В ночь полной луны

      Стоя у окна, Вова внимательно провожал последние уходящие лучи солнца. Небо покрылось кровавой пеленой, что с каждой минутой набирала красок, отражаясь таким же кровавым цветом в карих глазах. Скоро, совсем скоро ночь обрушится на все вокруг, накрывая своим плотным, черным покрывалом. И лишь круглый бледный диск полной луны да несколько сотен звёзд останутся полноправными хозяевами этой земли.       Вова предвкушающе улыбнулся, отправляясь по своим делам. Полнолуние уже сегодня.

***

      Пузатый диск луны завис в небе, раскидывая свои лучи в разные стороны. Стрелки на старых настенных часах медленно подбираются к часу ночи, и Володя понимает — пора. Кровать под ним скрипит, и он замирает на целую минуту, прислушиваясь. Сердце уходит в пятки, зрачки испуганно расширяются, дыхание сбивается, а звуки вокруг исчезают из-за шума крови в ушах. Тряхнув головой, Вова выдыхает. В доме по-прежнему царит тишина, скрип не привлек ненужного внимания, но нужно быть аккуратнее — вряд ли ему повезет так в следующий раз.       Спустив босые ноги на прохладный пол, Вова слегка морщится, но тут же берет себя в руки. Нащупав тонкую ветровку где-то у кровати, он медленно подбирается к двери в коридор, и приоткрывает ее, прислушиваясь. Везде по-прежнему тишина, и он входит в кромешную темноту, быстро подбираясь к нужной ему цели.       Юноша нетерпеливо дёргает за ручку входной двери, и быстро прошмыгивает во двор, а затем — за пределы участка. Вздохнув полной грудью, он делает шаг. Затем второй. И наконец срывается с места, оставляя за собой лишь взметнувшуюся ввысь пыль да скулёж дворового пса. В голове звучит лишь одно громкое слово — свобода.

***

      Лес манил его. Звал, шебурша листьями на ветру, ревел уханьем птиц, приглашал к себе. Вова часто убегал туда, подальше от проблем и нравоучений родителей. Здесь его не достать, он знал все тропинки вдоль и поперек, как учили его старые грибники, с которыми он часто ходил по грибы да ягоды. В какой-то момент он начал делать это сам, возвращаясь с полными корзинками угощений. Лес будто одаривал его, разрешал собирать урожай. И Вова с благодарностью принимал эти дары.       Этим днём Вове было неспокойно. Что-то с самого утра тревожило его, и только к вечеру до него дошло — лес, он призывает, манит его. Зеленский понимает — родители не отпустят его, глупого мальчишку, на ночь глядя невесть куда, особенно одного, и он решает действовать тогда, когда они не смогут остановить его. Лес продолжал шуметь до ночи, и Вова понимал — его дожидался.       Дойдя до опушки, Вова на миг оборачивается, думает повернуть назад, вернуться. А вдруг поймут, что нет его — поднимут всех на ноги, а ему потом хорошую взбучку устроят. Но, почти сразу откинув эту идею, он бесстрашно ступает на знакомую тропинку, идя вперёд.       Лес снова шумит уханьем птиц и шелестом листьев. Вова невесомо прикасается к коре одного из высоких деревьев, будто спрашивая «Что случилось?», но оно все также безмолвно.       — Глупый, да разве ж ответит… — сам себя корит парень, отступая.       Вова прислушивается, напрягшись. Странно как-то, ночь на дворе, лес вокруг, а издалека, из глубины, пение тихое доносится. Слов не разобрать совсем, незнакомые какие-то будто. И голос разобрать не выходит — женский, или же мужской?       Вова хочет уйти, повернуть всё-таки назад, да не выходит сделать это, что-то не пускает, ведёт вперёд. И он идёт, будто под гипнозом следует на голос. Под ноги кидается незнакомая тропинка, с секунду он колеблется, а затем ступает на нее, будто за руку держит кто-то невидимый, и настойчиво за собой тянет. Не вырваться, тело не слушает команд, и все, что остаётся — идти.       Он идёт покорно, испуганно дорогу разглядывая. Деревья незнакомые, тропинка неизведанная, куда его несёт? И что ждёт его там, впереди, откуда пение доносится?       В какой-то момент его заносит в свои мысли. Он двигается сам того не понимая, но мыслями далеко-далеко, не видит, не слышит ничего вокруг. В себя приходит лишь на какой-то поляне, где прямо посередине огромный костер разгорается, пуская дым черный в небеса, а вокруг смех раздается, громкий, скребущий.       Его утаскивают в заводной танец. Он будто марионетка в руках кукловода, движется, сам не понимая как. А его кружат вокруг костра, смеются, и себя разглядеть не дают. То в одни руки он попадает, то в другие, хохочут, надрывисто так, раскатисто, словно гром.       — Кружи, кружи его! — раздается голос девичий над головой, и мир вокруг начинает кружиться ещё быстрее. Вова жмурится, пытаясь сказать что-то, да не выходит ничего, горло хваткой железной сковало — ни вдохнуть, ни выдохнуть.       — Помрет сейчас! — весело вторит уже другой, и Вова, наконец, находит силы вырваться, падая на траву мягкую, влажную отчего-то.       Над головой кружат хороводы звёзды и луна, вертятся в танце задорно. Вова смыкает глаза, сразу размыкая их, и вдыхает полной грудью. Постепенно все приходит в норму, и звёзды с луной неподвижными остаются, намертво к небу приклеены. Он отрывает голову чугунную от земли, всматриваясь в мучителей своих, и замирает испуганно. Зрачки со страху расширяются, а по позвонку холод бежит, движения сковывая.       — Ну здравствуй, человек, — хохоча, говорит существо, на девушку похожее. Вова со страхом смотрит, как оно то шерстью покрывается, рога отращивая, то снова лицо девичье возвращает, и так по кругу.       Рядом ещё несколько таких же существ стоят. Улыбаются клыками острыми, да хвостами длинными по земле метут, пыль поднимая. На него смотрят, не мигая даже, глазами звериными, желтыми.       «Черти», — думает Вова, от страха и пошевелится боясь. А нечисть только шипит довольно, будто мысли прочитав.       —Ну давай же, потанцуй с нами ещё, мы свежатине всегда рады, — скалясь, говорит один из чертей, на вид паренёк молодой, да протягивает лапу когтистую. За ним и остальные следуют, тоже потянувшись к Вове.       —Не надо, — еле слышно говорит Вова, испуганно делая шаг назад. Твари делают шаг вперёд. — Помоги, Боже, — одними губами продолжает он, поднимая трясущуюся руку с тремя собранными пальцами ко лбу. От лба быстро ведёт линию до живота, в потом от правого плеча к левому. Три раза, как мать учила. Нечисть шипит, но скалится довольно, булькоча что-то, будто смеяться пытается.       — Глупый, — тянет гласные один из чертей. — Не спасет тебя ни крест, ни молитва.       И вперёд бросается, и остальные за ним. Вова замирает испуганного, да только и может глаза закрыть, чтоб не видеть того, что дальше будет. Но только почувствовал он, что до груди его что-то дотрагивается, так сразу и пропало это ощущение. Слышно шипение вокруг, да вой какой-то. Он нерешительно открывает глаза, видя как черт за лапу дымящуюся держится, да зло ему за спину поглядывает.       — Пошел вон, — слышит Вова за спиной, но не спешит поворачиваться. Голос мужской, глубокий и властный, аж по спине мурашки побежали.       Черти недовольно прорычали что-то, отворачиваясь, да обратно к костру побрели. Вова выдохнул с облегчением, лишь сейчас почувствовав почти невесомое давление на плечи, будто кто-то руки на них положил. Переведя взгляд туда, он понимает, действительно, чьи-то руки с пальцами длинными.       Вывернувшись, он поворачивается лицом к спасителю своему, разглядывая его. Высокий, молодой, всего на пару лет старше его по виду. Да только есть в нем что-то, не от мира сего будто.       — Сатана, — на выдохе произносит он, и парень ухмыляется.       — Он самый, — произносит незнакомец, поклонившись шутливо. — Хотя, мне бы идеально подошло имя Эммануэль, — добавляет он задумчиво, улыбнувшись, клыки острые демонстрируя невзначай.       А Вова завороженно разглядывает его. Ни рогов в кучерях густых, ни хвоста, руки человеческие, с пальцами проворными вместо копыт. Нет в нём ничего того дьявольского, что приписывают чертям. Только глаза уж больно странные, вглядевшись, видишь в них все ужасы человеческие. Огнем синим пылают, и чудится, что глазам этим не одну сотню лет уже. Но в них есть что-то такое, что завораживает, словно зовёт, и Вова сам не замечает, как тянется ближе, не сводя взгляда с этого древнего, странного лица. Тело у него молодое, гибкое, и в этом сочетании вечного взгляда и юного облика таится непонятное притяжение.       «Выглядит как человек обычный», — думает Вова, и вмиг жалеет о своих словах.       —А вот это брось, — шипит дьявол, в миг острые когти отращивая, будто звериные, полоснув Вову по плечу. По тонкой ветровке поползло красное пятно. Он жмурится, но и слово выговорить боится, молчит. А дьявол когти кровавые разглядывает. — Не к нам тебе дорога, не наших ты миров, — загадочно произносит он. Вова пытается отвести взгляд, но понимает, что сделать этого не может. Держит будто сила какая-то. — Но ты мне приглянулся. Пожалуй, я могу ещё с тобой поиграть. В этом мире ты под моей защитой будешь.       Вова наконец приходит в себя. Страх, до этого маячивший на периферии, наконец заволок глаза, придавая сил. Он делает рывок, и бежит наконец, даже дороги не разбирая, вглубь леса. Его дыхание рвано вырывалось на холодном воздухе, смешиваясь с паром, что поднимался в лунном свете, и таял в тени. Он спотыкался на каждом шагу, будто корни и камни специально вылезали из земли, хватая его за ноги. Казалось, что лес ожил — деревья сгущались вокруг, замыкаясь в тёмный коридор, отрезая путь к отступлению.       Позади, совсем близко, раздавались едва слышные шаги, почти шорох — будто что-то неестественное и невидимое скользило следом, скрываясь в мраке. Казалось, стоит ему оглянуться — и он увидит эти пылающие глаза, зловещие и нечеловеческие, яркие как адское пламя.       С каждым шагом дышать становилось тяжелее. Лёгкие словно сжимались, воздух густел, будто сам лес давил на него своим холодным вниманием. Где-то совсем рядом, в темноте, послышался зловещий смех — такой знакомый, что кровь застыла в его жилах. Вова почувствовал себя как загнанный зверь, окружённый зловещими тенями, чьи голоса шептали на краю слуха, маня его глубже в тьму.       Не было никакой дороги, никакого выхода — лишь бесконечные деревья, сомкнувшиеся вокруг. Он начал чувствовать, как разум растворяется в этом ночном кошмаре. Как нечто тёмное и древнее подкрадывается, вытягивая его страх наружу, впиваясь в его сознание, питается его страхом.       Вдруг вдали, из-за стен леса, послышался человеческий голос. Вова оглянулся — и увидел отблески света, смутно размытые деревьями. Люди, взявшие фонари и пошедшие искать его, звали по имени, пробираясь через чащу, но Вова будто не слышал, словно лес глушил их голоса, прятал его от спасения. В последний момент он собрал остатки сил и, спотыкаясь, побежал к свету, вырываясь из мрака.       Голоса. Родные, теплые. Руки, такие же теплые. Послышались облегченные выдохи, и кто-то крепко прижал его к груди.       — Нашелся, непутёвый, — проговорил кто-то из мужиков облегчённо.       Его нашли. Селяне, взволнованные и сердобольные, поддержали его, бледного и ослабленного, под руки и повели домой. Кто-то придерживал, чтобы он не упал, другой заботливо подал плед, чтобы согреть, а третий предложил хлеб и воду, чтобы он пришёл в себя. Ему говорили, что это случайность, и что его волнение было напрасным. По ночам в лесу ведь полно теней, а в полнолуние они всего лишь кажутся более зловещими.       Впрочем, никто даже не упомянул, что это была ведьмина ночь — полнолуние. Они предпочли игнорировать это и посмеивались, мол, просто парню не спалось, пошёл подышать ночным воздухом и заблудился.       Вова оправдываться не стал. Он не мог поверить, что всё позади. Но чувство незримого взгляда в спину не отпускало, даже когда они добрались до деревни и подвели его к родному порогу. Как и тяжесть чужих рук, будто все ещё лежащих на его плечах.       Кинув быстрый взгляд на порезанное плечо, Вова удивился, не увидев ни пореза, ни крови. Только подумав о том, что, может привиделось ему все это, как место то печь начало, аки огнем опаленное. Он сморщил нос, пытаясь виду не подавать, и прикусил губу — не показалось, понял он.       Уже дома, у очага, его согрели горячим отваром и дали тёплую еду. Вова начал погружаться в полудрёму, когда в комнате повисла странная тишина.       Когда, наконец, все разошлись и тишина поглотила дом, он услышал это. Едва слышный голос, будто шепот, знакомый и одновременно чужой, от которого по спине побежали ледяные мурашки:       «Ещё увидимся, человек».       Слова растворились в воздухе, как привидение, оставив Вову один на один с этим пугающим ощущением. Он знал, что это не просто фантазия. И в последующие ночи, каждый раз, когда он оставался один в темноте, чувствовал этот взгляд — холодный и зловещий, следящий за ним сквозь ветви деревьев и треск ночного леса.