2018-ый – год Сатаны: Ветхий

      Попрошу уделить мне, пишущей эти строки, немного внимания, читатель, ибо я готова поведать, что не так давно ко мне обратился архигерцог Кода, великодушно передав в нашу контору дневниковые записи доктор Лилим, сохранившиеся урывками в период с 1918 по 1920 годы. Чтобы придать нашей истории большей достоверности, тем самым доказав, что описываемые события действительно имели место быть в нашей истории и они определённо точно не являются эзотерическим бредом бедолаги-пророка, я введу их в летопись, утвердив этим её, как самую точную и подлинную. Первый день на работе, а ты уже вынуждена в деталях расписывать произошедшее тысячи лет тому назад. И это тяжело мне, пишущей эти строки, но боюсь представить муки доктор Лилим, прямо сейчас возвращающуюся в свою уютную «норку».       Был вечер пятницы. Между тем кабинет знаменитой доктор Лилим всегда находился вдалеке от остальных рабочих комнат главного офиса КОЗА. Его нельзя было найти на карте здания, он не выделялся среди прочих помещений крестиком или кружочком, он не был обозначен нигде. Впрочем, оказавшись в коридоре среди стройного ряда одинаковых, как на подбор, кабинетов, читатель мог заметить, что в конце такого холла всегда должен быть выход на лестницу, пользующейся огромной популярностью, когда ломались местные лифты. Рядом с такой лестницей и располагалась загадочная дверь в кабинет доктор Лилим — железная, непроницаемая, пугающая и даже отталкивающая своей стариной, с висящей на ней табличкой «Вход воспрещён! ОГНЕОПАСНО». Если заплутавший сотрудник и проходил мимо такой таблички, то, чувствуя на себе колоссальное давление и ответственность, и вместе с этим неловкость и стеснение, что естественно, спешил тут же покинуть лестничную площадку. В подобного рода местах всегда царила тишина, с понедельника по пятницу, с пяти до семи.       Держа в руках полные пакеты, Лилим пыталась носочком приоткрыть железную дверь, что очень скоро немного поддалась, оставив небольшую щёлку, через которую из коридора пробивался внутрь белый свет. Но её оказалось достаточно, чтобы, неряшливо ввалившись внутрь, Лилим рухнула на колени вместе с десятком наполненных дребезжавших сумок. Выдохнув, она привстала, отряхнула юбку и захлопнула за собой дверь, оставшись в кромешной темноте. Послышался щелчок выключателя, и спустя несколько секунд загорелась хворая лампочка.       Она озарила комнату тусклым оранжевым светом, освещая небольшую часть помещения в его центре. Кабинет доктор Лилим никогда не отличался надлежащим порядком: по всем углам были разбросаны старые, просроченные бумаги с её печатью, забитые до такого состояния папки, что они не могли закрыться без надлежащего усилия, вырванные из блокнотов черновики и чеки, тщательно распиханные по шкафам и тумбочкам, трещавшим по швам от обилия стеклянной лабораторной посуды, пачек документов и застоявшейся сантиметровой пыли. Напротив входной двери располагался захламлённый рабочий стол, а в сердце комнаты, единственный, на которого попадал в полной мере свет от лампочки, лежал младенец в стеклянном кубе, окружённый проводами, готовыми шприцами и препаратами, лежавшими на специальном подносе рядом с капельницей. Не было в этой «норе» ни окон, ни других дверей.       Духота и жара внутри достигали своих пределов и давили на мозги, но, как и сейчас, Лилим было проще подключить аппарат для подачи свежего воздуха внутрь стеклянного куба с Маммоном, проведя сложную систему вентиляции, самой же замкнувшись внутри оранжевой шкатулки.       Она без сил упала на стул.       Лилим сидела, запрокинув голову вверх, наблюдая за тем, как в безмятежной тишине мигала пыльная лампочка. Та издавала предсмертные хрипы, искрилась и кряхтела, пока окончательно не выгорела. Кабинет вновь оказался покрыт тьмой.       Лилим нехотя поднялась, держась одной рукой за спинку стула. Она мгновенно сориентировалась в своей «норке» без света, открыла ящик, протянула руку целиком внутрь, пытаясь нащупать среди распиханного хлама коробку с лампочками. Даже новые оказались пыльными. Лилим протёрла их рваной тряпочкой с узорной вышивкой, вынула одну из упаковки и, встав на стул, закрутила в цоколь. Кабинет на миг окутал яркий белый свет, тут же сменившись на привычный, домашний, тусклый оранжевый.       «Может, люстру купить? Нет, а зачем? За неё ещё платить придётся. А если придётся платить, придётся и деньги тратить, а тратить деньги на такую чепуху.»       Лилим потёрла переносицу. Она поспешила к разбросанным у входа пакетам, достав из них несколько тогдашних консервов. На одной из них с весьма удручающе счастливыми лицами месили тесто бабушка с внучкой, на другой обманчиво «живой» младенец с пухлыми щёчками и в шапке шеф-повара требовал по-английски добавки, а третья изображала милейшую иллюстрацию птенцов в гнезде, ожидающих маму-птицу.       Лилим завязала волосы в пучок, повернулась к скосившейся раковине, помыла руки в холодной воде и поправила очки. Достав из-под стола ящик с лабораторной «утварью», она положила его на поверхность, разложила и принялась за работу. Из каждой консервы Лилим брала примерно по чайной ложечке детской смеси, записывая в мятый жёлтый от старости ежедневник реакции, происходящие с порошками, описывала наблюдения. Закончив с принесёнными образцами, она притащила из прихожей оставшиеся по одному экземпляру, разрисованные самыми яркими и притягательными иллюстрациями для юных матерей, пристально изучая состав каждого до такой степени, что вскоре глаза её заныли, требуя отдыха.       Сняв очки, Лилим окинула взглядом беспорядок. Она сама и все приборы были покрыты белым порошком, пахшим то ли серой, то ли изоцианидом. Не глядя взяв со стола консервы, Лилим посмотрела на них уже без очков.       — Дичь какая-то, как такое можно давать человеческим детям? Это и взрослому человеку пить нежелательно. — Лилим прищурилась. — Да я бы коню это не дала, не то что человеку.       Посмотрев на Маммона, Лилим подняла бровь, она долго наблюдала за тем, как маленькое тельце тихонечко дышит за стеклом. Он спал уже несколько часов, что вызывало в Лилим сомнения. Каждый раз, когда Маммон засыпал, она боялась отойти от него, предполагая, что в один довольно соблазнительный, но непозволительный момент он подавится слюной, залезет пальчиками себе в дыры на месте глазёнок или случайно задохнётся, соответственно, умерев окончательно и безвозвратно. Перед каждым своим уходом Лилим тщательно проверяла любую мелочь в «норке». Хоть плиты у неё и не было, бессознательно она продолжала искать её по всему кабинету.       «За всё то время, что сын Люцифер пробыл у меня, он так ни разу и не заплакал. Рентген не показал наличие некоторых органов, включающие в себя в том числе язык и несколько рёбер, но в то же время на снимках запечатлелись чёрные сферы (я ставлю их название под вопросом), варьирующиеся между собой в размерах. Они расположилась на месте его органов: одна замещала гипофиз, другие аппендикс и левую почку, ещё одна расположилась под легкими и не «конкурировала» с другими частями тела. Предположительно, сферы на месте реальных органов выполняют те же функции, но ещё не ясно, как сфера в гипофизе повлияет на состояние ребёнка, турецкое седло не увеличено, ребёнок не проявляет признаки карликовости или гигантизма. Обычный ребёнок, но я бы назвала его calamité [1].       Спустя два месяца я начала замечать появившиеся слои дермы за его ушами. Эта кожа выглядит неполноценной для родившегося ребёнка. У родившегося ребёнка в любом случае должна быть кожа. Это совершенно не биологично, это не человечно. Что глаза, что кожа образуются из эктодермы, деление клеток должно проходить в геометрической прогрессии, но здесь он будто не развивался в утробе вовсе, словно появился из воздуха! Но это невозможно, всё в нашем мире можно объяснить научно, но я не представляю, что здесь происходит. Я не знаю природу свитков Мёртвого моря, я не понимаю, что мне делать. Я не понимаю.       Вполне возможно, что тело пострадало во время формирования в нашем мире, но тогда и последствия должны быть видны на корню, а не выборочно, как в его случае. Это не логично. А раз не логично, то и изучать это не имеет смысла, но он всё ещё существует. Он есть, и он жив, он дышит.»       Внимание Лилим привлекло прежнее, свойственное Маммону кряхтение, медленно перерастающее в кашель от безысходности и невозможности заплакать. Она закрыла свою записную книжку, осматривая тельце через стекло. Маммон извивался, дёргался, перебирал ручками и ножками, пытаясь дотянуться до нависшего над ним лица Лилим, он так хотел бы за что-то ухватиться, он даже открыл ротик и громко запыхтел, лишь бы о чём-то «сказать» в полной тишине.       И кабинет наполнился детским пронзительным плачем, громким и человеческим, таким, каким обычно плачут при рождении дети. Это был крик, наполненный жизнью, будто все эти месяцы Маммон в одиночку боролся только за возможность заплакать. Он широко раскрыл ротик, истошно взвывая к Лилим, завороженно наблюдавшей за самым настоящим чудом, она стала свидетельницей прекрасного акта борьбы за жизнь. Она не могла отвести взгляд от Маммона, не глядя положив очки на стол.       К большому сожалению, детский плачь хорош лишь в его первые девственные минуты, когда волна наивности, любви и счастья за своё чадо захлёстывает родителей с головой настолько, что они готовы часами слушать своего дражайшего ребёнка. Однако вскоре всё блаженство первого крика перерастает в бессонные ночи, нестерпимую головную боль и желание перемолоть себе уши. Люди идут к этому состоянию неделями, но уже спустя минуту с Лилим было, как ей казалось, уже достаточно восхищения маленьким ребёнком.       Она посмотрела на часы, глянула на записную книжку, вновь перевела взгляд на ребёнка и ахнула. Она помчалась проверять воздух — все механизмы исправно работали, помчалась к капельнице — недавно меняла, побежала к шкафам со смесями, впопыхах наскребла из ящика с наработанными порошками, пока готовила, просыпала половину мимо. Крики продолжались.       — Ta gueule! Je ne veux pas, je vous déteste! — Лилим поставила рядом с раковиной электрический чайник. — Bordel! [2]       Глаз её дёргался. Не дождавшись чайника, Лилим приложила к его дну раскалённые ладони. Скоро тот засвистел, сливаясь с воплями малыша. Поспешно разбавив в детском стаканчике горячую и холодную воду, Лилим закрутила бутылочку и капнула на тыльную сторону ладони. А крики продолжались.       — Да иду! Делается, делается еда! — Закатав рукава рубашки, Лилим открыла крышку на стеклянной коробке. — Ш-ш-ш, тихо, тихо, я сказала. Вот, вот еда, кушай.       Лилим осторожно подняла на руки малыша, присаживаясь с ним на стул. Маммон обхватил ладошками бутылочку, взял в рот и замолк, с наслаждением глотая тёплое молоко. Наступила долгожданная услада для ушей Лилим — гробовая тишина.       Она судорожно выдохнула, прижимая к груди кормящегося малыша, даже несмотря на всё его уродство, ужас и откровенное безобразие. Лилим перебирала пальцами, держащими бутылочку, так, чтобы случайно не коснуться плоти Маммона, брезгуя прикасаться даже ладонью.       — Я всё ещё ненавижу тебя. — Лилим присмотрелась к малышу. — Безносый.       «Я думала сделать для сына Люцифер протезы из местного льна, но увидев, как его тело постепенно восстанавливается само, я уже не уверена в своей идее. Я не знаю, какая реакция будет у сфер на льняные протезы, они никак не дают мне покоя, я даже примерно не могу представить, что они такое. Весьма вероятно отторжение организмом льна. Но пока я дождусь, когда начнут, возможно, появляться глаза. Его развитие непонятно мне, он весь какой-то непонятный, совершенно. Не понимаю.       Ненавижу людей, ненавижу детей. Не представляю, как только люди могут тратить годы, вкладывая в образование существ, ничего не знающих о жизни. Они маленькие, они даже не понимают речь, они заново учат языки, математику, у них нет даже примерного представления о мире. А помимо всего прочего, они требуют нравственного воспитания, твёрдой руки, которая направит на правильный путь. Я слышала, что люди легко спиваются, в этом есть одна из их многочисленных слабостей. Они себя воспитать не могут, а тут ещё дети, и при этом все они размножаются, как примитивные животные. При этом люди совершенно ничего не смыслят в образовании. Демоны намного способнее к обучению, чем люди, на мой взгляд, мы уже храним в себе знания, приобретённые за десятки лет жизни, это дорогого стоит. Наше бессмертие делает нас потенциально лучшими учениками, чем люди. Они, вдобавок ко всему, быстро умирают. И ради чего жить и учиться, если всё равно умрёшь? Люди убогие, ненавижу их, и сына Люцифер я тоже ненавижу. Маленький, непонятный, не человек и не демон, потому что без образования.       А я совершенно не знаю, как учить. Основы — это «два плюс два», но что дальше? Неужели он не знает всего того, чем прекрасно располагаю я? А имеет ли тогда его жизнь такое большое значение? Было бы интересно составить учебную программу для человека, зная, как некомпетентны в этом сами люди, а ведь их можно научить, просто они умирают, и смысл. А сын Люцифер когда умрёт? В свободное время можно будет заняться конкретно этим вопросом. Я бы организовала программу, ориентированную на одну конкретную личность, что существенно упростило бы мне задачу, кажется, ведь я буду думать не за тем, поспеет ли одна группа за ней, а сможет ли её понять один человек. Может, я попробую научить его чему-нибудь, что знаю я? Но сможет ли его крохотный мозг даже близко достичь того же величия, что и мой? Определённо, это невозможно, никто не превзойдёт великую меня, даже Сатана Люцифер не хочет признавать, что я…»       — Я ненавижу тебя.       Допив молоко из рук Лилим, Маммон выпустил бутылочку из своих слабых объятий. Он прикрыл без особой необходимости глаза и тотчас заснул, почувствовав, что больше в него уже не влезет, да и у некой женщины, явно приходящейся ему не матерью и не няней, а личностью весьма определённых узконаправленных целей, больше нет в руках возможной добавки, а руки вполне тёплые и даже притягательные. Прикрыв пустые веки, Маммон засопел. Он заснул так же внезапно, как и закричал, оставив «нору» в полной тишине.       Положив малыша обратно в стеклянный куб, Лилим возобновила для него подачу воздуха, напоследок перепроверив исправность механизмов, защёлкнула крышку Маммоновой колыбели, убрала катетеры и капельницу в сторону и принялась за уборку.       Беспорядок давил на мозги, он был повсюду и даже нельзя было представить, с чего начать. Избыток хлама вынуждал желать выбросить всё с глаз долой, выбросить из комнаты, разломать мебель с инструментами вдребезги, сокрушить стены, вывернуть всё, что есть в этом помещении. Любая валяющаяся вещица приводила в бешенство, поднимающееся с пят до макушки вместе с волосами Лилим. Они вздымались вверх, голова гудела при виде окружающего бедлама. К горлу подступало раздражающее воодушевление, желание смести всё и построить заново. Но в то же время беспорядок приводил к внутренней, горестной безысходности. Лилим выдохнула и волосы вновь упали ей на плечи, осмотрела комнату так, словно это могло решить её проблему. Решив продолжить исследование, Лилим направилась за рабочий стол, случайно пнув что-то под ногами. Взглянув вниз, она подняла с пола консервы и взглянула на яркую упаковку с матерью, держащей на руках ребёнка. Залюбовавшись красивой маркой, Лилим сильнее сжала упаковку в руках, перекосив и без того оставшиеся кривыми после её каблука физиономии.       Лилим обессиленно упала на колыбель Маммона, сложила руки на её крышке, пытаясь с головой залезть в них. Перед её глазами сопело маленькое существо, при виде его Лилим щурилась, разглядывая нескладные черты личика. Они казались донельзя схожими с нынешним обличием Люцифер, что, весьма вероятно, было продиктовано доктор Лилим её разыгравшимся воображением, пытающимся найти в искажённом детском выражении хоть что-то ей знакомое и понятное. Хотя, в самом деле, порой можно было найти в лице малышей черты их родителей, бабушек да дедушек и прочих родственников, что охотно тыкали указательными пальцами в кроватку малышу со словами: «вот это носик, точно такой же, как у покойного троюродного дяди Степана». Подобный трёп бессознательно занимал голову Лилим, молча познающую прикорнувшего Маммона.       Спустя какой-то неопределённый отрезок времени доктор Лилим наконец встала с колен и оттряхнула юбку, которую не спасёт уже ни одна химчистка. Она подошла к выключателю на стене, внезапно замерев от осознания. Лилим потянулась было к переносице, чтобы поправить очки, но не обнаружила прежних оранжевых стёкол. И тут она поняла, что на какое-то время мир её стал ярче и свежее, пока она наблюдала за Маммоном. Она взглянула на мир отрезвляющим взглядом. Точно, она забыла свои очки на столе и всё это время провалялась без них, совершенно позабыв о важнейшей в своей жизни вещи.       Лилим не решилась выключить свет. Она повернулась назад, вернулась за очками на столе и надела их, как ни в чём не бывало, совершенно невозмутимо выпрямилась так, словно находилась она в центре чего-нибудь пристального внимания, хотя до этого не стеснялась показаться сутулой и даже горбатой в присутствии бодрствующего Маммона.       Тем временем оранжевая лампочка на потолке мигала в такт тому, как пульсировали виски доктор Лилим, стоящей посередине «норки», на стенах которой уже давно осыпалась древняя штукатурка без обоев и краски, одни только голые стены, заваленные барахлом и безобразием, как и всё в этой комнате.       «Вот бы мне сбежать от этого ребёнка. От него только места в кабинете меньше становится, а мне, как истинному гению, порой нужно походить и поразмышлять над своими гениальными идеями, которые невозможно держать в голове. Я бы самолично придушила сына Люцифер и разорвала его на части.»       На глазах Лилим проступили слёзы, и сколько бы она их не пыталась вытирать, они продолжали течь по щекам и капать с подбородка.       «В последнее время я плачу слишком часто.»       Лилим осмотрела пустующий кабинет.       «Я не знаю, почему я плачу, но я не хочу задаваться этим вопросом.»