Осколки души

Серафим Эфирион пожертвовал своей жизнью, дабы мы могли продолжить свою миссию на Земле без риска быть уничтоженными приспешниками Темного Императора. На месте его самопожертвования мы построили академию Эфирион, где из года в год восстанавливали свои силы и возвращали к жизни павших братьев и сестер.

История шести сотен

Утро было пасмурным, будто кто-то нарочно затянул небо плотным серым покрывалом, лишая его малейшего проблеска света. Ветер не утихал всю ночь, и теперь он мягко касался моего лица, пахнул сыростью и чем-то холодным, почти металлическим. Я смотрела в даль, на горизонт, который почти растворился в туманной дымке. Где заканчивалось небо и начиналась земля, уже невозможно было определить. Не было птиц, не было голосов — только шум ветра, цепляющегося за перила, и стук далёких капель, скатывающихся с крыши. — Холодное утро, — прошептала я себе, голос тут же утонул в шёпоте ветра. Балкон был моим убежищем. Место, где я могла стоять часами, пытаясь понять себя. Но сегодня даже привычный пейзаж казался чужим, отдалённым, как будто что-то изменилось за ночь. Или, возможно, менялась я. — Ты всё ещё можешь передумать, — послышался тихий голос рядом. Я вздрогнула и обернулась. На балконе, в полутени у стены, стояла моя сестра, скрестив руки на груди. Её светлые волосы, обычно аккуратно уложенные, сегодня были собраны в торопливый узел. Лицо хранило усталость, но взгляд был сосредоточенным, даже немного упрямым. — Я знаю, что ты не хочешь этого, — продолжила она, делая шаг ближе, словно боялась, что я отступлю или закроюсь. — Никто не сможет тебя заставить. У тебя всё ещё есть выбор. Я отвернулась, не желая смотреть ей в глаза, и снова устремила взгляд на бескрайний горизонт. — Это не выбор, — ответила я, прижимая руки к холодным перилам. — Это мой долг. Она коротко, горько усмехнулась, и этот звук заставил меня на мгновение закрыть глаза. — Долг? Ты называешь это долгом? — Её голос стал твёрже. — А как же я? Как же наша семья? Разве мы ещё не заплатили достаточно? Её слова отозвались в сердце болезненным эхом, но я не ответила. Вместо этого я опустила взгляд на свою правую руку. В бледном свете золотая метка на безымянном пальце вспыхнула слабым, почти живым сиянием. Она больше напоминала изысканное кольцо, созданное искусным мастером, чем клеймо, связывающее меня с моей судьбой. Первым ушел отец. Нам с сестрой было всего по одиннадцать, когда отец вдруг объявил близким о том, что он больше не может оставаться рядом и избегать своего долга. Тогда мы ещё не понимали, что именно он имел в виду. Он не планировал строить семью и уж тем более заводить детей, зная, что в конечном итоге ему придется присоединиться к шести сотням, но появились мы и это изменило его жизнь. Пусть и ненадолго. Поначалу метку получалось скрыть за обычным кольцом, после он заменил его на фамильный перстень, а когда метка разрослась, оттягивать было некуда. Мать хоть и была убита горем, но всегда знала, что в конечном итоге это произойдет, мы же к такому готовы не были. Как и не были готовы к тому, что к девятнадцати годам Всевышний заберет и меня. — Мне жаль, Мия, — тихо прошептала я. В одном поколении семьи никогда не было двух Избранных, а это означало, что наши судьбы навсегда разделятся в этот день. Мия смотрела на меня, её глаза, обычно яркие и живые, теперь отражали только боль. Не гнев, не ярость — лишь тяжёлую, удушающую пустоту. Ту самую, что я видела в глазах матери в день, когда ушёл отец. Её губы дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но тишина затянулась, режущая, как лезвие. — Жаль? — наконец произнесла она, её голос был хриплым, словно каждый звук давался ей с трудом. — Ты говоришь это так, будто всё уже решено. Как будто я для тебя… — она замолчала, резко отворачиваясь, но я заметила, как её руки сжались в кулаки. — Как будто я для тебя больше ничего не значу. — Это неправда! — горячо воскликнула я, сделав шаг вперёд, чтобы сократить эту мучительную дистанцию. — Ты моя семья, Мия. Ты всегда будешь важна для меня, слышишь? Но… я не могу поступить иначе. Её плечи дрогнули, и я увидела, как она качает головой, пряча лицо. — Ты даже не пытаешься, — её голос был едва громче шёпота, но каждое слово резало, как стекло. — Они выбрали тебя, и ты принимаешь это как данность. А ты хоть раз задумывалась, чего хочешь сама? Или тебе просто страшно сказать «нет»? Её слова отозвались болезненным эхом где-то в глубине моей души. Я отвела взгляд, чувствуя, как знакомый груз вины сковывает плечи. Ветер усилился, играя моими волосами, будто пытаясь укрыть лицо от взгляда сестры. — Я не боюсь, — выдавила я наконец, но даже мне самой мой голос показался дрожащим. Я сделала глубокий вдох и попыталась придать словам уверенности. — Я просто знаю, что так будет правильно. — Правильно? Для кого? — её голос вдруг стал резким, надломленным. Она сделала шаг ближе, и я почувствовала её почти осязаемую боль. — Для тебя? Для меня? Для матери, которая уже потеряла мужа и теперь потеряет тебя? Я обернулась, встретив её взгляд. В её глазах отражалась буря эмоций: гнев, отчаяние, горечь. Даже любовь. Всё смешалось в хаос, который, казалось, готов был сломить её прямо здесь, на этом проклятом балконе. — Мия, — тихо произнесла я, но она тут же подняла руку, будто пытаясь отгородиться. — Не надо. Ты делаешь вид, что всё это — твой долг, что ты не можешь иначе, но это не так, Рейна. Ты выбираешь их. Ты выбираешь их, а не нас. — Мама знала, что это может случиться, — прошептала я, чувствуя, как собственное оправдание звучит бездушно. — И ты знала тоже. Мы все готовимся к этому и на моём месте могла оказаться ты. — Это не значит, что мы были готовы, — её голос стал мягче, почти сломленным. — Я просто не хочу, чтобы ты исчезла, как он. Исчезала. Никто не знает, что становится с душами меченых, когда они переступают порог Академии. Говорят, что они отдают души Всевышнему, а тела становятся сосудами для тех, кто оставил метку, чтобы возродиться. Я медленно протянула руку и положила её на плечо сестры. — Я не исчезну, — сказала я тихо, пытаясь поверить собственным словам. — Я стану кем-то, кто сможет защитить нас. Тебя. Маму. Всех, кого мы любим. Мия резко вскинула голову, её глаза вновь вспыхнули, но на этот раз болью, а не гневом. — Ты говоришь, как он, — бросила она. Я не нашла, что ответить. Вместо этого я шагнула ближе и обняла её, крепко, словно боялась, что ветер унесёт её от меня. Её дрожь отзывалась в моём теле, делая боль разлуки ещё более острой. — Я не буду такой, как он, — прошептала я, чувствуя, как мои собственные слёзы обжигают щёки. — Я сделаю всё, чтобы ты никогда не чувствовала себя покинутой. Мия замерла, а затем медленно отстранилась, не глядя на меня. Она провела ладонью по лицу, стирая слёзы, и сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки. — Мама хочет поговорить с тобой, — тихо произнесла Мия, избегая моего взгляда. Моё сердце сжалось. Мама всегда была для нас каменной стеной, надёжной гаванью, в которой мы могли укрыться от бурь. Если она решила поговорить со мной, значит, она уже знает. Знает, что я сделала свой выбор. — Хорошо, — кивнула я. Мия ушла первой, но я осталась стоять на месте, позволяя ветру обвить меня ледяным дыханием. Казалось, он шептал что-то утешительное, но мне это не приносило облегчения. Я знала, что разговор будет трудным. Когда я вошла в комнату, мама сидела у окна. На её лице была заметна усталость, та самая, которая приходит после долгих лет борьбы, но в глазах, как всегда, мерцала тёплая нежность. Увидев меня, она чуть улыбнулась, слабой, но искренней улыбкой, и жестом пригласила подойти ближе. — Садись, — произнесла она, указывая на кресло рядом. Я села, чувствуя, как ноги становятся ватными. Несколько минут в комнате царила тишина, нарушаемая лишь лёгким шумом ветра за окном. Она смотрела вдаль, будто собирая воедино обрывки мыслей, которые так долго держала при себе. — Ты знаешь, я редко говорю о твоём отце, — начала она, её голос был тихим, но твёрдым. Я кивнула, чувствуя, как что-то внутри меня напрягается. — Есть вещи, о которых я никогда не рассказывала вам с Мией, — продолжила она. — Одна из них — то, что после церемонии я всё-таки видела его. Я замерла. Её слова, как гром среди ясного неба, пронзили тишину. — Ты… видела его? — переспросила я, ощущая, как мой голос дрогнул от потрясения. Мама слабо улыбнулась, но в её улыбке не было радости — только усталость и горечь. — Да. Он пришёл ко мне через год после своего возрождения. Сказал, что хотел убедиться, что мы в безопасности. Я затаила дыхание, будто боялась упустить что-то важное в её рассказе. — Он помнил меня, — продолжила она, и её голос чуть дрогнул. — Помнил нас. Но… от того человека, которого я знала и любила, не осталось ничего. Я нахмурилась, вглядываясь в её лицо, пытаясь понять смысл этих слов. — Что ты имеешь в виду? — спросила я, чувствуя, как тревога холодной рукой сжимает моё сердце. Мама повернула голову ко мне, и в её глазах вспыхнули тени воспоминаний — яркие и болезненные, как раскалённые угли. — Он смотрел на меня, как на что-то далёкое… — её голос стал тише, почти исчезая в тишине комнаты. — Как на воспоминание, которое больше ничего для него не значит. Мою грудь сдавила боль, а слова застряли в горле. — Люди не лгут, когда говорят, что после перерождения души меченных отходят к Всевышнему, — продолжила она, опуская взгляд. — У него были воспоминания о нас. Он помнил нашу жизнь, нашу семью… но это был уже другой человек. Другая душа. Она сжала подлокотники кресла, её пальцы побелели от напряжения. — Это было невыносимо, — прошептала она, её голос сорвался на последнем слове. — Видеть его, знать, что он жив, но понимать, что его больше нет. Я молчала. — Я не хочу, чтобы ты прошла через это, — добавила она, снова встретив мой взгляд. Её глаза, полные боли и мольбы, словно умоляли меня изменить неизбежное. — Я не хочу потерять тебя так, как потеряла его. Мои ладони дрожали, когда я прижала их к коленям, пытаясь взять себя в руки. — В конечном итоге они приходят за всеми и придут за мной. — У тебя ещё есть время. Метка едва заметна, кроме нашей семьи о ней никто не знает. — И что потом? — спросила я, мой голос сорвался, но я не пыталась его выровнять. — Что будет с нашей семьёй? С тобой? С Мией? Ты думаешь, они оставят нас в покое? Мама нахмурилась, её взгляд метался, как будто она искала ответ в глубинах своей души, но не находила. — Я просто хочу, чтобы ты жила, — сказала она наконец. — Жила своей жизнью, а не той, которую они выбрали для тебя. Мама протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Её прикосновение было тёплым, утешающим, но в нём чувствовалась та же беспомощность, что разрывала меня изнутри. — Если я могу просить об одном, — сказала она, её голос был тихим, но решительным. — Просто подумай. Не ради меня, не ради Мии. Ради себя. Ты ещё можешь выбрать свою судьбу. Я не ответила. Вместо этого я смотрела на золотую метку, сияющую на моей коже. Её узоры казались мне живыми. Может ли человек выбирать свою судьбу, если его уже пометили?