Научи меня беречь

— Арс, подвезти? Антон задаёт этот вопрос каждый будний день уже больше года. Надоело ли ему? Нет, хотя он точно знает, что будет дальше. Это как фильм, который смотрел так много раз, что выучил наизусть все реплики, но всё равно продолжаешь его включать, потому что он любимый и самый комфортный для вечера пятницы. Сейчас Арсений отведёт взгляд, потом спрячется за козырьком кепки, делая вид, что проверяет карманы и их содержимое, закусит нижнюю губу и, обращаясь к Антоновым ключицам, скажет: — Спасибо, но я хотел пройтись пешком — погода сегодня хорошая. Или для спины полезно. В магазин нужно. С другом договорился. Попросили забрать посылку. Запланировано вторжение инопланетян. Насколько невербально он каждый раз смущается, настолько же в словах Арсений мастер — ни разу не повторился с причиной отказа. Это по-прежнему расстраивает, но значение этого ежедневного ритуала переоценить сложно. Антон чувствует себя Драко Малфоем, только не таким белобрысым и дерзким, протягивающим Гарри ладонь раз за разом, только за его спиной — что-то большее, чем самоуверенное любопытство. И да, Антон знает, что этих персонажей шипперят, так что это добавляет происходящему капельку такой приятной романтики. Если говорить совсем честно, он уже смирился. Не то чтобы принял неизбежный отказ, скорее, неизбежность Арсения в своём сердце и, как итог, желание, чтобы тот был счастлив, а если его счастье не с Антоном — что ж, так тому и быть. Был бы это кто-то другой, он бы, может быть, и проявил чуть больше настойчивости, но с Арсом это воспринимается как бессовестное вторжение в личное, которое ему не обязаны показывать, поэтому он не может и не хочет причинять Арсению дискомфорт. Этот его ежедневный вопрос — единственный обоими утверждённый шаг в сторону от их обычного взаимодействия, особенный процесс, в котором ценен не результат, а то, что до него. Поэтому Антон привычно кивнёт, бросит что-то вроде: «Понял, тогда до завтра?», сядет в машину и достанет телефон для вида, а сам будет смотреть вслед уходящему Арсению, пока даже его розовая кепка не растает под ногами высоток-громад. Розовый — это хорошо. Он означает, что сегодня Арсений выбрал позволить себе быть мягким. Когда Арсений приходит в серой или чёрной кепке, его глаза не светятся, а движения скованы. Синяя означает спокойствие, зелёная — надежду. В фиолетовой он кажется особенно нереальным, а в жёлтой — ярким. Иногда он и вовсе приходит в разноцветной панаме — Антон про себя называет это «неопределённым состоянием». Возможно, сам Арсений трактует цвета своих кепок иначе. Или не заморачивается с этим, просто выбирая их под настроение. Может быть, и смысла никакого нет, просто Антон видит связи там, где они отсутствуют, а разгадать Арсения хотя бы в такой мелочи кажется очень важным. Это согревает что-то внутри глотком ароматного горячего глинтвейна посреди снежного величия гор, где каждый крик — откровение, поэтому хочется молчать и созерцать красоту природы. Арсений для него — те же прекрасные и недоступные горы, только чуть ближе и роднее. Да и ехать никуда не нужно — вот он, раскрашивает каждый день своим светом. Когда Антон только устроился в их компанию, именно Арсений вводил его в курс дела, объяснял, кто за что отвечает и как их маленький коллектив функционирует. Антон поплыл с первого же взгляда голубых глаз и звука бархатистого голоса. Арсений тогда был в розовых носках, узких брюках, зелёной рубашке и розовой кепке — удивительно мягкий и гармоничный, он сражал наповал непринуждённой грацией в каждом своём движении, поэтому Антон прослушал половину его речи, одновременно убаюканный и взбудораженный им самим. Когда он, ошарашенный, уселся на своё место, то поймал понимающий взгляд сидящего слева Димы Позова и засмущался, вытирая потные ладошки о джинсы, но впоследствии выяснилось, что Арсений оказывает гипнотическое воздействие на всех, кто попадает в поле его магнетизма. Арсений другой. У него и небо задом наперёд, и солнце светит по ночам, и свой космос в голове. Арсений цветной. Не только из-за одежды, хотя у него можно встретить самые неожиданные сочетания и краски. Одни его носки чего стоят: там и приколы, и покемоны, и еда, и какие-то неизвестные Антону персонажи, и животные, и всё, что только может прийти в голову. Причём Антон искал некоторые в Интернете — например, с «Друзьями», и точно таких же нигде не нашёл. Или, например, коллекция его солнцезащитных очков, в которой нет ни одной пары с коричневыми или чёрными стёклами. У Антона всегда были только такие, и он считал, что другие носят лишь музыканты в клипах, но розовые стёкла в очках Арсения каждый раз пробуждают в нём какое-то детское желание подойти, дёрнуть за рукав и попросить научить смотреть на мир так же. Но дело, конечно, не в очках и не в носках. Арсений разноцветный сам по себе — с его высочайшим уровнем профессионализма и тихим смехом, требовательностью к коллегам и бескрайним обаянием, по-другому работающей головой и бесконечной тягой к движению, внутренней силой и внешним изяществом. А ещё он держит людей на расстоянии. Когда Антон, восхищённый и покорённый, спустя пару недель предложил ему сходить куда-нибудь после работы, Арсений растерялся. Антон смотрел, как его щёки покрываются румянцем, а пальцы принимаются судорожно трогать одежду, и отчаянно хотел забрать свои слова назад. Попробовал неловко выкрутиться: — Да просто по-дружески посидеть, ты не обязан соглашаться. Просто я мало кого здесь знаю. Арсений посмотрел так, словно видел насквозь неоднозначность его «по-дружески», но ответил нейтрально: — Извини, я занят. И Антон даже не посмел возразить, что не уточнял день возможной встречи. Уже после он узнал, что Арсений ни с кем не сближается. Дальше уровня хороших коллег он никого не пускает, никто не знает, чем и с кем он живёт, а на все предложения встретиться в любом контексте он отвечает отказом. Антон сам видел, как на обеде к нему подходили девушки из других компаний, работающих на разных этажах их комплекса, и всех без исключения Арсений безукоризненно вежливо отшивал. Сначала Антон думал, что у него просто есть кто-то, ждущий его дома, но со временем осознал, что Арсений просто такой человек. Погрустил, потосковал и принял его особенность за непреложный факт. Больше не позволял себе даже лёгкого флирта, старательно удерживаясь в рамках коллег. Но если слова контролировать получалось, то любующиеся взгляды всё равно прорывались. Глаза сами находили Арсения в любой точке пространства и отказывались сдвигаться даже на миллиметр. Потому что оказалось, что иногда можно увидеть сокровище — редкую улыбку Арсения, которая ощущалась каплями росы на босых ногах летним утром и чистым, концентрированным счастьем. Боже, Антон бы так хотел сфотографировать эту нежную ямочку на его щеке. Или, умей он рисовать, воплощать её снова и снова, создавая целую галерею его портретов, на которых он всегда чуточку другой. Арсений, конечно, не мог не замечать столь пристального внимания и реагировал на него в зависимости от цвета настроения. Скептично приподнимал одну бровь, розовел щеками, вопрошал: «Антон Андреевич, вы что-то хотели?», демонстративно отворачивался или заваливал Антона работой. Так Антон и понял про «кепочный прикол», вернее, про два прикола. Первый касался взаимосвязи его внутреннего состояния и цвета кепок, а второй — того, что Арсений всегда, везде и со всеми носит кепку козырьком вперёд. Словно транслируя: соблюдайте дистанцию, держитесь на расстоянии. Для тактильного Антона это пытка, а для влюблённого — двойная, но он уважает чужие границы. Каждый раз, когда хочется боднуть лбом острое плечо, или дотронуться до хрупкого запястья, или найти опору в ком-то на удивление близком по ощущениям, он себя сдерживает. Касания потом снятся ему по ночам — всегда трепетные и пронзительные, полные невысказанных чувств, и иногда Арсений в этих снах его даже обнимает — Антон просыпается, всё ещё чувствуя запах его туалетной воды и тепло прижатого тела. В итоге за год влюблённость не становится слабее, но неловкость из их общения всё-таки уходит. Как будто они оба принимают ситуацию такой, какая она есть, и из смущающей она становится привычной. Арсений даже смеётся над его шутками, а ещё его единственного не исправляет, когда Антон называет его не полным именем, а сокращённой версией «Арс». Антон немножко (очень сильно) этим гордится. Поэтому в общем и целом всё нормально, пока он ждёт очередного отказа, вот только слышит внезапно что-то другое: — Да, подвези. Антон чувствует, как у него от шока вытягивается лицо. Ещё и рот наверняка нелепо открылся, но это его сейчас волнует мало. — Что? Арсений поднимает взгляд от его ключиц и чуть ли не впервые смотрит прямо в глаза — открыто, уязвимо, но твёрдо. — Подвези, если тебе удобно. Я был бы благодарен. Антон дёргается в сторону пассажирской двери, чтобы распахнуть её перед Арсением, но тут же понимает, что может этим перейти черту, поэтому резко меняет курс к водительской, чувствуя, как горят уши. Прокашлявшись, говорит: — Конечно, садись. Пока Арсений устраивается, Антон вбивает новый адрес в навигатор. Занятие это не имеет особого смысла, потому что они буквально живут в соседних домах, но зато позволяет немного выдохнуть и отвлечься на рутинные действия от того невероятного факта, что Арсений прямо сейчас сидит в его машине. Может, он не проснулся сегодня утром и всё ещё видит сон? Антон пытается незаметно ущипнуть себя за локоть, ойкает, потому что сжимает кожу слишком сильно, и ощущает на своём лице чужой внимательный взгляд. — Всё нормально? — спрашивает Арсений, добивая его, и приходится молча кивнуть, выезжая со стоянки — в адекватном функционировании своего речевого аппарата он не уверен. Вождение его немного успокаивает, поэтому на очередном горящем красным светофоре он даже решается спросить: — Может, включить музыку? — Да, давай. Антон настолько выбит из колеи происходящим, что на автомате запускает то, что слушал утром по пути на работу, а именно — треки собственного сочинения. Когда салон заполняет знакомый бит, волнение снова возвращается, и он тянется к телефону, оправдываясь: — Сейчас включу что-нибудь нормальное. Но Арсений его останавливает: — Подожди, мне нравится. Что это за исполнитель? На «Prodigy» похоже. Кажется, Арсений никогда не перестанет его удивлять. — Ты слушаешь «Prodigy»? — Я даже был на концерте. Так кто сейчас играет? — Да некий «Hasnuts, — как можно более небрежно отвечает Антон, словно говорит не про своё любимое детище, идею которого вынашивал годами. — Круто. Обязательно дома послушаю. Антон представляет, как Арсений, переодевшись в пижаму и заварив себе чай, слушает его песни, и покрывается мурашками. Хотя, может, там не чай, а какое-нибудь дорогое вино, да и пижама шёлковая, или, наоборот, просто шорты со старой футболкой, в которых Арсений пританцовывает, готовя себе ужин. Антон бы всё отдал, чтобы увидеть любую из этих картин. Неужели ему правда понравился трек? Антон бросает осторожный взгляд в сторону и забывает о музыке: Арсений на пассажирском выглядит слишком правильно. Антон прогоняет дурацкие фантазии, но они возвращаются и рисуют ему, как они могли бы вот так ездить каждый день. А ещё Арсений кажется неожиданно маленьким. Антон знает, что впечатление обманчиво, так как в Арсении, как и в нём самом, почти два метра роста, но вот он сидит, ответственно пристёгнутый и топающий ногой в такт мелодии Шастового трека, и кажется таким котёночным и уютным, что обнять его хочется невыносимо сильно. Даже не просто обнять — спрятать в своих объятиях и никогда не отпускать. А потом на очередном светофоре и таком же очередном разглядывании украдкой Антон замечает кое-что ещё. Его кепка повёрнута козырьком назад. Это настолько выбивается из привычного образа, что он, засмотревшись, забывает о дороге. В себя его возвращает голос Арсения: — Антон, зелёный. Антон торопливо трогается с места и думает, есть ли скрытый символизм в этой фразе, до самого дома Арсения. Уточнив, какой подъезд им нужен, он доезжает до цели и останавливается. Сердце ускоряется, не желая отпускать Арсения так скоро, и Антон, поддавшись порыву, делает музыку тише и голосом лучшего продавца в мире говорит: — Только сегодня в нашем такси действует беспрецедентная акция — поездка по цене улыбки. Рискнув посмотреть на Арсения, он видит на его лице задумчивость. Она не кажется плохой, да и напряжённым тот не выглядит, и Антон рассматривает его, пытаясь запомнить в своей машине, а потом Арсений поворачивается и смотрит на него в ответ. Его лицо кажется таким непривычно свободным без нависающего козырька, таким… доверчивым, что у Антона всё внутри переворачивается от осознания, что ему позволили увидеть что-то настолько сокровенное. Он-то, наивный, думал, что впечатляться дальше уже некуда, а это Арсений даже не начинал стараться — просто жил. Антон смотрит в его яркие глаза, которые сейчас кажутся синими, как васильки в ромашковом поле, и думает: как же сильно я в тебя влюблён. В какой-то момент Арсений обрывает их зрительный контакт, а потом неожиданно резко наклоняется, касается губами Антоновой щеки и, оставив невесомый поцелуй, отстраняется и вылезает из машины. Антон инстинктивно касается пальцем кожи, а потом смотрит на подушечку, словно ожидая на ней что-то увидеть. На коже ничего, конечно же, нет, а вот Арсений, идущий к своему подъезду, и правда имеется, поэтому Антон провожает его взглядом — как делал сотни раз до этого. Вот только перед дверью домофона Арсений оборачивается. Улыбается Антону смущённо и заходит в подъезд. Кепка козырьком назад скрывается вместе с ним.