Что-то изменилось

Зимой выцветшие одеяльца были единственным спасением от холода, и все разлеглись по своим койкам, укутавшись, как маленькие гусеницы. Детское сопение сливалось в негромкий хор, ему аккомпанементом служили смешарики на пухлом сером телевизоре в углу. Круглобокие зверьки прыгали по ромашковой долине с помехами, и Серёжа чуть жмурился, если картинка была слишком светлой. А еще он вздрагивал всякий раз, если кто-то из воспитанников детского дома вдруг громко шуршал во сне - сразу же приходилось прятать тетрадку с рисунками и пару карандашей. В цвет зеленой тетради тут были выкрашены все стены, а местами и полы или ледяная плитка в душевой. Сережа засматривается на розового бегемота на экране и карандаш падает. Шикая, он перекидывается через край койки, чтобы найти пропажу - мягкие детские волосы ловко подметают пыль под ней. Разумовский смотрит по сторонам, и тут же замирает: из темноты на него в ответ смотрит пара глаз - экран становится чуть ярче, и в круглых, почти щенячьих глазах, он различает красивейший оттенок, сияющий, как хрусталики на люстре в старом ДК. У незнакомого мальчишки в одной руке карандаш, а в другой был складной ножик, отчего у Серёжи внутри все холодеет, как от глотка манной каши с комочками, которую выставили на стол за час до обеда. Щелканье этого ножичка звучит угрожающе, еще секунда, и Разумовский уже был готов кинуться с криками к воспитателю. Но уже через мгновение на белую наволочку в цветочек бесшумно упало пару стружек, а карандаш протянули наточенным. —Держи. Серёжа тянется за карандашом, и вблизи у мальчика глаза еще более невероятные, не такие как у Разумовского, у него самого голубые, холодные, цвета ларька на овощном рынке. —Спасибо. —У тебя красивые рисунки, нарисуешь мне волка? Они говорят это почти одновременно. Мальчик так серьёзен, а Серёжа т-а-а-а-к впечатлён. Он указывает на свою койку и к нему перебираются почти бесшумно. За полчаса, пока карандашом на линейном листке выводился волчок, Разумовский узнал, что этого мальчика зовут Олег, что он обожает волков ("А ты слышал, ты слышал песню "Луна" Любэ??? ")  и этот ножик он всегда носит с собой, как талисман. Олег переточил все карандаши, теперь пальцы у него серые от грифеля, грязные, цветом  пальто каменного Ленина на площади.  Он забрал волчка, взамен робко оставив рублевую жвачку на ящике Сережи, перед сном в последний раз взглянув, как в свете телевизора, его рыжие волосы блеснули, словно хрупкие новогодние игрушки. *** Кирпичи отваливались от задней стены  детского дома, как ороговевшая кожа. Воздух разрезали редкие звуки летящих лезвий: именно тут обычно играли в ножички. Серёжа наблюдал, как взбухшую землю, словно в старом горшке в коридоре неприветливой поликлиники, царапали ножики. -Понимаешь, это как делить пирог, —как всегда голодно, но сдержанно объяснял Олег, — нужно кинуть ножик так, чтобы он "поделил" землю, и ты "отрезал" бо́льший кусок. Пирог из грязи. Грязь невкусная, сырая, проливается через редкие детские щелки в зубах, как манная каша по вторникам, от воспоминаний Серёжа пропустил мурашки по конопатым плечам. Он берет ножик из рук, но тут прямо в паре сантиметров над рыжей макушкой пролетает ворона с хищным карканьем, что больше было похоже на собачий лай перед укусом прямо в лицо. От неожиданности Серёжа выпускает ножик, и его острие падает в пугающей близости от ноги, нежно вонзаясь почти по рукоятку в самую землю. Детское "блять" случается даже более синхронно, чем движение ног пловчих, на экранчике телевизора старого сторожа в его коморке. Олег вытаскивает нож из земли быстрее, чем тот замечает воспитатель, неожиданно появившийся из-за угла, чего совсем не успел сделать другой мальчишка. Сереже остается лишь поражаться этой удаче, и глядя на ворону, которая теперь хищно потрошила синтепоновое брюхо медведя в песочнице, он вдруг поделился. —Ненавижу эту птицу. Ее всегда видно с нашего окна, бывает, она даже стучится клювом туда. Олег теперь тоже наблюдает, как ворона выклёвывает внутренности мишки с глупой пуговичной улыбкой. —Это просто птица, не стоит бояться. *** Этот мальчишка ворвался на их территорию, прямо как песчаный ветер, который резал глаза: больно и неожиданно. Так казалось Сереже, когда он впервые встретил Олега и его нового друга - Вадика. Вадик ему сразу не понравился, а вот Волков почему-то был в восторге. Мальчик из-за неизвестной стороны забора напоминал мутную смесь всех неприятных персонажей с пухлого телика в холодном коридоре: вроде и беззубый Арлекино в красной порванной футболке, а вроде и оскал, как у детёныша гиены, который пачкал свою морду в холодной крови. "Вадик" - так звали все выгоревшее чудовище без переднего зуба и в футболке с олимпийским мишкой, принёс вместе с собой одну истину :"Если не поймали, значит и не было." Это повлекло за собой особую философию и особые проблемы. Олеж, в самом деле, нас же не поймали, когда мы обнесли тот ларек? Ну да, ты только это, жвачки побыстрее сжуй. Олег и Сережа тогда впервые попробовали газировку в блестящих алюминиевых банках: на крышечке осталась кровь - то ли от пальцев, которые не знали, как открыть, то ли от губ, которые так жадно прижимались к этому химическому сладкому кошмару. Позже азарт перешел на новый уровень : без всякой награды. По крайней мере, осязаемой, потому что в тот день Олег явно почувствовал наслаждение, возможно, в сотни раз приятнее, чем лопающиеся пузыри газировки на языке. Они тогда наблюдали с возвышенности за работой шлюза с еще десятком ребят. И Вадим небрежно бросил: —Верхние ворота видите? Смотрите, как под воду уходят, вот бы нырнуть на них. Слабо, а? Только Олегу было не слабо. Он пробрался на край сегмента, оттуда докарабкался до края затвора и он уже чувствовал, как затылок жгли взгляды :  восторженные, испуганные, завистливые, и один взгляд точно дикий. Волков не знал, что из перечисленного ему льстило больше всего. Даже спрыгнув на затвор и обхватив его руками и ногами, Олег не почувствовал страха. И даже, когда пришлось всеми силами держаться, даже когда ворота опустились под воду. Что-то сыро шевельнулось в его сердце, когда он увидел страх в глазах Серёжи, стоило только тому подслушать, как Вадик восторженно хвалился другим ребятам на площадке. —А этот Волков, он вообще отбитый, полез на самый шлюз, мы думали его смоет нахрен! Когда Олег обернулся, место в углу площадки уже пустовало, не было даже вороны, которая потрошила обычно плюшевых бедолаг в песочнице, как пьяный патологоанатом. *** —Вадик, ты сволочь. —Да это ты просто лошара. Вадик хохотал, пусть это было и сложно : от кислых конфет из киоска рот выбитых и сколотых зубов утопал в слюнях. Они играли в "battle city" и Вадим подло вставал в кустах рядом со спавном танков, стреляя в те, как только успевали проклюнуться пиксельные звёзды. Вся эта нечестная танковая баталия проходила под "молодые ветра" из музыкального центра : "Батя привёз в последний раз, когда возвращался. Ой бля, ба ругается, говорит, не в последний, а в крайний. " Так у них дома была и денди, и конфеты (не зубодробительные грохотульки на дне стеклянной вазы, а нормальные такие, вроде киндеров), у Вадима джинсы василькового цвета, а в них и вовсе какая-то пугающая роскошь на грани разорения - карманные деньги. Вадик откинулся на ковёр, поглядывая на Волкова, вспоминая, как совсем недавно они подрались во дворе с этим детдомовским мальчишкой. Олег вроде бы ловил ворону для своего дружка, и тот уже не нравился Дракону: слишком уж напоминал уродливые рыжие бошки подделок на кукол Синди, на фаркопах автомобилей. А вот с Олегом весело. Жаль только, Волков как-то чересчур обижается на несправедливости. *** —У него дома есть сега, зачем ему воровать жвачки с ларька? Сережа перевернул альбомный лист : край был измят и выпачкан грифелем от дешевого карандаша - кто-то на днях пожертвовал детскому дому целый ящик книг, альбомов, карандашей и фломастеров. Олегу очень нравилась тетрадь, в которой рисовал Сережа. Иногда даже, пока тот спал, он осторожно листал странички, улыбаясь цветным образам. Но что-то изменилось: Разумовский теперь рисует чаще, рисует тяжелее, отказавшись сначала от многих цветов, а теперь и вовсе носит в кармане один сточенный карандаш с сухим грифелем, тупой, будто стертые об наждачку детские пальчики. Сейчас Сережа тёр лист чернотой, выводя ворону. —Ну, может быть, ему не разрешают жвачки? Олегу собственный тон показался дурацким, словно он оправдывал Вадика. —Это тупо. Или оправдывался сам. ***

Аффинаж - "Сапожки"

Серёжа всегда знал, что Олега заберут раньше, или, по крайней мере, что его точно заберут. Его место было вовсе не среди зеленых глазурных стен, цвета смятой тетрадки. Больше он напоминал того самого мальчишку, который держит фонарик в гараже, пока его отец ругается всеми возможными ругательствами, или тем самым, кто бежит с квартиры в тапочках, чтобы помочь матери донести тяжёлые пакеты. Но откуда им был знать об этом? Серёжа просто чувствовал, что Олегу здесь не место. С этой мыслью приходилось сживаться, как с язвой в животе от местной еды. Склонив голову к пыльной разбитой дорожке, он снова что-то рисовал. Услышав сзади знакомое слюнявое гоготанье и заметив, как альбомный лист, лежащий на коленях, закрыло тенью, Сережа поднял голову. В желтом мареве зубов у этого мальчишки вечно застревали кусочки пищи, иногда, по его косому оскалу можно было понять, что сегодня давали на обед.  Не удивительно, что ворона, та самая, чёрная и противная, когда-то клюнула его в лицо : вероятно, пыталась вытащить кусочек белого жирка, оставшегося после бутербродов с колбасой. Серёжи от мысли затошнило. В целом его тошнило и от этого места. Однажды Олег застал его посреди вереницы длинных шкафчиков, и словно бы разбудил Разумовского из какого-то транса робким вопросом: —Что ты делаешь? Мальчишка обернулся: свет от проезжей машины из окна поцарапал его лицо на мгновение, как сцарапывают лица воспитанников этого дома на старых фотографиях, оставляя вместо глаз, носа и рта - белую протертую звезду. —Как думаешь, ему страшно? Олег почти испуганно заглянул за спину мальчишки, на приоткрытый шкафчик, но внутри оказалась лишь оставленная кем-то игрушка лисёнка. Тот испуганно таращился на полоску света, которая становилась то меньше, то больше, потому что Сережа то и дело, стоило оставить игрушку в закрытом, холодном и темном месте, подглядывал за ней, всё думая : а ему страшно? Тот самый мальчик смотрит сейчас на Сережу с противной улыбкой : ее же пытаются налепить на себя трое его одногодок позади, будто тупые гиены из короля льва на щипящей кассете. На альбомный лист с высока сплёвывают : вязкая клякса с кислым запахом тяжело падает в самый центр, пропитывается до рисунка вороны, до угла здания, до цветочного горшка в кабинете медсестры, до волка. Волк, а не волчок. Разумовский видит, как через тонкую бумагу просачивается слюна и размывает серую пасть. Его он так и не успел показать. *** Соль в коробке из-под спичек (раньше там лежал жучок в изумрудной броне), груда сухих веток в костре, недалеко  - старая пружинистая перина, на которой можно было прыгать, пока не начнет кружиться голова. У Олега все руки в золе от картошки, которая теплилась в костре и лопалась, разрывалась на крахмальные волокна прямо в пламени, и его это ничуть не беспокоило, в отличии от Вадика, который будто бы очень гордился чёрными ободками на ногтях, которые почётно достались ему полчаса назад, когда он копал червей. Рыбалка оказалась верхом скуки, и все черви ушли на пугающие и тупые экзекуции, в виде лабиринта из хлеба, или попыток найти самого длинного представителя. На последнем конкурсе Олег ехидно пошутил про комплексы, и так последних червей растеряли, когда ими начали кидаться. Вадим был рад, что весь батон достался ему, а не рыбам, и довольно уплетал тот, растянувшись на жёсткой траве, выгоревшей, как и его волосы. — Мне вот батя кассету недавно привёз, фильм "Доберман", бляя, Волче, ты бы видел! Там мужику... Вадима сцены насилия почему-то жутко будоражили, причём, чем более дешево, тем хуже, и это наверное Олегу не нравилось. Глупо как-то, но и ему будто червяков было жалко: спишь в своей сырой земле, тут тебя выкапывает какая-то белобрысая морда, складывает в банку из-под кильки, чтобы даже ничего не поймать в итоге.  Гнилые питерские лужи пришлось долго объезжать на старых велосипедах с кривыми рамами, у которых цепочки слетали столь часто, что в моменте Олегу показалось, будто быстрее было бы дойти пешком. В моменте, когда Вадик тянул леску с зловонной сыростью со дна, по легким вдруг порезало какое-то неприятное чувство. Город вдалеке уже начинал моргать первыми белыми огоньками. Сколько они вообще здесь времени провели? Воспитатели будто бы усердно закрывали глаза на Олега и его шалости, если он возвращался до темноты, или вовсе этого не замечали, но дело было совсем не в гневе женщин с кудрями на сахарной воде. —Олежа, давай сюда свой нож, тут все запуталось к чертям. Всё так же глядя в пустоту, словно Олег пытался усердно разглядеть в ней причину этого беспокойства, он запускает руку в карман и не находит там ножик. *** —Бей его, бей его! Серёжа никогда не дрался раньше : кровь была на его руках, только если он вновь переволновался и та испуганным ручейком лилась из его носа. Откуда же взялась она сейчас? Откуда она падала на землю красными кляксами, как подбитые снегирёнки на снегу, будто грустная советская новогодняя открытка? *** Ёбаная цепь слетела на велосипеде снова. *** —Бей его, бей его! Все кошки были бы бессмертные, если бы умели считать и были бы чуть-чуть поосторожнее. Сереже же показалось, что прямо сейчас он чувствовал, как у него отняли одну жизнь точно, а за ней, может быть и еще парочку : ответные удары были такие тяжёлые, что выбивали дыхание, слёзы, сдавленные крики. Те же крики и вопли были повсюду, их никто не стремился останавливать, только подначивали, но очень навряд ли "бей его" кричали Сереже. В какой-то момент кровь скатилась по горлу, словно он попытался выпить теплый компот из ржавой чашки, и тошнота тут же подступила. *** Велосипед бросили, оставляя его испуганно и беспомощно крутить колёсиками в луже. Волков кинулся в ворота детского дома. Закрыты. Резкий шум за оградой напомнил шум воды на том самом грязном шлюзе, который накрывал с головой. Впервые Олег запутался в этой проклятой проволоке, под которой они с Вадимом могли на скорость перелезать, даже в обе стороны! Но тут так темно, за оградой, где площадка, так шумно, а в кармане так пусто без ножа. *** Сережа идеально знал: прямо позади этого мальчика, ютилась та самая песочница. Кривая, самодельная, сбоку там торчит пару покрашенных шин - когда-то это была фигурка медведя, но ему пробили мордочку футбольным мячом сразу на второй день, как дикого зверя поселили среди зверинца, куда ужаснее. Один бортик криво выступает. Сережа знает это, потому что миллион раз наблюдал за вороной, которая здесь ошивалась. Он не слышал ничего в таких криках и в таких горячих ударах прямо в ухо, но в какой-то момент ему лишь показалось, что он слышал ее карканье, будто сейчас все было наоборот - и это птица наблюдала за ним. Будто она видела, как он нанес первый удар, стоило слюне упасть на обещанный рисунок. Сережа снова посмотрел на бортик песочницы, за это промедление он поплатился ударом в живот. Но и сразу же после этого, он успел лишь слегка толкнуть мальчишку : этого было достаточно, чтобы тот, споткнувшись, повалился на спину. *** Издалека это все напоминало какую-то пиксельную сцену в одной из игр на денди. В любом случае, это казалось чем угодным, только не реальным, или Олегу не хотелось верить, что прямо сейчас, вся толпа смотрит, как Сережа, повалив кого-то в песок, то и дело взмахивал ножом : вверх-вниз. Верх-вниз. Так опускается шлюз. Вверх-вниз, так сверкает его нож в руке Сережи. Кто-то испуганно начал разбегаться, пока нож продолжал свистеть, и Олег понимал, что его легкие работали в холостую, в них уже совсем не осталось воздуха, когда он успел добежать до толпы и увидеть всё ближе. Серёжа бил ножом в землю, в опасной близости от шеи, от уха, от макушки задиры - смотря в какую сторону тут снова извернется. Попутно мальчишка с грязными зубами рыдал и пузырился слюнями и соплями, мешая все это с мольбой, пока Разумовский продолжал кричать. —Тебе страшно? Тебе страшно?! *** Со временем Олег начнет многое понимать. Он осознает, почему Разумовского сторонились все дети. Даже до этого случая. Серёжа - это ржавые гвозди на дне манной каши, которые поцарапают либо ложку, либо твое нёбо, в зависимости от твоей осторожности. И как Олег этого не замечал? Или может быть дело в том, что он заметил это раньше всех? Помогла ли его удача? Сережа весь бледный и конопатый одновременно, как подпаленный лист бумаги, и это какой-то неправильный, почти отталкивающий контраст, по сравнению с другими детьми, которые загорали на солнце до цвета хрустящей корочки столовского хлеба, что крошился не сам, крошил скорее тарелки. Лишь Олег узнает правду позже : нарочно ли Сережа бил лишь в землю или его руки дрожали так, что дай ему молоток, как в глупой игре с туповатыми бобрами, он бы не попал никогда в жизни. Серёже же давно признался себе во всем сам. Наверное, еще в тот день, когда пожалел, что решил лишь испугать.