2018-ый – год Сатаны: Ветхий

Предварительное опровержение, заблаговременный отказ от ответственности, отречение, оговорка: Я, пишущая эти строки, не автор, не режиссёр и, тем более, не сам Господь Бог, категорически заявляю, что эта глава от начала до конца представляет собой комическую фантазию и не должна восприниматься всерьёз, считать написанное провокационным означает упустить саму суть и вынести неправильное суждение касательно всего написанного. А ведь право судить принадлежит кому? Верно. Только Ему. И я ни в коем случае не хочу оскорбить чувство не-мясоедящих и других упомянутых далее групп. Ни в коем случае, у всех есть право не-мясоедить, как и право полагать так, как они сами считают

им стоит полагать, ибо никто не смеет указывать на то, как полагаться и тем более, как жить другим. Впрочем, вы сами редко можете понять, чего хотите от жизни, поэтому такие недовольные. А я уже давно определилась с тем, что положу свою жизнь на то, чтобы описать эту историю, как учёный и мыслитель, поэтому вы просто завидуете мне.

      Слова, так уж вышло исторически и культурно в истории любого языка, имеют на нас разные воздействия в зависимости от своей формы. Например, во время произнесения или написания вами таких слов, как «ангел» или «дьявол», в вашей голове уже всплывает определённый ассоциативный ряд — исторически-социальный и персональный, свойственный обществу в целом либо индивидуально вам. Это свойство человеческого мозга помогает оценивать предмет, субъект, символ, которым обозначается приведённое слово, таким образом, из «оценки» появляется «приязнь» или «неприязнь» — противоположные ощущения. Однако данный способ оценки не единственный.       Эстетически человеку могут «нравиться» и в это же время «не нравиться» многие визуальные и духовные аспекты его жизни. Эстетика — это чувственная оценка того или иного явления, в том числе букв. Отдельно они имеют звуковую ассоциацию фонетического характера во время их произношения, ибо аллитерация «ш» в стихотворении может восприниматься как шёпот лирического героя, а ассонанс гласной «о» подсознательно отсылает к хоровому пению во время произнесения части молитвенного ритуала; также буквы несут визуальную удовлетворённость пишущему их субъекту, когда он находит «красивым» завитушку в прописной «б» или непоколебимую стойкость в печатной «п». В восприятии огромную роль играют обе формы — письменная и звуковая, потому как они дополняют друг друга.       При этом буквы в слове можно записать по-разному — крупным или мелким шрифтом, заглавными символами или нет. Это тоже имеет определённое значение. Так, многие философские понятия записываются обычно с заглавной буквы, наделяя слово значением большим, чем оно имеет в бытовом употреблении. Мы даём право называться с заглавной буквы именам индивидуальным, неповторимым: географические объекты, клички животных, имена, планеты и прочее-прочее-прочее… Всё это — творения бесценные, представленные в одном экземпляре. По крайне мере, в людском восприятии.       Но что же происходит со словом «бог» или «Бог»? Какое значение имеет то, с какой буквы мы пишем его и как именно употребляем?       Для начала слово данное имеет, вне зависимости от контекста написания, одинаковую звуковую форму. «Бог» —словно бы гром нисходит на уши слышащего. Бог, бог, тебе говорят, бог! «Бо»! «Бо»! С точки зрения фонетики слово довольно мощное, оно в полной мере даёт представление о том, что имеется в виду (Рудольф Отто в своей работе «Священное» назвал бы состояние, в котором оказывается человек, услышав проникновенное слово «Бог», термином «ужасающее», вызывающее внутренний трепет). И в это же время, раз мы заговорили о слове «бог» в русском языке, то в конце «г» произносится как «к» (крайне редко) или «х» (естественная фонация для носителя языка), что «смягчает» произношение.       Но что же с вопросом о «большой» и «маленькой» буквах? Как правильно? И верно ли любое написание?       Как мы уже говорили, «бог» — это определённая степень обезличивания данного понятия. Написав слово «бог» со строчной буквы, мы либо имеем в виду множество богов (многобожие), либо его в нарицательном значении. При этом «Бог» используется в контексте Создателя, Вселенной, Демиурга, Творца, Точки вокруг круга мироздания. Именно «бог» — это наделение образа бога чертами индивидуальности и уникальности, первопричинности и объяснительности (своей выбранной веры в первую очередь, никак не в общем значении), что полностью противоречит изначальному представлению о боге, как о субстанции, лишённой личностных черт и наделённой Силой, не сопоставимой с земными мерами и оценками. При этом люди, когда делают предметом своей веры воображаемые объекты, предполагая, что молятся конкретно Свету, совершают ряд пустых действий, ибо Они (ибо мы предполагаем, что Бог или бог лишён знакомых человеческому разуму характеристик) определённо точно не могут услышать чужие мысли. Подумайте, ведь внутри взаимоотношений с другими людьми мы не ждём, что кто-то внезапно поймёт наши чувства, цели и намерения через телепатическую связь? Это невозможно, нельзя обвинять собеседника в том, что он не читает ваши мысли! Поэтому обо всех своих желаниях человеческие особи обязаны говорить вслух либо описывать те невербально. Так почему же Свет (то есть Бог, то есть бог, то есть само предположение о некоем Святом) должен угадывать, чего вы хотите? Свет решительно ничего не узнает и не услышит, если сам этого не захочет, все его действия космического характера находятся только в пределах его Воли, ибо нет Воли сильнее, чем Воля существа, достигшего Абсолюта во время движения по лестнице эволюции.       Многие ли считали до этого момента, что слово «бог» со строчной буквы в тексте — гарант того, что автор трактата — атеист? Но это совершенно неверно! Даже наоборот, атеист скорее напишет «Бог», а верующий — «бог».       То есть атеист, описывая предмет своего несуществующего воздыхания (именно его, атеист зациклен на фигуре Бога порой сильнее, чем кто-либо ещё), предполагает, что Он един и представлен материей, не доступной человеческому глазу (и будет чертовски прав, ибо Свет нельзя увидеть и вразумить!). Будучи на его месте, искренне верующий в своего бога будет представлять во время молитвы конкретный образ, наделённый рядом человеческих, земных характеристик (примерно так, «бог-сострадатель, бог всеведущий, бог триединый и тому подобное), что полностью обезличивает настоящее представление о Боге как о неясной и непознаваем субстанции, какую описывают атеисты. Таким образом, проблема верующего человека в том, что он вечно обманывает себя, веруя в художественную выдумку, при этом он не делает ничего пустого и выдуманного сам — он вполне адекватен в вопросе явления божественного Света, как настоящего субъекта; а важнейшая проблема атеистов в том, что те позиционируют себя как абсолютных отрицателей Бога, при этом абсолютно верно трактующих его природу. Какая ирония!       Верующий в воображаемого бога человек слаб перед своими чувствами и мыслями, но он нисколько не уступает атеисту. Тот, в свою очередь, атеист, ещё более низок и мелочен, так как он не может смириться с тем, что Бог бросил его, поэтому посвящает жизнь праздным поискам доказательств Его существования в мире, который он же, между прочим, провозгласил обезбоженным. А человек, в абсолютной степени отрицающий любое сверхъестественное и опирающийся исключительно на познание мира научными способами, является последним идиотом, он не понимает, что в таком случае его «верой» становится наука. Наука — такой же Бог, либо бог, либо Свет и прочее-прочее-прочее. Из этого следует вопрос: неужели в жизни человека не произошло ни одного чуда, которое могло бы внезапно заставить его задуматься о незримом? Вздор! Он либо лгун, либо дурак. Агностики же — это люди, утверждающие, что божественное непостижимо, поэтому они даже не рискнут прикоснуться к познанию о Нём. Ставя перед собой стену между собой и богом, они ограничивают себя в познании самого мира, космоса, они уходят от тернистого пути поиска эмпирического знания, который проходят атеисты и верующие в поисках Света. «Наверно, что-то есть, но что — я не знаю, поэтому не могу утверждать» — позиция смешная и карикатурная. Как можно обозвать бога «чем-то»? Люди из этого круга исключили вопрос явления божественного из своей жизни.       Однако главное, что никогда не поймёт ни одна из сторон человечества: Бог есть! Он существует! Каждый избирает свой путь познания, но никому не дано познать наверняка. Никому не увидеть Свет, Его невозможно обнять, обрадовать, Ему нельзя улыбнуться. Он слишком «далеко».       На самом деле Свет никогда не «являлся» на глаза людям, равно как и детям своим — ангелам и демонам. Создав нашу вселенную, Он истратил все силы, поэтому вынужденно вошёл в состояние, которое мы бы назвали вегетативным — в нём Свет восстанавливает свои безграничные и вечные Силы, становясь Наблюдателем. Нет никаких сомнений, что бог сейчас на долгосрочном «перерыве», эту гипотезу уже давно выдвинул архангел Уриил, назвав её теорией «Обеденного перерыва от 13:09 до 14:30», и все члены архангельского совета единогласно с нею согласились.       Бога, либо Свет, либо мы-сейчас-придумаем-ему-ещё-одну-метафору никто никогда не видел, но все ангелы и демоны уверены в том, что он есть, потому что об этом говорят архангелы и Люцифер. Но как они могли его застать? Как, ради всего святого, Михаэль и Люцифер могли понять, что сущее перед ними — это бог и было ли оно «перед» ними вообще? Если демоны и ангелы ещё могут ссылаться на вторичный источник информации (Михаэль и Люцифер), думая о Свете, то как люди способны верить жрецам на Слово и отдавать своё сердце их выдумке? Но ведь они не идиоты! Невозможно обвинять их в том, что они верят в того, кто есть и при этом в того, кого нет? Вздор! Остаётся только отдать людям должное и преисполниться к ним большим уважением, ведь не каждый бы на их месте смог поверить в незримое для них и в это же время представленное для всего остального космоса. Они обладают Волей, а Воля — важнейший компонент для жизнеустройства любого вида. В том числе их Воля заключается в том, чтобы, преодолевая, верить. Вера и знание в Свет — одна и та же категория.       Обладает ли Волей Свет? Если волей обладают все его «творения», в том числе космические объекты, то, в таком случае, как она бы называлась у Него? Явно Воля его имеет куда более грандиозное значение, чем у человеческого вида. Однако Его Воля одинока и неповторима, как и вид его, и царство. И каков домен его, и каков тип и род? Он — потерянный странник. Один в своём виде, в своём создании, в своём бытии без возможности выстроить связи и дать потомство. Он одинок в Воле и Силе своей. И в этом Ему можно только сочувствовать.       Свет и Люди отделены друг от друга из-за пропасти, которую им невозможно преодолеть на лестнице эволюции. От человека до бога не хватает ключевых ступеней. Поэтому они никогда не смогут соединиться в целое, в счастье, но ни один из них не опускает руки, несмотря на подавленное состояние. Почему-то не только Люди испытывают одиночество, когда не чувствуют присутствие Бога, но и сам Бог страдает от этого недуга. Никто из них в этой трагедии не виноват, так сложились обстоятельства: какие-то виды развиваются быстрее и эффективнее других. И необязательно всегда иметь конкурентов в среде, чтобы развиваться стремительными скачками, как произошёл онтогенез Света. А Он одинок, как и все Мы. Хотя у людей есть надежда — любовь, есть миллиарды таких же, как и они, Любовь может заменить человеку Бога. Но Свет одинок даже в этом. Никто не возлюбит, если не узнает Что ты такое?       Подобным одиночеством обладает любой вид, включающий в себя всего одну особь. В том числе и Маммон. Он первый и, вероятно, последний носитель своей крови — человек из свитков Мёртвого моря. И сколько бы он не пытался найти себе место в мире, в котором он живёт, он не обретёт счастья в тотальном биологическом одиночестве. В сущности, он не смыслил своего одиночества и не считал себя таковым, глубоко внутри его души царил разлад: не ангел, не демон, не животное и не человек.       «Так, где же мне найти своих?»       Дом, в котором жили они с Люцифер, Маммон называл «Глухой Виллой». Два этажа, подвал и чердак качественного ремонта, светлых обоев, деревянной мебели и свободы самовыражения красками по потолку, но в нём никогда никого не было, для кого хотелось бы выражаться. Из соображений безопасности Люцифер либо оставляла сына «доверенным лицам», каких было мало, либо брала с собой, либо оставляла дома. А в Глухой Вилле, даже если разбежишься, никогда не услышишь скрипа под ногами — Люцифер серьёзно подходит к ремонту. Под страхом быть заменённой и выдернутой своей хозяйкой, ни одна из половиц не смела пискнуть под шагами семьи Сатаны. Лишь изредка по ночам они могли спокойно выдохнуть и расслабиться. Половицы не скрипнут, обои не отклеятся, встав, как вкопанные к стене, штукатурка не обсыплется, плесень не появится в ванной под грозным взглядом Люцифер. Поэтому даже Вилла не играла с Маммоном, напуганная до мурашек. Конечно, маленьким он пытался поговорить с домом, но ужас перед гневом Люцифер был страшнее. Поэтому Маммон и прозвал дом «глухим»: ему казалось, что Домовой его не слышит, только поэтому они не играют вместе.       Днями и ночами Маммон сидел один дома: пинал мяч, воображал шахматные партии с соперниками, а когда играть надоедало, читал книги, чтобы в конце дня мама пришла, похвалила его и попросила почитать стихи за ужином.

Живите в доме — и не рухнет дом. Я вызову любое из столетий, Войду в него и дом построю в нем.

Арсений Тарковский, «Жизнь, жизнь».

      Маммон не сразу стал читать книги, эта привычка пришла к нему уже в тот момент, когда игра с самим собой перестала приносить удовольствие и захотелось хотя бы косвенного внимания от маменьки. Общение с книгами и их авторами заменяли ему реальное общение с субъектами. А с кем же он мог поговорить? Люцифер приходит домой поздно, и, будучи маленьким, Маммон переживал, что мама много устаёт на работе (из её рта ежевечерне проливались жалобы на архигерцогов), поэтому лишний раз молчал и сидел один в комнате. Потому что знал, что, подойди он к ней, пока она злится, загорится не только занавеска на кухне, но и холодильник. Маммон — первое существо, увидевшее, как горит лёд.       Перед архигерцогами он вёл себя так, как просила мама, пугавшая его тем, что соверши он один неверный шаг — они тотчас оторвут ему рожки да ножки. А когда Маммон подрос, домашняя скука сменилась учебной. Где бы он не находился, там всегда была Люцифер, её свита или одиночество.       Поэтому Маммон понял, что свобода от материнской опеки для него — это шанс найти себя и свой «вид». В конце концов, вероятно, это возможность создать совершенно новый. И первый шаг на пути к цели — познание нового мира, доселе неизведанного, кишащего животными, людьми, водой и насекомыми, городами, пустынными землями и горами. Страшно как, но сладко!       Впервые Маммон самостоятельно вышел на поверхность в восьмидесятых в Великобритании. И вскоре он попал на концерт группы Black Sabbath. Он впервые вздохнул полной грудью, оказавшись стиснутым клещами толпы и подчинённым живому течению выкрикивающих припевы: никто не знает, кто ты, чей ты, можно не думать перед тем, как что-нибудь сказать, сделать. Теперь можно показать средний палец байкерам и убежать от последствий в соседний переулок, куда они не заберутся — непозволительная роскошь в АДу! Попробуй там хоть кому-нибудь продемонстрировать своё дружелюбие, все узнают, кто именно это сделал, больше сыновей у Сатаны нет.       Маммон бывал в шумном Манчестере чаще, чем дома. Он отказался от рубашки, надел порванную куртку, нацепил на неё булавок, вытащил нитки и порвал брюки, вырос подошвой на десять сантиметров вверх, однако нутром продолжал мнить себя маленьким мальчиком. С пухлыми щёчками, аккуратно уложенными короткими волосами и подстриженной чёлкой, в таком виде он напоминал панка-малютку.       Спустя несколько месяцев среди надземного зоопарка Маммон собрал достаточно сведений о человеческом мире: большой, многомерный, несчастный, жестокий, анархичный, болезненный, родительский. Он пугал и волновал сердце. Выход из дома — подвиг. Прохожий на улице может оказаться бандитом, убийцей или насильником. Даже близкие люди друг для друга становятся врагами. Необязательно быть незнакомцами, чтобы ненавидеть, можно устраивать скандалы и междусемейные — это больше всего поразило Маммона. В его примерах семейности были только они с Люцифер, ибо в АДу род — это непозволительная роскошь и извращение, а здесь — норма. Но какой бы ни была эта норма, почему-то даже в близком кругу люди продолжали друг друга ненавидеть. Этого Маммон никогда не понимал. В АДу он не мог выйти из Виллы, потому что он — сын своей матери, но здесь он выходит на улицу, зная, что он никому не нужен. Опасность на поверхности наступает тогда, когда ты сам её ищешь.       За это время Маммон успел собрать для себя список наиболее примечательных групп, среди них нашлись: SexPistols, The Undertones, The Rolling Stones. The Beatles он не застал, но был уверен, что, застань, влюбился бы так же рьяно, как и в другие коллективы. С ночи до утра он переживал неизвестность на земных выступлениях, а днём отсыпался в Глухой Вилле. Падал на кровать в одежде и мокрых ботинках, пока Люцифер тихо заходила в его комнату и накрывала одеялом, целуя в лоб и приговаривая:       — Опять уснул без задних копытец.       Мама не против, что её малыш далеко, потому что знает, что всегда сможет прийти на помощь, когда чужая любовь начнёт приносить неудобства и потребуется немного одиночества и маминых объятий с какао и приключениями Остапа Бендера.       Маммон вывел для себя формулу человека: человека — это тот, кто долго стоит в очереди из-за скидки на пакет молока, кто моет голову перед выходом на улицу, кто боится одиночества, кто слушает панк-рок и любит собираться в группы, следовательно, кто любит протестовать, потому как митинг — способ людей собраться и не быть одинокими. При этом человеку не обязательно протестовать на серьёзные темы, ему достаточно «протестовать по мелочи», например, не есть мяса, потому что весь мир — жестокий мир, который отрубает головы коровам, чтобы приготовить мармелад. Следуя уже из этого и продолжая формулу Маммона за него, человек — это тот, кто делает всех остальных виноватым и встаёт в оппозицию, при этом его самого оскорбляет, когда его причисляют к группе виноватых, потому что он считает себя из касты невиновных.       При всём этом Маммон отчаянно не понимал: почему, даже если мармелад сделали плохие, виноватые люди, он не должен его есть? Ведь это же очень вкусно! Как странно! Но Маммон не был против такой позиции. В конце концов, у не-мясоедящих тоже есть свои группы, в которых они могут чувствовать себя счастливыми (и коллективно грустить из-за невозможности поесть мармелад). Вегетарианцы — своего рода панки, отрицать это бессмысленно.       Маммона поразили умирание и упадок, свойственный не только Великобритании, но и всему людскому в целом: бездомные, безумцы, бедные, нелюбимые, отчаявшиеся. Богатая среда отталкивала, он и так наблюдал её дома (вряд ли Люцифер позволила бы своему сыну жить вне достатка и недостаточной роскоши). Но в этом было своё очарование. Маммон слишком часто спал на полу с напившимися молодыми людьми, считавшими себя бунтарями оттого, что они не просто пьют, они пьют вместе не так, как их родители, общался с лишёнными жилья бедолагами, но несмотря на сменяющийся калейдоскоп компаний, по итогу Маммон всегда оставался один. В особенности из-за того, что он сам не пил. Видите ли, в детстве Лилим на вопрос Маммона «почему нельзя пить?» так сильно разозлилась, что сказала фразу, навсегда впившуюся в мозг маленького Сатанёнка:       — Выпьешь — козлёночком станешь!       Видимо, когда доктор Лилим вкладывала смысл в свои слова, она не подозревала, как это повлияет на Маммона. И с тех пор даже в мыслях у него не появлялось желания выпить. Маммон любил всех животных, кроме козлов. Он их ненавидел. С этим связана одна очень травмирующая история, детали которой пока мне до конца неизвестны. Вскоре я смогу достать её из архивов.       Вышло так, Маммон не пил, не курил, не участвовал в интригах, не писал стихов и не играл на гитаре, а голос его был слишком слаб, чтобы петь, поэтому ни в одной компании музыкантов, к какой он хотел быть причастным, он долго не задерживался. И в Англии уже не хотелось задерживаться. Как раз в это время на Глухой Вилле Маммон посмотрел фильм «Невероятные приключения итальянцев в России», и потянуло его именно туда.       Пришлось отложить поддельные документы на имя Michael Morningstar и оформить новые ради приличия. Для поездки Маммона в СССР Люцифер сделала обожаемому сыну паспорт на имя Чорт Михаил Сатанович.       Разговор об этом пришёлся на тесную кухню с ворсистыми коврами на стенах.       — Мам, это же шутка, правда?       Вилла молчит.       — Кто шутит?       — Ну, мам, не у всех же демонов в поддельных паспортах написано, что они демоны. Это не странно? Надо мной не будут, ну, смеяться? Понимаешь?       — Эх, котямба, после атеистического бума никто уже искренне не верит в чудеса. Делай, что угодно в пределах АДК, никто даже не поймёт, если вдруг с тобой произойдёт что-то чудесное. Они подумают, что это можно объяснить научно. Ну, так-то это да, благодаря Лилим теперь можно объяснить вообще всё наукой, но пока люди не настолько продвинулись, как мы, чтобы ею всё объяснять. Пока что почему-то религия даёт им больше объяснений, чем наука, но я надеюсь, что это не навсегда. Вот, ещё век-два подождать — тогда, может, немного приблизятся к уровню АДа. Сомневаюсь, конечно, что так оно и будет, учитывая, что они считают меня мужчиной. Ну, что с них взять, мы с ними лично не знакомы. Ни один человек ничего не заподозрит, это же люди.       — А остальные демоны? Они как на это….       — Что? А они тут при чём?       — Ладно, ни при чём.       — Нет, объясни.       — Ам, — глаза его забегали. — А у нас на завтрак макароны с сыром?       — Макароны с сыром.       — А может, к ним ещё какао сделать? Я приготовлю.       — Ты же без пенки не умеешь.       — Всё я умею. Я же не маленький. В детстве — да, я какао готовить не умел. Ну, мы же, когда рождаемся, не можем встать на ноги сразу со знанием, как готовить какао… К сожалению.       — Ну, давай. Только я не думаю, что что-то за это время изменилось.       — Да мам! Ну, не смешно уже! Я не маленький! Я, в конце концов, умею готовить какао…       — И больше ничего?       — Да я недавно пельмени сварил и салат нарезал, а ты не видела!       — А почему я не видела? Ты всё съел?       — Нет, мам, потому что ты никогда не ешь.       — А на поверхности ты так же себе готовишь, как и тут? — Люцифер убавила звук на телевизоре, по которому шли утренние новости по телеканалу ВНУТРМОЗГАД, строго скрестила руки на груди и села за обеденный стол.       — Нет, нормально я себе готовлю, всё в порядке.       — Я же переживаю.       — Извини. Ну, мам, а ты правда переживаешь?       — Что это значит?       — Ты же не ешь.       — Ем. Почему не ем?       — Да нет, тебе это не нужно.       — Не нужно, но я всё равно ем, это приятно, особенно, когда ты готовишь! Котяшкин, ты, когда постараешься, очень вкусную еду делаешь. На прошлый Новый год была очень вкусная, эта…       — Курица с яблоками.       — Да, именно она! Вот, придумал же ты ещё, помимо курицы, Новый год праздновать, представляешь. Я бы не додумалась.       — Но я не могу так, я, когда не ем, я думать и ходить нормально не могу…       — Любовь моя, доктор Лилим говорит, что это временно, — Люцифер встала из-за стола и крепко зажала Маммона в свои объятия. — Может, пройдёт, когда твой организм привыкнет к среде. Этот процесс может занимать столетия. И, тем более, что плохого в том, чтобы быть немного человечнее? Люди хрупкие, но их сила Воли порой превосходит нашу. Всё будет в порядке, малыш, мой котёнок, не переживай, что ты не такой, как остальные. Остальные должны переживать, что ты можешь есть еду и получать от этого что-то хорошее, в отличие от этих смешных демонов, которые пьют кофе и ёжатся от неудовольствия, но всё равно пьют, потому что им хочется ощутить себя земными тварями, — она отстранилась, кладя ладони на щёки Маммона. — Всё будет хорошо, милый. Не думай пока об этом. Пока у тебя есть возможность наслаждаться едой, ешь ту еду, которая тебе нравится и приносит удовольствие. Твоя жизнь — это дар, по крайней мере для меня. Я рада, когда ты ешь и готовишь себе, потому что я знаю, что с тобой всё хорошо, когда ты сыт и доволен. Не все демоны могут таким похвастаться. Порой быть слабее куда круче, чем сильным.       — А тебе не легко говорить об этом? Ну, конечно, в этом, может, есть что-то хорошее, в том, чтобы быть «не таким, как остальные» или «слабее», но ты же сильнейшая.       — Твоя мама сильнее всех в мире. Я всегда буду защищать тебя, поэтому ты можешь позволить себе слабость. Это очень ценно, на самом деле. Вот у меня нет таких привилегий, как у тебя, представляешь? Я должна всегда хмурить брови и делать вид, что я знаю больше, чем остальные.       — А на самом деле?       — На самом деле никто не знает. Задача политика — делать вид, что ты знаешь то, чего не знают другие. Ты должен делать вид, что не знаешь то, что известно остальным, но при этом тебе известно то, чего никто не знает. Ты должен прислушиваться не к тому, что известно всем, а только к тому, что слышно только тебе и прикидываться, будто твой план работает. Моя сила — это ум, имитирующий глупость. И никто не знает, сильная я или нет, поэтому все меня боятся. Понимаешь, я не хочу, чтобы ты ломал себе над этим голову. Пока у тебя есть такая возможность, будь слабым. Это великое счастье!       Такие откровенные объятия бывали у них редко. И когда они наступали, оба испытывали трепетную птичью нужность.       Мы рождаемся идеально вписанными в мамины руки, объятия с нею, безусловно, самые идеальные и подходящие во всём мире. Никогда, обнимая постороннего, живое существо не столкнётся с такими нежностью и нужностью, как с мамой. Только в объятиях с матерью любой субъект забывает о мирских суётах и погружается в умиротворение.       И так начались «Невероятные приключения Маммона в России».