берегись компаньона

воеводин не знает, как болит у зверя в груди. воеводин смотрит, и думает кратко, мельком, как бы от пепла сигаретного не сгорела вся шуба вместе с бедовой китовской головой. воеводина тянет к такой соне — по праву следовательской. есть что-то в холке её ментовское, искренне правоохранительное. есть в глазах её правда, как у следователей времён россии криминальной, и вся соня пахнет чем-то правильным, чистолюбивым. и не заслуживает соня всего этого. но держится статно. китова будто дышит этим недоверием, осуждением питается — но голову держит ровно, морозно, непоколебимо. китова как-то вся в своей сути раскалённой леденеет, вся инеем покрывается. олегу кажется, что он почти пальцами горе сонино чувствует, когда в глаза ей смотрит. олег знает, что сдастся соня, если откажется воеводин от вызовов с китовой. прекрасно знает, что последний сонин плот в фэс и жизни в целом — он. и от этого олегу становится горько, будто от конфет со вкусом перцовки. ведь соня за его заботу грудью готова лечь. и воеводину больно, что за простое внимание люди готовы смотреть так.

1

у сони пол года назад даже губы тинтовые складывались так, будто не губы это, а клыки. и любил олег все помады её: пудингово-коричневые, тёмные. соня тогда двигалась с каким-то своим секретом, будто дёрнет она ногой длинной — и посыплются лисьи хвосты бесконечные: рыжие, как ржавчина. тонкие, как сигареты. медные, чёрные и серые. и улыбок нет её, острых, горячих, как табаско; глаз нет: резких, платиновых, симпатичных. олег отмечает, что китова с майским в тандеме сливается: он рычит волком на задержаниях и грубит, она хвостами лисьими укусы псовые заглаживает и правду с глотки срывает. складывается у неё всё со всеми: глаза у неё блестят хорошо, по-здоровому. соня выглядит счастливо. вся будто лисицей в курятнике делается: кажется, что вот, пригнётся китова в ссоре, голову прижмёт и покажутся из-под рыжей копны уши лисьи, пытливые. но всё хорошее для китовой рано или поздно заканчивается кровью.

2

софия максимовна китова всю жизнь ходит по очень тонкому льду. и первый разлом трещит, когда в фэс звучит фамилия «китова» в контексте старшинства. мать сони обращается с заявлением о пропаже мужа. отчима софии. надежда игоревна рыдает белугой, богу славянскому молитвы посвещает, ломается вся с треском, и даже олегово закалённое ментовское сердце щемит. олег видит, как ломов мнётся, пытаясь рассказать об этом китовой. та ухмылки клыкастые тянет, со смущённости толи хохоча, и с грохотом меняется в ней что-то, когда вместо ломова речь наконец заканчивает холодов. резко и с разбега, будто в прорубь. все в буфете взгляды свои липкие, сочувствующие, напускные к ней цепляют, и соня в них тонет, заблёбывается, хохоча и плача. олег тоже в чертах своих мягчеет, взглядом нежность размазывая. воеводин заглядывает в китовы глаза глубже, в самую суть, и поздно осознаёт, что дна в них нет совсем. воеводин краем глаза видит, как вздрагивает ломов и белеет холодов.

3

китова вся как-то меняется: становится в её лисьей шерсти что-то колкое, чёрное, твёрдое и опасное. воеводин это всё изучает, приглядывается, анализирует умными глазами. соня мечется, как зверь в капкане. и нет будто в страданиях её и доли переживаний за отчима. китова в первый же день была отстранена от дела. соня ведёт себя странно, и олег не может эту странность за рыжий хвост схватить, сколько не пытайся. китова вся загадкой заплывает, муть в воде поднимая, глаза замыливая. валя и артём списывают это на особенности защитных механизмов психики. фэс весь заходится тревожной рябью. эксперты расследуют, разнюхивают с гончей аккуратностью, ищут. а китова знает, что гончие — лисий каратель. за страшные грехи. которые собачьи лапы разроют, перекусив сонину глотку. лёд с грохом расходится, когда галина николаевна вызывает её на д(в)опрос без камер.

4

соня понимает, что это конец, когда рогозина говорит, что нашли китовского психиатра детских времён. один факт, что у двенадцатилетнего ребёнка был психиатр — это насторажевающе, а ребенок психотерапии у психиатра в органах и пропавший отец — вопрос громкий, почти однозначный. но у сони железное алиби: она была на задержании с даниловым в момент пропажи. а мать намекает. плача, сжимаясь вся в фигурки сувенирные, разбитой сразу делаясь. будто стесняясь, что на дочь собственную пальцем тычет. соню тошнит, когда она видит омерзительные светлые глаза матери. они у неё заплаканные, в капиллярах лопнувших, будто глянец яблок глазных ниткой красной сшивали. китова говорит правду. в удивлённое лицо рогозиной, прямолинейно, потому что мать уже сдала. потому, что все тайны китовские вместе с психиатром, кровью и матерью всплыли. соня знает, что нельзя давать такие показания, когда ты на ментовской должности. китова рассказывает про всё. про травлю в школе: вездесущую, каждодневную, параноидальную. про последствия травли: задушенных животных, избитых чужих детей. про пулю в лоб: мамино «должна завоевать место под солнцем». про сжатые кулаки и чьи носы они ломали; про отказ в переходе в другую школу и бесконечные проклятия. про задатки чикатило и огромное кровавое полотно. соня знает, что ломов уже прошерстил переписку с матерью. и увидел лаконичный ответ на просьбу поиска отца: «завоёвывай место под солнцем сама». соня знает, что дальше только: а) презрение, б) подозрение, в) брезгливость. и г) её отправят на психиатрическую проверку, китова её пройдёт и рогозина просто не сможет её уволить. будет бесконечный поиск причин. соне будет больно. и соня признаётся, что первое убитое её животное было лисой. медной, холённой и хорошенькой. её соседи незаконно разводили лисиц на шубы. сбежав из клетки, она сама нашла свою смерть в одиннадцатилетнем ребёнке.

5

соню отправляют на психиатрическую экспертизу. не специально, не по желанию (соня в это слабо верит), а в рамках следствия. китова его сдаёт. и уже чувствует взгляды. уже видит, как трещит её авторитет в фэсовском кругу. даже воеводин тушуется. делает вид, что всё как обычно. ведётся на сделку с совестью, оправдывает китову для себя с головы до пят и спрашивает соню об этом. а она себя и не обеляет: смотрит ему в глаза льдом (невъебическим), слова выговаривает четко и резко по словам. а олег волнуется больше, тревогой бродя, внимательными взглядами обливаясь, как гадюка ядом. соня этим самым ядом плюётся — не верит ни одному воеводинскому слову. врёт. бессовестно врёт в лицо китовой. враньём своим органы ей разрывая в лоскуты. соне больно. соня ругается с олегом. громко, с расстановкой, сбитыми кулаками. китова знает, что теряет последнюю поддержку. китова делает это намеренно. соня спешит сквозь городские пробки, цветные машины, — соню тошнит. у сони в печёнке что-то предвещающе воет, а во рту кислота (почти серная). китову колотит крупной дрожью. она уже видела внимательный власовский взгляд, означающий подозрение; видела, как ломов недоверчиво отводил глаза. знает, что майский поехал сегодня на вызов с соколовой, а не с соней. это презрение. люди всегда ошибаются в китовой. поддаются на статность фамилии и гордость плечей, забывая, что кошки с помойки умирать приходят на помойку. и нет благородства в куске рыжего ворса на шубе психопатичной блонды. соня прячется в квартире, чувствуя, что чужие глаза вмонтированы у неё на потолке. там, между чёрной плесенью и кошачьей блевотой. китова не видит в воеводине осуждения. и это пугает до истерики и кровавых соплей. соню рвёт на входной чёрный коврик и кроссовки рядом.

6

соне даже почти не больно. соня только кровавым маникюром себе в запястья цепляется и кожу рвёт. китова пытается привыкнуть. ко всему. тому, что нет больше шуток с даниловым, только брезгливое молчание; нет больше выездов с майским, лисье-волчьих задержаний, только избегание презрительное; нет больше смешков с ломовым, только отчёты через воеводина; нет больше обсуждений дружеских всего на свете с белой. только цокот её каблуков подальше от сони. какой-то поистине про́клятой. китова чувствует, что это всё забрало у неё половину себя. соня выполняет приказы беспрекословно. на рогозину даже не смотрит. провинившийся ребёнок. фэс забывает, что когда-то в их стенах была оперативница с лисьими повадками и сарказмом огромным, всеобъемлющим. теперь есть только оборотень в погонах и сомнительный сотрудник. с ней возиться только воеводин. разъезжает по вызовам (врёт, его насильно отправили, ведь соне н е д о в е р я ю т), кошачьими улыбками отвлекает и языком своим чешет, как помелом. китова терпит с трудом, потому что л о ж ь. они вынуждено проводят около шести часов в день. иногда — двадцать четыре/семь. водят машину по очереди (олег буквально отрывает соню от руля, после получаса фееричных перебранок). соня, оторванная от руля, при нём не спит. лицо в ворот куртки прячет и взгляд расфокусировывает на добрые часа два (олег напоминает ей моргать, потому что капилляры у неё в глазах лопаются раз минут в десять, ржавчиной глазные яблоки заливая) соня не ест (олег ссориться с ней, потому что её «не голодна» уже сыт по горло). они цапаются каждые двадцать минут. воеводин старается на всю поломанную китову не давить, а она от злобы аж искрится, губами-клыками в тусклом свете блестит. лицо китово сталью заливается и желчь в горловине плещется. воеводин в душу заглядывает блядским зелёным, светлым, как недоспевший персик; светлым, как рвота без еды в желудке (её вырвало от недоедания, когда чистила зубы в туалете автозаправки). китова смотрит на него устало. наконец глаза от замёрзших окон отдирает (воеводин краем глаза видит, как из-за нервов у неё начинается дёргаться глаз). соня не выдерживает (его снисхождение к ней даже прибавкой к зарплате оправдать нельзя). китова прямо, просто спрашивает, зачем ему всё это. мог бы просто делать вид, как данилов, что её в машине не существует. олег искренне удивляется, почему простую профессиональную солидарность она воспринимает в штыки. у него смешно залегает морщина между бровей, прямые дуги ломая, тень на всё лицо его правильное отбрасывая. «ты ожидаешь, что я тебя запру в багажнике и ты будешь ехать на обыск там? ты шутишь?» олег в шутку всё перевести пытается. а в ответ ему тишина. воеводин поворачивает голову и видит в китовских глазах вымершие цивилизации. крик в расширенных зрачках. олегу становится стыдно. «а почему мне стоит этого не делать?» воеводин вновь в глубь китовских глаз кидается и видит там столько надежды, что колени подкашиваются. вся мякоть грейфрутовая сквозь китовы глаза видна, вся кожура страшно холодная с сони лезет — по плечам трясущимся облезает и воеводину середину сгнившую, побитую показывает. воеводин-мужчина себе обещает, что никогда в жизни китову-оперативника не бросит.

7

обещает, в фэс ссориться и от всего плечами отпихивает. терпеть он не может взглядов разных (зачастую непритных до жути) на китову; китову, у которой внутри хранится сколько криков невысказанных, что глаза слезятся. фэс замечает, что цербер теперь вокруг китовских ног ходит — свирепый, пасть свою раскрывающий даже на подколки простые. первой оттаивает антонова с тукаевым. валя улыбается ей, общается совершенно без задних мыслей и подтекстов — как когда-то. и китова пугается (воеводин на самом деле сложные китовские механизмы давно разгадал). а лицо у сони с тем мировым спокойствием, что на дне байкала холодом роиться. олег наблюдает за этим всем в морге, пытается скромные улыбки подавить и на трупе сконцентрироваться. соня заслуживает эти улыбки, потому что именно китова срывается посреди ночи на вызовы, именно она в самую гущу лезет, чтоб другим не пришлось (олег не признается, но китова заслуживает намного большего, чем простые улыбки). китова уходит первая, воеводин ещё остаётся, чтобы находки тукаева изучить, а сам на валю смотрит, видит, как она глазами соню провожает. а потом возвращается в служебную машину и видит, что соня ревёт ослепительно громко; так, как люди реветь не умеют. воеводин замирает, а потом понимает. и олегу самому становится охота плакать, как тварь. китова воеводина в охапку сгребает, лбом рельефным ему в макушку утыкается и вой в груди давит. и в всех её криках задушенных олег слышит тихое, больное до невозможности: «я не заслуживаю».

8

у них новое дело. и воеводин устало вздыхает, что, оказывается, у них новый подозреваемый, и им с китовой нужно туда срочно и безотлагательно. китова кивает, один раз откусанную шаурму отлаживает и олега ждёт (он прострелит подозреваемому колени, потому что это первая сонина еда за полтора дня). воеводин недовольно шипит в телефон на манер кота и ломов на той стороне виновато улыбается. олег это нутром кошачьим чувствует. геолокация телефона андрея алексеевича берегова находится в заброшенном здании старого сыр-завода. они разделяются, шприцы наркоманские ботинками пиная: соня лисьим чутьём в часть заводско-твороженную спешит, а воеводин в непосреднно сырную. разделяться в законе жанра — идея пиздецовая, но берегов уже часа два в соте завода и скорее всего скоро сбежит, пятками сверкая. воеводин перед расходом китовый пистолет проверяет под её недовольные вздохи. у олега дурное предчувствие. соня бродит долго в поисках берегова, пытаясь стеклами битыми не шуметь, вокруг оглядывается. тут пахнет говядиной, дерьмом и луговой травой. соня нихрена не понимает. а потом видит сбоку, за пыльными окнами пальцы (у китовой сердце падает в пятки). они рисуют ей в полной тишине улыбающийся смайлик. детский будто, кривой, пугающий. китова двигается, и пальцы пропадают молниеносно быстро. соня прыгает на низкий стелажж рядом и влетает в это окно в двух ног. тонкие медицинские перчатки ей в приземлении ничуть не помогают, только больше стекол на себя цепляют, и китова бежит за силуэтом в синей рубашке, ломая ноги. прыгает сквозь скинутые шкафы, скачет сквозь рассыпанное на полу заводское оборудование. снова вскакивает в разбитые окна, цепляясь за остатки стекол. синяя рубашка мелькает в проходах, большими мужскими шагами китову обгоняя, а соня хитрее (лисьи гены никакими проблемами не задавишь) — разбивает стекла, влетая в них с двух ног, скорачивая путь. соня прыгает в очередное окно, останавливаясь прямо перед береговым. тот замирает, весь в ссадинах и пыли, а у китовой мир перед глазами плыть начинает. ноги ватные, взведённый пистолет трусится, будто неподъёмный. китова опускает взгляд вниз, а у неё в ноге шприц сверкает. когда в прыжках падала, видимо, заразу и подцепила. соню ведёт. во рту скапливается кислота, в носу роиться говяжий смрад (у китовой по ногам роятся фантомные мурашки, а это первый её признак обморока). китова поднимает руку с пистолетом и стреляет прямо между глазами-бусинками. соня проходит несколько шагов, по направлению к запаху, заглядывает за стол, крадясь трясущимися ногами, и поступает на что-то мягкое. разлагающееся жаренное человеческое тело пахнет говядиной. на обглоданной голове девушки сверкает подпаленная бижутерия. соня чувствует кислую позолоту украшения, и кровь фонтаном хлыщет у неё изо рта вместо рвоты. китова кашляет, лёгкие по всему рту собирая.

9

когда группа захвата приезжает к складу, становится поздно. воеводин залетает в твороженное крыло, по шприцам проезжаясь. китова сжимает потные ладони, передвигая ватными ногами, цепляется кофтой за край стола и давится рвотой. олег ищет. петляет сквозь проходы, стекло пинает и слышит запах. тот, которым пахнут только трупы. к олегу подключаются оперативники и они вместе следуют следам и рыжей шерсти. и они находят китову. и воеводин чувствует, как ребра ломают лёгкие. соня сидит, как берёза к земле клонится и всем нутром трусится, как щенок под градом. воеводин подлетает к ней, в плечи впивается и чувствует в них лихорадочную дрожь. даже власова на долгую секунду замирает. плюёт на все, что до этого было, к китову кидается, пытаясь на ноги поставить. и тогда воеводин замечает шприц. у него в груди замирает испуганный вскрик.

10

китова переживает три клинических смерти за два часа. воеводину страшно, и злится он тоже страшно за всё: за отношение к бедовой соне, за все презрительные взгляды, за все попытки её со света стравить. но китова ведь полиуретан; самый сильный в мире сплав; самое раскалённое в мире железо. соня живучая, изворотливая, выживет обязательно, чтоб хотя бы с ним на выездах ссориться (олегу так хочется в это верить). воеводин видит, как вторая волна ряби по фэсу проходится. как прячут стыдливо глаза, как антонова с тукаевым каждые пол часа отчёты с больницы запрашивают, как пустеет в траурном вое буфет. и опять появляется тень неуловимая опера-лиса в стенах здания. будто забыли все, как отвратительно себя вели все самые худшие для олега пол года. воеводин ужасно злится, что ради хорошего отношения соне пришлось проходить через это.

11

соню выписали неделю назад. фэс все ещё скромно молчит и весь добреет к китовой. а китова меняется. наверное, с того света без изменений выйти невозможно. олег видит, как обрастает подшёрстком сонина лисья шуба: всё чёрнотой искрится, жёсткостью колется. и плевать уже китовой будто на все взгляды, немые упрёки. пока китова и воеводин на вызовы не ездят, только на допросах участвуют. и олегу даже становится смешно, что не вызывают их обоих: будто смирились с их клубком, больной компанией, приняли за данность. соня с этого открыто в смехе скалится, голову задирая, и олегу наконец так хорошо, что сердце щемит. соня волосами встряхивает, и волосы её тянутся, как ленты атласные, гладкие и током от своей гладкости заливающиеся. и нет в соне и части той школьницы, что была лет десять назад. затравленной, страшно несчастной. соня олеговы парадигмы рвёт, каблуками как скальпелем вспарывая. воеводин к ней трётся, как кот мартовский, и китова смеётся, понимая, что тандем лис-кот звучит неплохо. воеводин плечи сонины целует, а потом яд отхаркивает вместе с блёстками. мелкими, красными, винными. будто рубин в крошку кровавую разбили и в кожу самую китовскую впитали, глянцевую, раскалённую. и кажется в переливе ночного света воеводину, что волосы сонины — гранат спелый, красный в соку, ариэль в темнистом шторме. смотрит китова, а вместо глаз её — вишни спелые, черноватые в мякоти открытой, в сердцевине самой страшной; глаза у китовой по щекам стекают, а олег языком шершавым слизывает, во рту вкусом сладким отправляясь. олег искренне радуется, когда китова говорит, что у неё наконец всё хорошо.