Пташка

      Леннет дышала глубоко, но насытиться не могла, потому что Алаин запретил открывать окна. Она смотрела на него исподлобья, держа пока ещё пустой таз. Тридцать минут назад её тошнило, а теперь желудок скручивался от спазмов.       — Тебе нужно пить как можно больше воды, — сказал он, зарывшись пальцами в волосы. — Не терзай себя. Попей и ляг.       — Почему ты не отравился?       Она хотела задать этот вопрос практически сразу после того, как увидела его на ногах и со здоровым цветом лица. Сейчас же эльфийский принц вдруг сделался бледным, однако ответил четко и ясно. Леннет нахмурилась. Ответил сразу потому что заранее подготовил ответ или потому, что это правда?       — По всей видимости, на эльфов это не оказывает никакого влияния, — он пожал плечами и повернулся к небольшому, покрытому копотью зеркалу, стоявшему на маленьком шкафчике, чтобы проверить повязку на ушах. — Я попрошу подать еды, а ты попробуй поспать.       — Ты надолго? — она не ожидала, но её голос дрогнул.       Алаин замер, а потом обернулся. Леннет заметила, что он покраснел. Он редко так вёл себя. Во всяком случае, ситуаций, в которых Алаин мог краснеть, между ними практически не возникало. Она смотрела в его глаза, надеясь, что сама не покраснела с головы до пят, но её лицо начинало гореть.       — Хотела уточнить, надолго ли ты, чтобы узнать, когда приготовят еду. Засыпать или нет, — прочистив горло, поспешила добавить Леннет, хоть и сбивчиво.       Она заметила, как изменился его взгляд. Необыкновенного голубого цвета глаза сделались то ли печальными, то ли чрезмерно серьёзными – этого Леннет по-прежнему не могла отличить. Она не заметила, как нахмурилась, потому что ей в голову вдруг взбрело, что Алаин, может быть, разочарован?.. Он уловил её выражение лица, и она покраснела сильнее, с потрохами выдавая себя.       — Думаю, это займёт не меньше часа. Ложись. Только на бок. Я скоро приду, — ответил он и поджал губы.       Она едва успела кивнуть, когда Алаин вышел за дверь и закрыл её громче обычного. Не хлопнул. Леннет выдохнула и сжала кулаки. Ей хотелось провалиться сквозь землю или исчезнуть, а лучше выпрыгнуть в окно и надышаться чёртовыми цветами. Она задумалась. Может быть, всё её поведение можно списать на последствия вчерашнего удивительного вечера? Что ж, действие этих цветов вряд ли пройдёт так скоро, а значит, в ближайшие сутки вполне можно было спихивать всё на действие дурмана. Леннет быстро умылась и собрала растрепавшиеся волосы в низкий хвост, когда раздался стук. Ненастойчивый, будто пришёл званый гость. Она встревоженно взглянула на дверь, а потом посмотрела на оставленные Алаином ключи и закатила глаза. Однако, когда на пороге оказалась старушка с клюкой, её сердце забилось в горле. Этот образ был знаком. Леннет подумала, что её ноги приросли к полу, а руки пригвоздили к двери, потому что она не могла сделать ни шагу от накатившего ужаса. — Нехад, как ты выросла, — вместо грозного или жуткого голоса, который ожидала услышать Леннет, послышался милый старушечий. — Я тебя сразу вспомнила. Ещё вчера.       Старушка сняла капюшон и улыбнулась. Леннет выдохнула. Может, старушка и не была злобной ведьмой, какой причудилась вчера, и всё дело в чёртовых цветах?       — А ты-то? Старушку помнишь аль позабыла?       Леннет сощурилась, а потом её лоб разгладился. Она отшатнулась, потому что вспомнила старушку, схватившую её за руку и начавшую нести всякий бред. Леннет коснулась бедра, надеясь найти нож, но того не оказалось. Её губы приоткрылись, но звука не было, словно кто-то отнял у неё голос.       — Джеленнет, ты видела его?       Старушка всё так же невинно смотрела на неё снизу-вверх, потому что была маленькой, сутулой, но в то же время крепкой и жилистой. Её живые, будто горящие глаза взирали на Леннет въедливо, обманчиво доброжелательно, а тонкие, высохшие губы были растянуты в улыбке. Казалось, ещё немного, и старушечье лицо порвётся, потому что это вовсе не лицо, а маска.        — Он, кто жалости не знает, покровитель хаоса и мрака. Речь его сладка подобно манне, но внутри лишь ложь и пустота.       Её голос звучал маняще и пугающе одновременно. Старушка всё вторила и вторила эти слова, как бы заговаривая Леннет, не позволяя ей двигаться и дышать. Леннет же стала белее снега, в глазах её потемнело. Вдруг ей показалось, что костлявая рука обхватила её запястье, но из-за бликов едва ли можно было что-либо увидеть. Леннет принялась хватать ртом воздух.       — Он пообещал мне вечную жизнь в обмен на тебя, — этот гулкий шёпот пробудил в Леннет ярость.       Она очнулась ото сна и сбросила старушечью руку, ударив ту о дверь. Старуха вскрикнула, как ворона, которую прогнали со свежей могилы, и попятилась. Послышался топот. Шаги Алаина Леннет знала теперь наизусть. Она выкрикнула его имя, и старуха помчалась вниз по лестнице.       Они вошли обратно в комнату. Леннет неосознанно вцепилась в его руку и сжала. Алаин нахмурился и раскраснелся, но ладони его обхватили холодные щёки. Он перепугался, потому что её кожа была мертвецки холодной и бледной, словно в несколько мгновений у неё отняли жизнь и только по воле случая вернули обратно.       — Давай уйдём прямо сейчас, — просила она тихо и слабо.       — Если мы уйдём сейчас, придётся заночевать под открытым небом, — в ответ он практически шептал над ухом Леннет, надеясь, что та перестанет дрожать.       Он гладил её по волосам и щекам, пытаясь успокоить. Леннет почувствовала, невзирая на сильный стук сердца и страха, который касался, кажется, кончиков ногтей, что его большие ладони были сухими, на ладонях – мозоли от постоянных тренировок. Алаин был принцем, а имел руки подёнщика. Она поняла: принцем он был лишь по титулу. Алаин редко бывал на балах, не слушал сплетен, не плёл интриг, не утомлялся от королевских пиров, не выбирал себе в жёны прелестную эльфийку, не готовился к управлению королевством. Он практически не видел дома. Кожа на его руках грубая от постоянных тренировок и кампаний, в которых эльфам приходилось участвовать без продыху. Быть суровым Охотником – вот, только то, что он хорошо умел.       Леннет прикрыла глаза, и комната вокруг словно перестала существовать, и не было вовсе никакой мерзкой старухи. Не было кошмаров и видений, не было голосов в голове и не было крыльев и крови. Даже не было этого постоялого двора, будто на пару мгновений она оказалась совершенно в другом мире – умиротворенном, где не было шума, только учащенное сердцебиение. Не её. Алаина. Она прижималась ухом к его часто вздымающейся груди и размышляла, почему он прерывисто дышит? Эльфы всегда так дышат? Она уловила едва заметный жест – Алаин осторожно опустил одну ладонь, и Леннет тут же отстранилась, отойдя на пару шагов. Ей пришлось часто заморгать, потому что вдруг показалось, что свет в комнате стал ярче. Она сглотнула ужасно громко и покраснела.       — Ложись. Она больше не придёт. Во всяком случае, я не стану спать, поэтому можешь не переживать, — сказал он.       — Ты полночи не спал, а завтра придётся весь день идти.       Она вспомнила, как проснулась и почувствовала прикосновение горячих пальцев на спине. То была ладонь Алаина, державшего её на боку. Сам он дремал, приоткрыв рот – обыкновенно это говорило о сильной усталости, но стоило ей лишь немного повернуться, как он в одно мгновение поднялся и удостоверился, что Леннет по-прежнему лежит на боку.       — Охотники достаточно выносливы. Я не сомкну глаз, — Алаин подошёл к столу и положил ключи от комнаты в карман.       Леннет вдруг захотелось узнать, о существовании каких земель или даже миров она может не догадываться. Дикая Охота мчится по небу столько, сколько на нём звёзд. Сколько же всего они повидали и сколько душ забрали? До встречи с Охотой Леннет лишь слышала, что Охотники забирают души умерших, но никогда бы не подумала, что и живых людейтоже.       — Как скажешь, — ответила она и забралась под одеяло, накрывшись практически с головой и не заметив, как Алаин замер, не веря тому, что он услышал.       Она ощутила себя ребёнком в страшной сказке: тут была злая старуха, захотевшая её утащить в свою избушку, чтобы заживо зажарить в печи, и злобный эльф, которому нельзя было верить, потому что любое его слово означало одновременно и да и нет.

***

      Алаин сдержал слово. Леннет просыпалась ночью несколько раз, протягивая руку к ножу, оставленному под подушкой. Все разы она натыкалась на внимательный, но уставший взгляд эльфа, сидевшего на краю кровати и опиравшегося спиной на стену. Он что-то вырезал из куска дерева под тёплым еле горевшем пламенем свечи. Рано утром они собрались. Никто из них не проронил ни слова, будто в комнате и вовсе никого не было. Леннет вдруг подумала о том, что, может, ей стоит перестать экономить свои деньги и снять отдельную комнату. С другой стороны, они настолько привыкли находиться всегда вдвоём, что теперь мысль о раздельной комнате стала странной и вызывала смятение. Впрочем, ровно, как и то, что они ночевали вместе. Но на разных кроватях. Они вышли, когда рассвет только пробирался к деревне. В округе расстилался туман, капли росы свисали с объёмных лепестков шэлесов. Леннет неприязненно взглянула на прекрасный цветок и, закрыв нос платком, пошла за Алаином. Солнце уже начинало греть, когда они подошли к поляне из луговых цветов, залитой светом. Её окружал тёмный лес, и сочная трава словно светилась на фоне бледно-зелёных тихих деревьев. Вдалеке пела кукушка. — Она тоскует, — совсем тихо сказала Леннет. Пение кукушки не прекращалось: оно раздавалось то громче, то утихало и начиналось вновь. Казалось, птица перелетала с ветки на ветку, следуя за ними, как призрачная тень. Но её пение не умолкало. — Ты считаешь? — спросил вдруг Алаин, обернувшись. Под его ногами ломались ветки, шелестела трава. Он шёл впереди, разрезая листву ножом, что стащил ещё на корабле Широ. Леннет неторопливо следовала за ним, задрав голову, чтобы разглядеть кукушку, но её всё никак не было видно. — Что считаю? — удивилась она, взглянув на него. — Сколько пропоёт, столько и будешь жить. — Тогда мы оба будем жить вечно, — усмехнулась Леннет, а потом заметила, как плечи Алаина опустились, как от грусти: — Ты-то уж точно. Это ведь так? Вы живёте вечность?.. — Вечность. И слово это было для него целым грузом, потому что ни в интонации, ни в звучании Леннет не услышала хоть толику радости. Вечность. А сколько это – вечность? В летах, в вёснах, в холодных зимах? В горе, радости? В открытиях и упадке? Она поняла, что не хотела бы знать, что такое вечность, потому что половину своей жизни ей пришлось быть совсем одной – это стало её вечностью. — Ты знал, что кукушка – это совсем не птица, а потерявшая возлюбленного девушка? Он покачал головой и срубил ветку. Леннет стала говорить, потому что словила себя на мысли, что ей хотелось бы говорить с Алаином… вечность? Они не обронили ни звука с рассвета, и она заскучала. Леннет покраснела. Почему же ей хотелось общаться с ним чёртову вечность, если порой они обменивались лишь оскорблениями, колкостями и пустыми фразами? Она посмотрела на его крепкие руки, уверенно державшие нож грубой работы, сильную спину, двигавшиеся плечи при взмахе. Пальцы. Его пальцы, касавшиеся её кожи, когда он обнимал её, дрожащую от страха. «Всё в порядке». Кукушка смолкла, а потом запела, вытягивая Леннет обратно из мыслей. — Так что? — он повернул голову вправо, ожидая её рассказа. — Его звали Кэкуке, — опомнилась она и заговорила. — Он был воином и, отправляясь защищать свои земли, сказал возлюбленной, что если он не воротится, то обязательно вернётся его имя. Он погиб. И она так сильно горевала о нём, что произнесла всего лишь: «Вот бы птицей полететь к тебе!», и тотчас же обратилась ею. Взлетела ввысь и стала искать своего любимого, каждый раз произнося его имя и ничего больше. — У нас нет кукушек. Я слышу их только когда схожу с корабля. Но теперь каждый раз буду вспоминать эту историю. Он сглотнул. Разве теперь сойдёт он с корабля после всего, что случилось? — Её мне рассказала мама, — с теплотой улыбнулась Леннет, и Алаин обернулся, по интонации распознав, что она улыбалась. Кукушка замолчала и спустя несколько мгновений запела. Леннет нахмурилась. Она посмотрела на Алаина и заметила, что тот больше не срубал ветки непроходимых кустов, разросшихся чуть ли не до самой поляны. Джеленнет замерла. Они должны были давно пройти её. Поляна осталась за их спинами, когда она только начала рассказ. Алаин остановился следом. Кукушка пела. — Мы были здесь, — Леннет огляделась и подошла к поляне. Солнечный свет заливал её: цветы светились, раскачиваясь на лёгком ветру, и всё выглядело таким манящим, а запах был благоухающим и звал к цветам. Шэлес остался позади, она точно была уверена. Алаин ушёл в глубь леса, но быстро вернулся, оглядывая срубленные ветки, лежавшие под ногами. — Что-то не так, — сказали они одновременно. Леннет собиралась сделать шаг к поляне, но Алаин оттеснил её и крепче обхватил рукоять ножа. Тогда она достала свой. Её сердце забилось быстрее, и Леннет не поняла: от того, что происходило что-то странное и плохое или от того, что он встал впереди неё не раздумывая, защищая. Она сощурилась, поняв, что блеск исходил совсем не от солнца. Алаин коснулся кончиком ножа мерцания, простиравшегося по всей поляне. Что-то практически невидимое и неосязаемое вздрогнуло. Они замерли в ожидании, однако ничего не произошло. Лишь кукушка смолкла. — Джеленнет, — раздался тихий шёпот позади, а затем заливистый женский смех. Леннет обернулась. Вмиг стало холодно, и всё вокруг потускнело, будто краски сошли с деревьев и травы, оставив изморозь и мор. Она взглянула на свои бледные руки и красные от мороза пальцы и выдохнула – изо рта шёл пар. — Охота? — дрожа, спросила она. Алаин нагнулся, коснувшись корки льда и шипя одёрнул ладонь – на землю упали капли крови. Он распрямился, взглянул на Леннет, и она впервые увидела в его глазах страх. Страх от неизвестности. Алаин покачал головой. Вдруг завеса впереди них рухнула, будто запыленная с окон гардина. Однако вместо прелестного вида из окна им открылось то, чего лучше было никогда не видеть: вместо чудесной картинной поляны – затхлое, пахнущее мертвечиной болото. Над ним витал густой белёсый туман, а вокруг – мёртвые голые деревья. Алаин попятился и загородил Леннет своим плечом, но она решительно сделала шаг вперёд больше от поразившего изумления, чем от смелости. Мать рассказывала ей на ночь сказки про русалок с мерцающими хвостами, невероятно сладким голосом и беззаботной жизнью в океане. Теперь она видела русалок воочию, но они вовсе не были похожи на тех, о которых ей довелось слышать в детстве. На обожжённых чёрных ветвях сидели не иначе как болотные кикиморы – ссохшееся покойницы-старухи, проводившие длинными гнилыми ногтями по безжизненными седым, практически серым редким волосам. Их было семь. Семь неприкаянных душ, нагрешивших при жизни так, что им досталась такая участь. — Джеленнет, — стали говорить они одна за другой, и голоса их были жуткими и натянутыми. — Откуда?.. — шёпотом спросила она. — Надо бежать, — тихо произнёс Алаин, не отрывая глаз от кикимор, не прекращавших повторять имя Леннет. Он схватил её за руку и рванул назад, прорываясь сквозь ветки, огибая кусты, пытаясь всеми силами вырваться. Леннет пыталась не отставать и, невзирая на то, что Алаин тянул её вперёд, задыхалась и сбивалась. Они бежали не разбирая дороги, гонимые ужасом. И вернулись обратно. Раздался смех. Кикиморы тыкали в них пальцем и хохотали, и их гнилые зубы были практически чёрными, а губы были такими тонкими, что казалось, что вместо рта у них щели. Алаин тяжело дышал, озираясь по сторонам, пытаясь понять, куда бежать, и он двинулся с места, когда Леннет отпустила его руку и направилась к болоту. — Что вам нужно?! — вскричала она, и смех смолк. Но вместо него раздался скрип двери со ржавыми петлями, и был это самый зловещий звук, который когда-либо доводилось услышать Леннет. Туман рассеялся, будто его и не было, показывая, что чуть поодаль от кикимор, за безжизненными деревьями, стояла изба. Больше она напоминала землянку, потому что совсем осела и словно проваливалась в землю. Это была та самая старуха. Пятого апреля, на празднество, в день, когда Леннет украла Охота, она помогла ей донести вещи. Её же она видела по прибытии в Шэлес, и эта же старуха схватила её за руку. Леннет неосознанно сделала шаг назад, ветка под подошвой треснула. — Леннет, — её приятный тягучий голос проникал в самое нутро, и он совсем не соответствовал её дряхлой внешности. — Я лишь отведу тебя к нему, ничего страшного. — Кто он? — не выдержала Леннет. — Кто он такой, чёрт возьми? — Не смею называть его имени, — она произнесла это так, будто вот-вот собиралась склонить голову, чтобы выразить почтение. — О чём ты? — спросил Алаин. — Кто он? Леннет? Однако она не слышала его и смотрела на старуху, как зачарованная. Её сердце сильно билось о грудную клетку, и всё её тело тянулось к этому болоту, покрытому плёнкой тины и веток. Казалось, если сделать шаг – все тайны откроются и придёт облегчение. — Милый Никлас, — старуха всё приближалась, осторожно ступая по лежавшим у воды деревьям и маленьким мягким клочкам земли. Леннет посмотрела на Алаина, нахмурившись. Он был белее снега, что она видела на Хараине. Стоял он неподвижно, как оловянный солдатик, которого вот-вот сцапает зубастая щука. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни бровью он не повёл, только уставился во все глаза на старуху. Леннет обомлела, повернувшись к ней. Она стала гораздо моложе, стройнее и теперь походила на торговку – на пояс были прикреплены дребезжащие склянки, шумели монеты в кожаном мешочке. Расшитая белыми и зелёными нитками юбка из грубого льна расходилась волнами при всяком движении. — Старая Тора, — наконец вымолвил он осипшим голосом. — Маленький лжец! Я помню тебя. Эльфы всегда лгут, — расхохоталась она, отбрасывая седую, но плотную косу назад. — Он и тебе солгал. Бедняжка Леннет. Ложь. Везде одна ложь! — вскричала старуха, и крик её разошёлся эхом. Старуха вдруг испарилась, но её присутствие чувствовалось в каждом дуновении ветра, в каждом движении травы и даже во взмахе крыльев мухи. Леннет боялась шевельнуться, когда дряблые, однако крепкие пальцы схватили её и потащили вперёд. Она рухнула на влажную землю и изо всех сил пыталась впиться в неё ногтями, а старуха была сильнее и, держа за волосы, волокла извивающуюся и визжащую Леннет к болоту. Алаин в то же мгновение ринулся за ними, и путы, возникшие из-под земли, обвязали сначала его ноги, а затем доползли до рук и обхватили горло. Нож выпал из побелевших пальцев и исчез, поглощённый землёй. Леннет упёрлась ногами, но Тора сама остановилась, по-прежнему крепко намотав на кулак девичьи светлые волосы. Вместо молодой женщины перед ними вновь оказался живой мертвец. Кикиморы на ветвях хихикали, раскрывая беззубые рты и переговариваясь между собой. Алаин пытался вырваться, но корни стянули его сильнее, и он закричал от боли, не сумев сдержаться. Внутри Леннет всё заныло, как если бы путы сжимали её. Она впилась ногтями в кожу старухи – мягкую, податливую до самых костей, а Торе ничего не было. — Прекрати брыкаться. Он рано или поздно тебя достанет, а мне польза будет, — прошипела старуха. Несколько кикимор опустились в болото, но не потонули, а мощным хвостом доплыли до берега. Леннет подумала, что они поползут, однако вместо хвоста показались тощие, как палки, бледно-фиолетовые ноги с нарывами и кровавыми язвами. Они зашагали к Алаину. Одна из них, та, что повыше, коснулась его подбородка. Эльфийский принц попытался увернуться, и вторая кикимора обхватила его голову и коснулась склизкими губами уха. Он зажмурился. Леннет пыталась второй рукой достать старуху и получила крепкий удар по запястью. Она вскрикнула – из царапины полилась кровь. Алаин, сквозь сжатые зубы, что-то произнёс на эльфийском, когда кикимора провела ногтем по его щеке, оставляя неглубокий порез, а затем спустилась ниже, и теперь мелкие порезы покрывали сильную шею и грудь. — Хватит! — взмолилась Леннет, хныча от боли. — Что-что ты сказала? — Тора дёрнула её к себе и захохотала, услышав визг. — Прекрати! Не трогай его! — Вы слышали? Девчонка просит не обижать бедного Охотника, — насмехаясь, произнесла старуха. Кикиморы отошли, скалясь. Алаин выдохнул, но ненадолго, потому что одна из кикимор выхватила у Леннет нож. Та уже прокляла себя за то, что он у неё был – ни разу он не принёс ей пользу и всегда его обращали против неё самой. — Сердце Охотника полезно в хозяйстве, пригодится, — облизываясь, говорила старуха. — Нет! — завизжала Леннет, когда увидела, как кикимора, крадучись, приближалась к Алаину, поднимая нож. — Куда ты дела детей? — спросил вдруг Алаин, и кикиморы замерли, обратив свои пустые глаза на Тору. — Дети. К тебе ходили дети. Ты собирала нас послушать истории, и мы думали, что всё это выдумки. Твои грёбаные сказки. — О, Никлас, — её голос повысился, а кожа стала вновь подтянутой. Леннет вскинула голову – старуха помолодела. — Взрослые боялись меня, а вы – нет. Жаль, твоя матушка запрещала тебе приходить ко мне. «Никлас, домой», «Никлас, не шастай к Торе», — всё омерзительно повторял она. — Я бы показала тебе, что все, даже самые страшные сказки не выдумка. Стоило только прийти. Хоть разок заглянуть к старой Торе. — Ты была молода, потому что ты убивала их. Всех детей, что ходили к тебе, — сказал он и тут же закричал, потому что путы стянули его руки. — А ведь я знала, что ты, бастард, наполовину гадкий ушастый эльф. Знала, что ты неблагодарное, лживое и мерзопакостное отродье! — голос её загромыхал. Леннет почувствовала, как хватка старухи ослабла, а кикиморы не отрывали взгляда от осмелевшего Алаина, пытавшегося заговорить Тору. Тогда Леннет уставилась на нож в руках кикиморы. Если она собьёт её с ног, будет шанс схватить его. — И хотела тебя всё сильнее, — Тора облизала пересохшие губы. — Съесть твоё сердце. Так же, как и их, — её голос сделался тихим, и во всех звуках было слышно материнское умиление. Тора обхватила волосы Леннет и насильно заставила её повернуться. Теперь она видела. Совсем не далеко, на расстоянии вытянутой руки виднелись на поверхности болота маленькие тельца. Мёртвые всплыли. Вода сохранила их кости и даже кожу, оставив ужасающее выражение на детских лицах. У всех у них там, где должно быть сердце, зияла чернеющая бесконечная пустота.       Ненависть и ярость заполнили душу Леннет. Она почувствовала, как пальцы её дрожат, а страх исчезает, оставляя место злости и первобытному желанию – убивать. В тот момент, когда она осознала это, ладони её стали покрываться чёрными перьями, и вороний клич прорезал тишину. Тора вскинула голову, и в тот же миг обратилась в старуху, коей и была. Леннет оттолкнула Тору, вскочила на ноги и бросилась на болотную кикимору. Та заверещала, упав наземь. Джеленнет практически дотянулась до ножа чернеющими пальцами, но вторая кикимора оказалась быстрее – она лягнула её ногой в подбородок. Леннет рухнула. Алаин закричал.       Раздался нечеловеческий визг, зашелестели мощные крылья. Тора пыталась отбиться от воронов, облепивших её тело, а они всё впивались в неё клювами и когтями. Путы пали. Алаин упал, но упёрся ладонями в землю и быстро вскочил. Он обрушил удар на кикимору, схватил её за шею, прижал к себе, и тогда захрустели хлипкие кости. Алаин поднял нож и вонзил его в грудь второй, вытянувшей руки, чтобы обхватить ими его. Она заверещала, закрутилась, и он швырнул её в болото. Однако это не понравилось её подружкам, и оставшиеся кикиморы бросились ей на выручку.       Алаин подлетел к Леннет и принялся поднимать её. Она тяжело дышала, слёзы лились по щекам, с губ капала кровь. Он обхватил её лицо руками.       — Защищай себя. Прошу, защити себя, — шептал Алаин, смотря на то, как Тора практически смогла отбиться от птиц, размахивая мощными руками, как лапами. — Я справлюсь с ними, но тебе помогут птицы, чтобы расправиться с ней.       Он обхватил её под грудью, ставя на ноги. Леннет сглотнула, потому что Тора и вправду отогнала воронов. Алаин бросился к кикиморам.       — Он, кто жалости не знает, покровитель хаоса и мрака. Речь его сладка подобно манне, но внутри лишь ложь и пустота, — на распев говорила Тора, приближаясь. — Я не так страшна, как он. Но я благодарю его за возможность привести тебя к нему.       — Кем он может быть, что пообещал тебе вечную жизнь?.. И зачем ему я?       — Он тот, кто дарует, — она в миг сделалась молодой, — и тот, кто забирает, — а затем снова превратилась в старуху.       — Но только один       — О, нет, — Тора рассмеялась, запрокинув голову. — Богу нет до нас дела.       Из-за резкого крика Леннет обернулась и попала в лапы Торы, которая мгновенно обхватила её плечи и прижала к себе, стянув ногтями горло. Она заставила Леннет смотреть на то, как кикиморы впиваются в Алаина, желая растерзать его. Он умело орудовал ножом, сбрасывая одну водную тварь за другой, но они набрасывались вновь, невзирая на кровоточащие раны. Дыхание Леннет замедлилось, голова закружилась от нехватки кислорода, и всё тело её похолодело.       — Он будет умирать долго и мучительно, — прошептала Тора. — Несчастный мальчик, покинутый всеми. Как же его жаль.       Алаин упал и сумел подняться только на одно колено, кикиморы обступали его. Леннет не ощущала злость, только отчаяние и вернувшийся страх. Она не чувствовала впившихся в кожу ногтей, не чувствовала ног, не чувствовала рук, только боль и отчаяние. Глаза заслезились, и мир вокруг стал размытым. Она закрыла глаза, смахивая слёзы. В голове пронеслись все воспоминания, которые так безумно хотелось забыть и в которые не хотелось верить. Это она убила всех на корабле. Это она убила своих обидчиков. Защищаясь, она убила их. Тошнота в желудке усилилась. Алаин с трудом отбивался от кикимор, позволяя себя царапать и бить.       — Обойдёшься, — прошипела Леннет в ответ, и ладони её превратились в вороньи крылья.       Птичий крик разрушил агонию битвы. Вороны завертелись вокруг кикимор, и в этот раз их было столько, что всё болото заволокло тьмой. Твари взвыли, разбегаясь во все стороны, а Алаин попятился и обессиленный рухнул на берег. Леннет оттолкнула Тору, зарычавшую от ярости. Взглянула на свои руки и вытянула их. Тора собиралась было накинуться на неё, но вороны были быстрее – хлынули в неимоверно быстром и сильном потоке, кромсая ведьму. Всё кончилось быстро. Смолкло, как будто ничего и не было. Алаин перевернулся, опираясь на руки, поднялся, но не смог встать на ноги. Леннет смотрела на то, как исчезает оперение с её рук и как пальцы принимают обыкновенную форму и больше не кажутся пеплом, облепленным перьями. Она обернулась. Алаин был весь в кровоподтёках, одежда порвалась, но в конце концов он остался жив.       Леннет побоялась сделать шаг первой. И Алаин протянул к ней дрожащую от усталости и боли ладонь. Она схватилась за неё и опустилась на землю, а затем очутилась в его объятиях. Вместе они осели наземь, держа друг друга так крепко, словно кикиморы или Тора снова грозились отнять их друг у друга.