Воспоминания Учиха Мадары

      Буквально с каждым днем, проведенным в Серенити, ужасающая мысль о взрослении вечно дурачащейся мелочи становилась все четче и зловещее. Мадара должен был быть рад. Это же то, чего он ждал и о чем в шутку молился ками? Теперь, когда Изуна стала благоразумнее, можно меньше переживать о ее сохранности, больше времени уделять работе, при этом не теряя время на общение с внучкой. Само общение стало продуктивнее. Но… Это все вызывало двойственное чувство. Мадара чувствовал, что беспечное время, когда Изуна веселила его своими по-детски глупыми выходками и ляпами, уходит все дальше в прошлое, но этого ему не хотелось. И пусть пока внучка все еще продолжала смешить его забавными высказываниями, проявляла свои суицидные повадки… Чувство потери не пропадало.       Мадара смотрел на сосредоточено уткнувшуюся в свиток внучку и испытывал досаду. Все уже начало меняться. — А о-о-он мне такой говорит: не «славный! Клан Учиха», а «сла-а-авный», — щебетала Изуна, размахивая руками во все стороны и довольно выразительно цитируя своего учителя. Особые загоны по поводу формулировок упоминания их клана перед вышестоящими лицами и интонациями в эти моменты были ему знакомы, но его, надо признать, никто так с этим не мурыжил. Хотя лично он — ну, если бы вдруг решил заняться немного воспитанием мелочи… теоретически, разумеется — бы, наверное, тоже решил бы загрузить бунтарку по полной, чтобы та хоть до совершеннолетия дожила. Меньше сил после занятий останется — меньше дел натворит. Вполне разумно. В теории. На практике сил у мелочи отчего-то оставалось многовато. — Ну ты представля-я-яешь, Мадара? «Сла-а-авный». А не «славный!». Ну «ей богу», для чего все это? Как будто другие не поймут, что «сла-а-авный» и «славный!» это одно и то же. Поймут ведь, да же?! Или не поймут? Если не поймут, то зачем вообще с ними дела иметь?! Уа-а-а, зачем это вообще придумали? Зачем так заморачиваться? Мадара, я не понимаю!..       Малявка безостановочно восклицала, задавая риторические вопросы (а он, блять, знает, нахрен это все надо?), колотила руками по воздуху… И спустя секунды он перестал ее слушать, сконцентрировашись на мимике. Какая ж она… забавная.       Мадара усмехнулся воспоминаниям. Теперь, когда он в полной мере привязался к внучке, все эти моменты казались еще смешнее. Оно всегда было так. Изуна кривлялась, может, даже этого не осознавая, а он просто не мог раздражаться, потому что давил смех. Именно мимика, а даже не слова, были самой выдающейся частью образа девчонки. Говорила она чушь или серьезные вещи, акцент был за эмоциями, которые она показывала на своем лице. — Деда, — ее голос не изменился, а интонации лишь немного стали спокойнее. Изуна все еще говорила с детскими интонациями, любопытными и малость инфантильными. Но ее лицо оставалось спокойным, и это было… неестественно. — Как думаешь, в этом году вообще есть резон вкладываться в искусство? Тут написано… — Развлекаться сейчас могут себе позволить только те, у кого слишком много денег и мало обязательств, — откликнулся он, думая вовсе не об ответе. Девочка… Девушка заинтересованно склонила голову. — Когда жизни что-то угрожает, в последнюю очередь люди будут думать об искусстве. Почему спрашиваешь?       Ответ был очевиден, но Мадара не зацикливался на этом. Внучка оставалась безэмоциональной, и хотя это становилось все привычнее, сейчас это отчего-то его встревожило. — Да так, семья одной из знакомых специализировалась на продаже картин, — отмахнулась Изуна, — ничего такого. Их клиентами все равно были богачи.       Мадара смерил девушку внимательным взглядом. — Это ужасно-о-о! — выла белугой малявка, не заморачиваясь тем, чтобы утереть слезы, льющиеся натуральным потоком, или хотя бы прикрыть лицо. Ему, только зашедшему в дом, тут же захотелось развернуться. — Ужасно! Ужасно! Ва-а-а!..       От манеры девчонки выражать свое расстройство Мадара каждый раз впадал в ступор. Слезы в мире ниндзя не приветствовались, даже если речь шла о блеске в глазах. Но Изуне явно было плевать. Потому что стоило ей столкнуться хоть с малейшей бедой, как зачастую это оканчивалось настоящим концертом, во время которого она орала так, словно ее режут, вопила на всю округу и отчего-то не проявляла и капли смущения, когда ее за этим заставали. — Что ужасно? — рыкнул он…       Волей Мадара прервал это воспоминание. Тогда ему не хватало терпения, да он и не собирался его проявлять, поэтому любой каприз (и тем более истерику) Изуны прерывал жестко. Суть в том, что раньше, столкнувшись с переживаниями о судьбе подруги (знакомая, как же — у Изуны не было «знакомых», ей все были друзья), она бы места себе не находила, плакала, просила бы совета и завалила бы его подробностями проблемы. Сейчас же беспокойство выразилось лишь в одном риторическом вопросе. Ответ она знала сама.       Вдруг Изуна встрепенулась и подорвалась с места. Почти бесшумно, лишь свиток зашуршал. Вытянулась стрункой, бросила взгляд в сторону школы. Посмотрела на него. — Мне пора, — выдала быстро, — пока, дед.              Напоследок внучка так же быстро чмокнула его в щеку и ушла торопливым шагом, сдерживаясь, чтобы не побежать. Не помчалась наперегонки со всеми ветрами, не навернулась с деревьев, вообще на них не запрыгнув. И попрощалась короче, чем обычно.       Возможно, он все же надумывает и ничего плохого здесь нет. Довольно странные для него размышления. В их жизни все хорошо: он понемногу движется к своему плану, и мелочь воплощает амбиции. Не особенно Изуна и изменилась, если подумать, просто повзрослела. Стала такой, какой он и хотел ее видеть. Но все-таки…       Мадара скучал. Вновь по Изуне, но не по тому. А по той.