал ей отвратителен. Мне не хотелось в это верить, но все в ней говорило об этом. То, как она на меня смотрела, — я не мог в это поверить. Она смеялась надо мной. Она меня презирала.        Я поселил Фумико в отдельном крыле. Я пытался вернуть ее внимание обратно. Мы ездили на прогулки, я позволял ей все, что она желала, и я покупал ей все, что она хотела. Я дарил ей дорогие украшения — колье, браслеты, серьги. А после на праздниках видел, как она надевает незнакомую мне ривьеру или фермуар, который я никогда прежде не замечал. Она любила европейские платья. Любила, чтобы эти украшения были заметны. Вскоре я понял, почему она так тщательно старалась мне их показать. Это были подарки от других мужчин. Она смела их надевать не просто в моем доме и в моем присутствии, а на празднествах, которые она закатывала так часто, что могла за месяц потратить ту сумму, на которую я прожил бы пару лет. Это не было проблемой. У меня хороший доход, и я прикладывал для этого усилия. А она усердно пожинала плоды. Я — сейчас и самому смешно — несколько лет пытался ее образумить, пытался ее вернуть. Я все боялся, что ее гуляния вскроются, и тогда мне уже не отмыться от позора. Я ведь сам выбрал в жены не того, кого мне пророчили! После нескольких лет сердечных тяжб и тягот я понял, что мне все равно. Но и это продлилось недолго. Она продолжала хвастаться передо мной своими новыми человеческими приобретениями. Если Фумико лично приводила кого-то ко мне познакомиться, это значило, что он уже ее. Мне оставалось лишь кивать и вежливо улыбаться, делая вид, что я не знаю подноготной их отношений. Я хотел было запереть ее в Туиточи и никуда не пускать, лишь бы она не натворила дел. И я пытался. Целый месяц я сумел продержать ее в пределах Туиточи чуть ли не силой. Фумико начала пить. Это стало еще более невыносимо, и я пустил ситуацию на самотек. Если она хотела опозорить нас в один прекрасный день, то пускай.        Однажды она призналась мне в том, что на самом деле случилось в особняке ее семьи. В том, который сгорел. Одна из служанок научила Фумико «магии». Тому, как приворожить, — глупость, Фумико тогда было совсем немного. Колдовской трюк требовал сжечь в трех разных фарфоровых чашах какие-то травы, а потом капнуть в огонь слезы. Фумико показалось, что колдовство работает, и она решила показать его младшим сестрам. Ночью собрала их в своей комнате и принялась колдовать. Одна из сестер испугалась, хотела сбежать и запнулась об одну чашу, упав на другую. Обожглась. Сестра начала кричать и плакать, чаши покатились по полу, поджигая бумагу и сухое дерево. Фумико испугалась, что ее будут ругать, и закрыла сестре рот. Остальные и вякнуть не смели. Сестра ее укусила, тогда Фумико взяла ее за голову и ударила о пол. Сестра ту же замолчала, а Фумико испугалась еще сильнее. Выбежала из комнаты и подперла седзи черенком от швабры, чтобы нельзя было ее открыть, а потом сбежала в сад. Она видела, как ее дом сгорел. Когда Фумико говорила об этом, она будто не ощущала вины. Только радовалась, что ушла безнаказанной.              — Ты никому об этом не рассказывал? — тихо спросил Джисон.              — Я не мог. Она откуда-то знала то, что не должна была знать. Про мою мать.              — Про то, что она кореянка?              — Да, — Минхо облизал губы. — Но это лишь половина истории. Ты ведь понимаешь, что мой отец не мог быть женат на женщине корейского происхождения. Его жена, моя названная мама, — знатная японка. Она была слаба здоровьем и не могла забеременеть, хотя очень хотела ребенка. Тогда отец заплатил любимой танцовщице — корейской заблудшей душе — за ночь с ней и за ребенка, но только если он родится мальчиком. Как видишь, мне повезло. Жена обо всем знала, она тоже этого хотела и была благодарна танцовщице, поэтому выслушала ее просьбу рассказать мне о втором имени. О том, что я еще и Ли Минхо.        Танцовщица уехала. Я не знаю, что с ней сейчас. Мне не было интересно. Я получил всю доступную родительскую любовь. Мама совсем ослабла, когда мне исполнилось двенадцать, и она посчитала меня достаточно взрослым, чтобы немного просветить в тайны моего происхождения. Мама сказала, что в будущем это знание может меня защитить — как она ошибалась. Она говорила, что благодарна той танцовщице за ее красоту, что, будь матерью она, не смогла бы мне дать мне того же. Я был не согласен. Моя мама была болезной, но очень красивой женщиной. Отец всегда ее такой считал. А еще говорил, что у меня ее глаза. Ее взгляд. Странно, да? О подробностях истории мне уже позднее рассказала Того. Она стала моей нянькой, и я за многое ей благодарен.              — Кстати, о Того потом поговорим. Потом, Минхо.              — Как скажешь. В общем, если переходить к сути, Фумико узнала об этой истории и приняла позицию «пойду ко дну я, пойдешь и ты». Естественно, никаких доказательств у нее не было. Но люди, но слухи! Хуже мух над падалью. Мнения иногда решают больше фактов. Поэтому мы хранили секреты друг друга и метали презрение взглядами. Хотя нет. Она продолжала смеяться надо мной и над моей слабостью. Я боялся, что однажды нечто станет последней каплей. Она тоже этого боялась, но продолжала ходить по острию.        В обществе она ощущала себя как в море. Свободной. А все остальные оставались бесправными, очарованными ею. Она распускала парус, как распускала слухи, она поднимала вымпел, как задирала голову, и рисковала задеть килем дно, как рисковала раскрыть свое нутро. Но Фумико умело лавировала между скалами и людьми, знала все береговые течения и течения бесед — она их направляла. В какой-то степени я продолжал восхищаться ей, но отвращение всегда оставалось сильнее этого восхищения. Жизнь с ней была мне в тягость. Как из тысяч каплей собирается море, так из тысяч ее проступков собралась моя ненависть к ней.              — И все же какая-то капля стала последней?              — Есиоко. Он ей, кажется, действительно нравился. Я так и не понял, чем именно. Мне его жаль. В конце концов, она оставила бы его, как и всех остальных, но только с еще большим треском сердца. Она была беременна от него. Он тебе рассказал, да?              — Да. Но немного. Я хочу услышать, что скажешь ты.              — Когда Фумико только приехала в Туиточи, она сразу же нашла общий язык с нашим рыбаком. Это был пожилой морской волк, который решил спрятаться в небольшой деревушке вместе с больным сыном.              — С Нобу, — пробормотал Джисон.              — Ты знаешь о нем?              — Я знаю его, — поправил Джисон. — В тот раз, во время праздника, когда я спустился на берег, я встретил его.              — Нет. Не может быть…              — Ты отправил его в дом призрения. Я знаю. Он сбежал. Ему там не нравилось, и я решил не рассказывать тебе, чтобы ты не отправил его обратно. Прости.              — Джисон, мы должны его найти. Нобу надо вернуть, — затараторил Минхо. — Его отец приезжал к нам ловить рыбу и на время останавливался в том маленьком домике под скалой. Думаю, ты его видел.              — И видел там рисунки Фумико.              — Она рисовала их для Нобу. Подружилась с ним, построила глазки, и рыбак показал ей водные пути. Нобу помогал ему с ловлей, но однажды рыбак не вернулся. А Нобу так и остался жить в том домике. Он все ждал отца. Фумико перестала приносить ему рисунки.              — Нобу мне сказал, что они ему больше не нужны.              — Я думаю, что он так сказал не из-за этого. В тот день, когда Фумико рассказала мне о ребенке, мы стояли на берегу у скалы. Там всегда тихо и никого не бывает. В миг, когда Фумико обо всем рассказала, я оглох. Я не мог представить, что ждет меня дальше. Я не мог отказаться от ребенка. Не мог заявить, что он не мой, и устроить скандал. Оставалось принять его как своего, но мысли об этом были мне тошнотворны. Фумико не могла стать его матерью, и я начал думать о том, как оградить от нее еще нерожденного. Как вырастить ребенка в подобающих условиях. Ее влияние казалось мне пагубным. Мы начали ругаться, и лишь после заметили Нобу, который все слышал.              — Как он отреагировал?              — Просто смотрел на нас. Но мы поняли, что он разобрал каждое слово. Он все знал. Хотя, наверное, не до конца понимал. Но Фумико побледнела. Если бы эта ситуация вскрылась, то мне пришлось бы нелегко. Но все же обманщицей была она, а не я, и ее репутация оказалась бы очернена сильней. Фумико соскользнула со своего лезвия. Она это поняла и тут же сбежала.              — Ты из-за этого отправил Нобу подальше?              — Нет, — Минхо поджал губы. Сделался совсем хмурым. — Чуть позднее Фумико куда-то запропастилась. Я почувствовал неладное и вернулся к берегу. Пока я спускался, увидел внизу Фумико. Она держала пистолет и направляла его на Нобу. Что-то ему говорила, кричала. Вдруг Нобу дернулся, и Фумико выстрелила. Она промахнулась, а следом Нобу выхватил из сапога нож и ударил ее в грудь. Фумико схватилась за рукоять, пыталась держаться, но я понял, что уже все. Когда я спустился, она едва дышала. Последнее, что она увидела перед смертью, было мое лицо. Я склонился над ней, чтобы что-то спросить. Не помню, что именно, и не понимаю, почему ждал, что она ответит.              Джисон замолчал.              Он вспомнил ту ночь, когда Нобу почти полоснул его ножом. В том было больше угрозы, чем Джисону казалось прежде.              Минхо забрал у Джисона флягу, вновь отпил. Видимо, горло сушило от долгого рассказа.              — Нобу теперь казался мне опасным, но я не мог допустить суда над ним. А его обвинили бы. Быть может, даже приговорили бы к казни. Сумасшедший, убивший госпожу Ояму. Вот заголовки! Резонанс всколыхнул бы общественность, и ничто бы уже Нобу не спасло. А он ведь, считай, напуганный ребенок. Он защищался. Пока я думал, что делать дальше, Нобу сидел рядом с телом Фумико и плакал. Говорил что-то про злых людей, и тогда я понял, что он видел Фумико и Есиоко вместе. Мне не пришло ничего умнее, чем избавиться от тела, чтобы все подумали, что Фумико пропала в море. А с Нобу я решил бы все позднее.        Я велел ему бежать до лодки Фумико и доплыть на ней до подскального берега. В это время я вернулся в Туиточи. Сказал слугам, что Фумико ушла в море и начал на нее ругаться, мол, как так. В такую-то бурю. Я дошел до ее комнаты, чтобы взять одежду, в которой она обычно выходила в море, и по пути туда встретил Того. Приказал ей нагреть для Фумико воды, потому что она вернется замерзшей. Потом сказал слугам, что волнуюсь и пойду ждать ее к морю, а сам вернулся на берег. Нобу уже был там. Я переодел Фумико и сжег ее окровавленную одежду. Я рассчитывал на то, что море потреплет ее тело и никто не сможет понять, от чего она умерла на самом деле. Я втащил тело на парусник Фумико и велел Нобу плыть по тем течениям, которые не смогли бы быстро прибить тело к берегу. Я взошел на парусник вместе с ним и помог избавиться от Фумико. Мы спихнули ее в воду, и тело тут же скрылось под гребнями волн. Буря разыгралась страшная, и я допускал, что отправлюсь вслед за Фумико. Здесь недалеко есть островок, на котором Нобу иногда пережидал бурю с отцом. Мы доплыли до него. Сменили судно, а парусник пустили по одному из самых опасных течений, которое должно было разбить его о рифы. Я приказал Нобу ждать в домике и обо всем молчать, а сам вернулся в Туиточи и сказал, что надо идти в море спасать Фумико, потому что поднялась буря. Я никогда не видел такого страшного моря. Не знаю, как мы с Нобу вообще выбрались из водоворота волн, из их жадной пасти. Видимо, Нобу рыбак получше своего отца. Но из-за бури никто не смог выйти в море. Я забил тревогу, и Фумико принялись искать, но нашли лишь ее разбитый парусник. Тело так и не всплыло. Фумико продолжали считать пропавшей. Продолжали считать моей женой. Мне не терпелось покончить со всем этим. Не терпелось очистить себя от нее и начать новую веху своей жизни. Я отправил Нобу в горы, опасаясь, что он начнет говорить и теперь закопает не только себя, но и меня. Время шло. Я терял терпение. Я не мог больше так жить, но ничего не менялось. И я не мог ни с кем об этом поговорить, хотя моя совесть съедала меня с каждым днем все сильнее. Против нее боролось желание доказать себе, что я сделал только лучше.        Я спас Нобу. Я спас от Фумико всех, кто мог быть ею повержен. Всех, кому она кружила голову. Всех, о ком она распускала слухи. Я пытался убедить себя в этом, а потом захлебывался в вине. Я не мог спать. Я приказал уничтожить все, что связано с Фумико. Это не помогло. Она снилась мне. Я видел ее повсюду. Мне нужно было избавление. И я рассказал все Чану. Он был шокирован. Но он поверил мне. Из его рассказов я понял, что Фумико подбивала к нему клинья. Я никогда не мог понять, зачем она так поступала. Меня устроил ответ Чана. Он сказал, что Фумико была больна. Так же, как болен Нобу, но все же немного иначе. Ей нравилось ощущать власть. Нравилось разрушать и не нести за это ответственности, нравилось отчаянье. Была у нее какая-то извращенная влюбленность в чужую боль. Вот что ей нравилось. Чан предположил, что все началось в тот день, когда она ударила сестру и устроила пожар. После его слов я начал раскалываться еще сильнее. Я считал, что помог погубить зло. Я считал, что должен был ее излечить. Что был шанс вернуть Фумико нормальное мышление, но я его упустил. Я все испортил и усугубил. Я думал о том, что в тот день, когда я спустился к берегу, она дышала. И я мог ее спасти. Во всех смыслах. Я мог стать тем особенным, кто перевернул бы все в ней. Я высказал эту мысль Чану, и он лишь сочувственно посмеялся. Сказал, что такое не исправить. Но вдруг я все же мог?        Мне была необходима свобода. Люди спрашивали про Фумико. Спустя две недели после ее смерти Чан предложил помощь. Он достал неопознанный изуродованный труп, телосложением схожий с ней и обнаруженный днем позже ее исчезновения. Вот только найден он был выше по течению. Чан нанял людей. Они выкрали никому ненужное тело и позаботились о том, чтобы незнакомку точно не опознали, а после сбросили труп в море рядом с городом. Через пару дней меня вызвали. Я взглянул на неизвестную мне женщину и сказал, что это была Фумико. Хотя о ней я знал не больше. Да и от столь давнишнего, побывавшего в море трупа мало что осталось. Когда я понял, что все это закончилось, я испытал такое облегчение, будто прежде я тонул и задыхался, а теперь всплыл на поверхность и покачивался на волнах. Выходя с опознания, я расплакался. Мне было так хорошо без нее. Без напоминания о том, что она где-то рядом. Фальшивую Фумико похоронили, и я был свободен. Я избавился от нее и стал счастлив. Вот такой я человек, Джисон. Вот кто я на самом деле. А теперь ответить мне. Ты все еще считаешь, что любишь меня?              Он посмотрел Джисону в глаза.              Джисон поднял на него усталый взгляд.              — Я не знаю, что тебе сказать, Минхо. Я хотел бы, чтобы ты рассказал мне про это раньше, но понимаю, что повода как-то не было, — он жестко усмехнулся. — У меня чувство, будто я познакомился с тобою вновь. Будто вижу тебя в первый раз. Люблю ли я тебя? О, да. По-прежнему. Так же сильно Ты не представляешь, насколько, потому что я, черт возьми, могу найти оправдание всем твоим действиям. Могу найти им логичное объяснение. Я люблю тебя, Минхо, так сильно, что был готов услышать, как ты убил свою жену собственными руками — и я был готов закрыть на это глаза. Потому что не мне тебя судить. Но и кому бы то ни было еще я этого не позволю. Я тебя люблю. И не смей больше в этом сомневаться.              Джисон обнял Минхо, позволив ему обмякнуть на своем плече. Сердце сжалось от тоски и обиды, от чего-то зазубрено-острого, напоминающего длинные когтистые ногти. Душа болела за Минхо. Сколько лет он прожил вместе, под одной крышей, с человеком, которого ненавидел? Сколько лет притворялся, что это не так?              Джисон больше не мог судить о Минхо отстранено и холодно, не мог смотреть на это со стороны. Теперь он стал частью этого запутанного клубка, и сторона, которую он должен был принять, казалась очевидной.              Они долго обнимались, и Минхо иногда вновь начинал шептать извинения, а Джисон вслушивался в шелест листвы, напоминавший морской прибой. Короны так плотно сомкнулись над ними, лишив дневного света, что Джисону казалось, будто он опустился на дно моря, и ветер где-то там — в воздушной субстанции — перекатывал першащие волны.              Джисон, почувствовав резко навалившуюся усталость, велел Минхо сесть в автомобиль.              Они достигли Туиточи, который встретил их новым дыханием, несущим свободу. Это была честность. Искренность. Голова разболелась.              Джисон взглянул на вновь посеревшее небо. Возможно, собиралась гроза, так как все вокруг притихло. Сад окунулся в немоту. Цветы пахли тяжело и грузно, источали плотные яркие ароматы. Становилось душно. Листы на кронах больше не дрожали.              Приказав слугам не беспокоить их, Минхо довел Джисона до одной из беседок, скрытых в тени сада. Рядом журчал ручей, соединявший между собой пруды. В этой тишине Минхо много говорил.              Рассказывал о себе то, что Джисон и так давно знал — из уст Минхо или из слухов. Рассказывал то, что никогда не должно было быть узнано. Джисон лежал на его коленях и слушал, не перебивая. Иногда задавал наводящие вопросы.              Прикрыв глаза, млел от тепла Минхо и от его рук, прочесывающих волосы и ласково перебирающих пряди.              Голос Минхо становился все тише, касания делались все менее ощутимыми и более плавными. Наконец он совсем затих, и Джисон выпрямился, глядя на него. Минхо заснул, уперевшись затылком в один из столбов беседки.              Джисон снял с себя легкую накидку, скомкал ее и положил на скамью. Аккуратно, стараясь не разбудить, уложил голову Минхо на накидку. Поцеловал его в лоб. В кончик носа.              — Я скоро вернусь, — на всякий случай прошептал Джисон.              Он проплутал по тропинкам и быстрым шагом влетел в дом, приказав позвать к нему Того. Сел в хозяйской трапезной. Принялся ее ждать.              Она, хмурая и будто немного серая, предстала перед ним вкупе со своей извечной надменностью. Джисон приказал ей сесть.              — Избавьтесь от вещей Фумико. И не смейте на меня так смотреть.              — Но господин Ояма…              — Я знаю, что на самом деле приказывал господин Ояма. Но даже если прежде он говорил иное, сейчас я требую того, чтобы вы исполнили мой приказ. Можете сделать с ее вещами все, что пожелаете: отдайте нуждающимся, сожгите, продайте и положите выручку себе в карман. Мне все равно, но чтобы к завтрашнему полудню ее комната была пуста. И все в моем кабинете, что она там оставила, тоже должно исчезнуть.              — Я бы…              — Мне плевать, «что бы вы».              — Я прослужила дому Ояма — прослужила Туиточи — чуть больше двадцати лет. Это немалый срок. И я видела много людей, посещавших господина Ояму, но все они исчезали. Были временны. Они знали это, и не смели указывать. И вы, пускай еще не осознаете этого, не исключение. Единственным исключением была Фумико.              — Фумико мертва, госпожа Того. Она тоже исчезла. Но я — здесь. И сейчас я говорю, что нужно делать, — Джисон всмотрелся в ее глаза. — Одна старая госпожа рассказала мне, что в ту ночь, когда сгорел особняк, из пожара спаслась лишь сама Фумико и одна служанка. Это были вы, не так ли? Вы никогда не были верны роду Ояма. Вы были верны одной лишь Фумико. Не удивлюсь, если вы как-то повлияли на то, чтобы вновь воссоединиться с ней.              — Это ложь.              — Я перескажу эту ложь Акайо. Он поднимет бумаги, поднимет архивы, и вот тогда мы узнаем, кто настоящий лжец. Вы ведь понимаете, что обманываете сами себя? Я не хочу разрушать вашу жизнь. Эта ситуация и так погубила многих. Мы можем просто забыть о том, что я что-то знаю, но вы перестанете перечить мне. Вы никогда больше и слова поперек моего не вставите. Подумайте об этом, а я подожду, — он зацепился за беглость ее взгляда.              Того долго молчала, глядя в пол. Джисон неотрывно наблюдал за ней, думая о том, действительно ли позволит ей остаться в этом доме.              Но Минхо должен будет знать.              — Фумико всегда была прелестной девочкой. Если бы не тот злосчастный пожар… — проговорила Того. — Когда Фумико подросла, она сумела меня отыскать и писала мне письма. Я была единственным человеком, который у нее остался. Фумико была мне то дочерью, то младшей сестрой. Я поняла, что обязана помочь ей обрести счастье. И я хотела вновь увидеть Фумико. Я ведь была верна ее роду с самого рождения, меня взяли в служки еще совсем девчонкой. Вам, благородным господам, — вытравлено произнесла она, — никогда не понять, какова такая жизнь на вкус. Ты любишь того, кто дает тебе кров и еду, но ты хочешь укусить его руку, потому что он забирает у тебя свободу и живет, распоряжаясь ей.              — Поверьте, я тоже был в бедственном положении, — Джисон саднил взглядом.              — Сомневаюсь, что это можно сравнивать, — Того усмехнулась. — Когда отец господина Оямы умер, я начала прислуживать ему — глупому юнцу. Я старше, я мудрее него, и все же была вынуждена слушать нелепые приказы. Но чем юнее господин, тем проще им помыкать. Господин Ояма увлекался многим, а я обо всех его увлечениях докладывала Фумико. Так она и сблизилась с ним. Он должен был беречь ее. Ценить, утешать. Но он не сберег. Он погубил ее. Я чувствую. Я знаю. В ту ночь я видела, как он ходил в ее комнату за чем-то. Не к добру это, подумала я тогда, и Фумико пропала. Вы верите этому человеку, господин Каору, — Того цокнула языком. — Верите от того, что больны.              — Как были больны все те, кто следовал за Фумико.              — Вы не нравитесь мне, господин Каору.              — Я это давно понял, — рассмеялся Джисон.              — Вы мне омерзительны. Вы осуждаете Фумико, но сколько же в вас самом расчетливости. Разве вы не помыкали чувствами других? Разве не думали об этом? Вам далеко до Фумико, даже сравнивать странно, но в вас есть красота и некое очарование. О, только не говорите, что вы никогда этим не пользовались. Не поверю. Вы с Фумико столь же различны, сколь и похожи. Осуждая ее, вы стреляете в собственную грудь.              — Ошибаетесь. В нас нет ничего общего.              Джисон был в этом уверен. Даже море, которые они оба так страстно любили. Фумико стремилась поработить его, покорить. Джисон предпочитал восхищаться, наблюдая со стороны.              Возможно, ему все-таки стоило достать кисти и краски и запечатлеть свое восхищение.              — Вы упрямы, — после долгого молчания продолжила Того. — Я избавлюсь от вещей Фумико напоследок, а потом уйду. Можете рассказать про меня господину Ояме, можете не рассказывать. Я уже все решила. К завтрашнему вечеру меня здесь не будет.              — Спасибо, что помогали этому дому, — ответил Джисон и проводил ее, выходящую из комнаты, взглядом.              Разговор оставил непонятный пепельный осадок.              Джисон вернулся в сад. Сад встретил его проливным дождем, но Джисон не торопился. Это был тяжелый день.              Сейчас ему хотелось только укутаться в объятия Минхо и разделить на двоих бутылку чего покрепче.              Молния расколола небо. Рев ливня прервался раскатом, и гром прокатился над садом. Джисон свернул с тропинки и уперся взглядом в беседку. Минхо больше не спал. Он сидел и тревожно переговаривался о чем-то с человеком, которого Джисон смог рассмотреть, лишь подойдя ближе.              Чан был взволнован. Джисон так увлекся разговором с Того, что даже не заметил, как он приехал.              Минхо подлетел к Джисону, поцеловал его.              — Почему ты ходишь под дождем?              — Что случилось? — Джисон осторожно отстранился, спрашивая скорее Чана, нежели Минхо.              — Я узнал об этом только сегодня и сразу же поехал к вам, — Чан смотрел на Джисона исподлобья. С густой тревогой. — Жаль, что мне не доложили раньше, тогда я смог бы рассказать еще утром.              — Позапрошлой ночью в южных лагунах рыбаки нашли женские останки. Ее одежды, ее украшения… — тихо бормотал Минхо. — Это Фумико.